Work Text:
За окном барабанит дождь; тяжёлые капли мерно стучат по откосу, отбивая причудливый ритм. Где-то вдалеке шуршат шинами по асфальту машины, и этот шум мягко вплетается в опостылевшую, но умиротворяющую осеннюю атмосферу.
В кофейне тепло и светло: жёлтый свет от новомодных, причудливо вытянутых лампочек в низко опущенных к столикам плафонах пляшет бликами на фарфоре изысканных чашечек. Густой аромат кофе окутывает тяжёлым, но уютным одеялом. Такие модные места всегда до отказа наполнены молодёжью, и ровный гул их взбудораженных голосов заглушает медитативную музыку, льющуюся из колонок.
Летом на этой пешеходной улице всегда много людей. Осенью, пасмурным октябрьским днём, — гораздо меньше, что позволяет услышать и струящуюся музыку, и стучащие по откосу капли дождя.
На столик, тихо звякнув ложкой о блюдце, ставят чашку. Мягкий, слегка молочный аромат свидетельствует о том, что в этой кофейне знают толк в чае. В конце концов, он никогда не понимал терпкую, бодрящую крепость кофе.
— Всё смотришь в окно? — мягкий, с едва различимым укором тон раздаётся над головой. — Пора бы уже зайти туда, не считаешь?
Ишикиримару дёргается, резко отпрянув в сторону. Рука неловко задевает стоящую перед ним чашку — чай попадает и на блюдце, и на руку.
— Брат… — сконфуженно произносит Ишикиримару, благодарно приняв протянутую салфетку. Миказуки садится напротив и испытующе улыбается, бросив взгляд в окно.
Несмотря на серую хмарь и затяжной дождь, стекло не запотело, и через него открывается вид на цветочный магазин напротив. В окнах горит уютный свет; на выступающую эркером витрину молодой человек тщательно расставляет осенние композиции. Воображение само дорисовывает острый, немного влажный, густой аромат хризантем и зелёных, сочных стеблей и едва пробивающийся через них ненавязчивый, сладковатый запах гвоздик. Возможно, молодой человек улыбается: из кофейни не разглядеть. Наверное, улыбается, ведь его движения, наполненные грацией и осторожностью, лёгкие и свободные. Ишикиримару слышит рядом вздох и мягкий смешок.
— Чай остынет.
Скорее всего, Миказуки хотел сказать что-то другое, но выбрал не давить и дать время обдумать ответ.
— Мне достаточно просто смотреть.
Ишикиримару удручённо улыбается: он высокий и неловкий, как медведь. В заставленном цветами магазинчике он наверняка что-нибудь разобьёт. Да и… что ему там делать? Он совершенно не умеет общаться с людьми, и тяжёлый период в жизни только усугубил его неловкость. В храме от него не требовалась витиеватая многословность, а в больнице он общается в основном с детьми, с которыми не в пример легче найти общий язык.
— Мне много сил потребовалось, чтобы ты снова захотел посмотреть на жизнь, — как-то обречённо улыбается Миказуки, пригубив чай. На его лице отражается умиротворённое блаженство, но взгляд остаётся серьёзным, мудрым. — И некоторые вещи ты сможешь увидеть, отдалившись от них на несколько шагов, а некоторые — подойдя вплотную.
— Я понимаю, брат.
Дождь, подхваченный ветром, начинает лупить по окнам, и цветочный магазинчик через дорогу смазывается в потёках капель на стекле. Чашка греет крупные, сильные ладони; проигрыватель замолкает, и становится странно тихо. Миказуки смакует едва уловимую терпкость чая: брови чуть приподнимаются, тёмно-серые, напоминающие грозовые тучи глаза слегка сощурены.
— Думаю, октябрьские розы были бы уместны в твоей гостиной.
Ишикиримару мелко вздрагивает от неожиданности: брат смотрит на него пристально, абсолютно нечитаемым взглядом.
Они выходят из кофейни спустя четверть часа: сильный порыв ветра швыряет в них промозглую сырость, обрывая с ветвей пёстрые листья. Ишикиримару приподнимает ворот пальто; между лопаток ложится ладонь и уверенно толкает вперёд. У него не остаётся выбора, кроме как пересечь узкую улицу и открыть дверь цветочного напротив. Тихо, мелодично звенит колокольчик. Внутри действительно немного места, и Ишикиримару замирает на пороге, не решаясь пройти глубже: повсюду вазоны с цветами, горшки и на хлипких с виду подставках громоздятся красивые цветочные композиции. Ароматы хризантем и лилий кружат голову, наползают со всех сторон. Льётся ненавязчивая музыка, в глубине магазина, у окна, стоят плетёное кресло и приземистый столик, на котором дымится большая глиняная кружка. Из подсобки выходит молодой человек, и его губы растягиваются в приятной, с хитринкой, улыбке.
— Чем могу помочь?
— Букет… октябрьских роз, — спохватившись, отвечает Ишикиримару, неловко улыбнувшись в ответ. Он оборачивается: в магазине, кроме него, никого нет. Миказуки, вероятно, уже давно растворился в осеннем дожде.
— Вас интересует конкретный букет или…
— На ваш вкус.
Молодой человек кивает, и его улыбка становится ярче. Густая чёлка закрывает один глаз, забранные в высокий хвост волосы струятся по плечам, словно шёлковые нити. Красивый. Пока ему сноровисто собирают букет, Ишикиримару с интересом озирается, сделав неуверенный шаг внутрь. Почти сразу он задевает рукой какую-то подставку, и юноша поднимает взгляд на шум: светло-жёлтый глаз напоминает свет полной низкой летней луны.
— Простите.
— Вы не пострадали? Здесь так тесно…
— Со мной всё в порядке, и с цветами вроде тоже.
Молодой человек приглушённо смеётся, прикрыв рот рукавом пушистого кардигана. Ишикиримару неуверенно улыбается в ответ: не может не улыбнуться. Он никогда раньше не встречал человека, с которым не нужно было бы поддерживать разговор. Тишина между ними ненавязчивая, уютная, чем-то схожая с умиротворяющей тишиной в храме. Там Ишикиримару чувствовал себя ещё более к месту, но стремление помогать людям, особенно детям, вынудило вновь сменить одежды синтоистского священнослужителя на белый халат, и с тех пор ему уже не было комфортно. Даже с Миказуки: брат настаивал на общении с людьми…
— Готово.
Приятный баритон вытаскивает из сумбурных мыслей. Оказывается, молодой человек подошёл уже почти вплотную, держа на сгибе локтя красивый букет. Как же ему идут цветы… Такой… потрясающий в них, завораживающий… Букет нежных роз, источающий сладковатый, манящий аромат, оказывается в руках Ишикиримару, и сейчас он понимает, насколько флорист миниатюрный, и от этого становится ещё более неловко.
— Сколько с меня?
— У вас красивые глаза. Напоминают фиалки, — неожиданно произносит молодой человек. У Ишикиримару на щеках выступает краска, он быстро опускает голову. Взгляд выхватывает бейджик на форменном синем, расшитом золотистыми ветвями плакучей ивы фартуке. «Никкари». Даже имя красивое.
— Спасибо…
— Простите, я сейчас пробью букет, — спохватившись, Никкари отступает за стойку со старомодным кассовым аппаратом. В тёплом жёлтом свете ламп, облачённых в обтянутые шёлком абажуры, на его острые скулы и щёки веером ложится тень от ресниц; по плечу струятся пряди волос. Ишикиримару сжимает букет, подойдя ближе к кассе.
Брат был прав: некоторые вещи можно увидеть, лишь оказавшись вблизи. Например, эти красивую, завораживающую улыбку, испытующий прищур светло-жёлтых глаз. Или нежные бутоны роз в руках.
— Приходите ещё, — получив деньги, напутствует Никкари, вскинувшись, глядя в глаза прямо, уверенно, и Ишикиримару в ответ невнятно кивает, добродушно улыбнувшись.
Хлопает входная дверь — звенит колокольчик, и тепло, густой аромат влажных хризантем, тихий скрип иглы по виниловой пластинке остаются позади. В лицо ударяет порыв холодного октябрьского ветра, светло-серые облака проносятся над головой. В разлившиеся под ногами неглубокие лужи, словно парусники, опускаются резные красные листья клёнов. Мимо пробегает, укрывшись куполом зонта, одетая в тёмное женщина, и это возвращает в шумную реальность, полную громоздких многоэтажек, гудящих машин и толп спешащих прохожих. Розы намокают от холодных, хлёстких капель, и Ишикиримару нехотя ускоряет шаг, ныряя из тихой пешеходной улицы в водоворот человеческих жизней и событий.
*
Цветы дома уже подвяли — подмечает Ишикиримару, вернувшись с работы. Пальто, уставшее от затяжного октябрьского дождя, находит место на вешалке. Сумрак осеннего вечера разбивается о загоревшийся в гостиной свет, и Ишикиримару сначала идёт ставить чайник на кухню, а затем возвращается и, сев на диван, долго смотрит на букет роз. В доме оглушительно тихо; или это в больнице слишком давяще шумно? В храме его жизнь протекала размеренно, плавно и люди не мешали созерцанию. А с некоторых пор он сам стал частью суеты.
Пальцы тянутся коснуться гладких лепестков, и те нежно щекочут кожу. Громко свистит чайник на кухне, и, вздрогнув от неожиданности, Ишикиримару поднимается с места и идёт заваривать чай. Горьковатый аромат жасмина, паром поднимающийся над чашкой, щекочет нос. За окном уже сгущаются сумерки, но будто бы исподволь: огни большого города не дают небу наполниться тьмой. Ветер швыряет в окна безжалостные капли дождя.
Ишикиримару колеблется с четверть часа и, отпив порядком остывший чай, всё же решается вернуться на людные улицы. Пальто тяжестью ложится на плечи, и муторная усталость давит на них с новой силой. Мимо проносятся, ослепляя ярким светом фар, машины, окатывая нерасторопных, таких как Ишикиримару, прохожих. Люди под куполами зонтов совершенно не замечают горящего в обрамлении фонарей пожарища листвы над головами. Голоса смазываются в нестройный гул — как же всё-таки непривычно быть в людской реке, хочется сделать пару шагов назад, выйти из бурного течения, как он уже сделал однажды, и наблюдать со стороны. Ишикиримару, мотнув головой, продолжает неспешный путь вдоль проезжей части. Уже подойдя к тихой пешеходной улице, он по тёмным провалам витрин понимает, что не имеет ни малейшего представления о часах работы цветочного магазина. Видимо, ему придётся вернуться ни с чем — он постоянно забывает о том, что окружающие, в отличие от него, проживают свои жизни, и тихий, с испытующим прищуром Никкари едва ли является исключением.
В кофейне горит свет; в магазинчике — нет.
Ишикиримару долго смотрит на дверь: часов работы нигде не указано. Ну что ж… он уже разворачивается, чтобы отправиться в обратный путь, и видит перед собой невысокого, закутанного в пушистый шарф Никкари. В одной его руке старомодный зонт-трость, в другой — белый стаканчик.
Какое-то время они молчат.
— Подержите мой кофе: я найду ключи.
Ишикиримару сначала забирает из рук обжигающе-горячий стаканчик, пряно пахнущий смесью специй, а затем его замёрзшие до онемения пальцы смыкаются на ручке зонта. Никкари довольно долго возится с ключами, толкает дверь. Та отзывается мелодичным звоном колокольчика.
— Проходите.
Никкари забирает стаканчик с кофе, делает большой глоток. Ладонь шарит по стене, и в ярком, тёплом свете Ишикиримару видит на его губах приятную улыбку.
— Прошлый букет пришёлся вам по вкусу?
— Да… очень красивый.
— Проходите, не стойте в дверях. Могу сделать вам чай: время довольно позднее…
Никкари ставит пластинку, тщательно выверив, опускает тонарм. Магазинчик наполняют умиротворяющие звуки фортепиано. Ишикиримару, остановившись у плетёного кресла, запоздало оборачивается, не зная, что сказать, но определённо собираясь принести извинения за испорченный вечер, но Никкари уже растворился где-то в подсобке, оставив дымящийся стаканчик на стойке с кассой. По окну размазывается потёками усиливающийся дождь — вода бликует от фонарей на улице, напоминая мелкие огоньки фейерверка. Здесь так тихо; мимо пробегают редкие прохожие. Озябшие пальцы медленно отогреваются, и сейчас, стоя у окна, отделённый им от оживлённого города, Ишикиримару понимает, насколько он устал.
— Присаживайтесь, — мягкий, как кошачья лапка, голос не пугает, почему-то кажется, что только так и правильно.
— Я… думал, вы ещё открыты. Простите.
— Ничего страшного, я забыл повесить табличку на дверь, так что можно считать удачей встретить вас сегодня. Я сделал чай.
Ишикиримару снимает пальто и, пристроив промокший драп на спинке, опускается в плетёное кресло. Ему подают большую глиняную кружку — губы, дрогнув, расползаются в улыбке. Горьковатый аромат жасмина, поднимающийся от чая, щекочет нос.
— Как насчёт хризантем?
— Звучит чудесно.
*
Сырой октябрь сменяется ещё более промозглым ноябрём.
Череда букетов в гостиной — один за другим, и каждая последующая композиция становится всё ярче и пленительней, резко контрастируя с оскудневающим с каждым днём пейзажем закованной в цементную клеть природы. Низкие серые облака лишь изредка истаивают, уступая слепящему, яркому солнцу на светло-голубом, почти белёсом, небе. Каждый день холоднее и короче предыдущего. Изо рта вырывается сизое облачко пара, быстро развеивается на морозном воздухе. Гудят машины, шелестит толпа прохожих — кто-то искренне звонко смеётся, и сидящая на мусорном баке ворона заполошно срывается с места, возмущённо каркая.
Уши мёрзнут — Ишикиримару добродушно, нелепо улыбается, проходя мимо. Ему никогда не доставало смелости влиться в бурный людской поток: слишком выделяющийся, слишком высокий, слишком склонный к созерцанию. Золотой луч солнца скользит по щеке, едва согревая; кусачий ветер впивается в ладони, несмотря на плотную ткань перчаток. Высокие, белёсые облака стремительно несутся по небосводу — то и дело на лицо падает тень. А затем вновь выходит солнце, бликует от покрытых тонкой корочкой наледи луж. Трава и редкие листья изрезаны узорами инея; мимо, громко топоча, проносятся школьники, опаздывающие на уроки. Под ногой с громким хрустом ломается лёд; сигналит ярко-красный старенький автомобиль. Ишикиримару наблюдает за этим, неторопливо шагая на работу, и с губ не сходит улыбка. Как по-другому, оживлённо в сравнении с храмом — город дышит, гудит, возмущается, и природа, погрязшая в цементе и бетоне, увядает, готовясь уснуть на долгую зиму, но люди продолжают спешить, шуметь. Меняться. Как меняются цветочные композиции в вазе в гостиной, на кухне и в спальне. Люди продолжают жить свои смешные суетливые жизни, пробиваются к свету, как ростки сочной травы разбивают бетон и плитку. Встречаются и расходятся; радуются и ссорятся. И этот бурный поток уносит Ишикиримару всё дальше от берегов, швыряет о каменные пороги, крутит, то и дело окатывая ледяными волнами поздней осени.
Но он… больше не пугает.
Дома покой, и мëртвая тишина более не отстраняет его от мира. Умиротворение скрашено яркими букетами: на кухне стоят яркие (где только достали? На Хоккайдо же так холодно) соцветия голубых и розовых гортензий, в спальне — свечи ирисов, а в гостиной — сменившие оранжевые целомудренно-белые хризантемы. На работе же он больше не испытывает холодящее чувство неуместности. В обед они с Хасэбэ обязательно обсудят новый роман Мураками. Возможно, к ним присоединится пациент из травматологического отделения, недовольный резким ростом цен в магазинах, — Мицутадэ-сан. Они опять будут спорить с Хасэбэ, и Ишикиримару никогда не знает наверняка, на какую тему они затеют дискуссию, кто выйдет из неё победителем. Однако за ними увлекательно наблюдать, и в то же время он сам остаётся до странности вовлечённым. Будто жизнь наконец перестала проходить мимо, будто он больше не одинокий созерцатель. Такое необычное чувство разливает в Ишикиримару другое умиротворение, уверенно пульсирующее в венах. Сейчас к нему наверняка придёт Ичиго с очередным бедовым младшим братом… череда капризных из-за болезней детей и взволнованных родителей вечером сменится… сердце предательски обмирает в сладостном томлении.
Вечером он уже по сложившейся традиции придёт в цветочный магазин и будет до закрытия ни о чём беседовать с Никкари-саном. Ишикиримару опять принесёт ему тыквенный пряный латте, а взамен получит ароматный жасминовый чай — обмен, ставший для них приятной традицией. Может, он продолжит рассказывать о ритуалах очищения; может, и с ним обсудит новый роман Мураками. Может, будет уютно молчать, наблюдая за тем, как изящные кисти ловко подрезают стебли цветов, как в тёплом жёлтом свете под музыку Шопена, льющуюся из проигрывателя, на его лицо лягут тени, а длинные, гладкие волосы, забранные в хвост, подобно нитям шёлка будут стекать по его плечам.
Может, он опять, забирая отменно составленный букет, задержит свою руку на чужой прохладной кисти.
Ишикиримару останавливается посреди дороги: спешащие по своим делам прохожие обтекают его, как бурные воды обтекают одинокий, отвесный утёс.
«...Некоторые вещи ты сможешь увидеть, отдалившись от них на несколько шагов, а некоторые — подойдя вплотную».
На некоторые вещи, оказывается, так унизительно мало просто смотреть. Даже вблизи. Некоторых вещей отчаянно хочется коснуться. От этого ощущения фантомно сводит пальцы, а сердце готово проломить ставшую слишком тесной клеть. От него задыхаешься, не можешь уснуть по ночам, и вместе с тем едва ли в жизни есть более сладкое, желанное чувство. Даже если оно принесёт острую, жалящую боль, разрывающую всё естество на части, как всегда было от общения с людьми. Ведь невозможно просто созерцать, людям нужно больше и другое. И каждый раз в жизни Ишикиримару это заканчивается разочарованием. Как было с работой несколько лет назад, когда ему было до невозможного мучительно оттого, что он не может помочь всем, что страдания детей преследуют его за смежёнными веками. Тогда он больше не смог выносить быть рядом с людьми, предпочёл сбежать — отрешиться от мирского, от общения, близости и боли, которые они приносят. Но вот сейчас он стоит посреди человеческого моря, поймав себя на том, что больше всего на свете ему хочется свернуть направо, быстрым шагом, каким ходят спешащие прохожие, пересечь несколько кварталов и оказаться на тихой пешеходной улице, зайти в кофейню, купить стаканчик пряного тыквенного латте и отдать его уютному, с испытующими, с лукавинкой, улыбками Никкари, коснуться его изящных рук, поймать шелковистые пряди и приникнуть к кончикам губами.
Ишикиримару отчётливо чувствует, как быстро-быстро бьётся сердце, как в нём разливается доселе неизвестное, сложное, пугающее чувство; щёки удушливо окатывает волной румянца. Тотчас хочется сбежать, выйти из водоворота страстей, отрешиться, отступить. И он действительно медленно пятится; дыхание взволнованно сбивается. Солнце над головой заходит за облака, и на лицо падает мрачная тень. Студёный ветер пронизывает до костей; кто-то задевает его плечо. С облетевшей ветви над головой с сиплым карканьем срывается ворона.
— Ишикиримару-доно?
Знакомый до мелких мурашек голос заставляет крупно вздрогнуть, судорожно обернуться. За его спиной стоит закутанный в пушистый шарф и теплое пальто Никкари. В его взгляде мелькает странное волнение, и сердце окатывает новой горячей волной, от неё щёки пылают киноварью. Солнце выходит из-за облаков, ложится едва уловимым теплом на щёку. Не скрытый чёлкой светло-жёлтый глаз Никкари будто вбирает свет и становится похожим на полную августовскую луну.
— Какая удача, — наконец произносит он, непринуждённо улыбнувшись, — обычно я хожу другой дорогой. Я задерживаю вас?
— Нет, — помедлив, качает головой Ишикиримару, заворожённо рассматривая алые от мороза скулы Никкари. Всё же он так плохо переносит холода… Губы против воли растягиваются в добродушной улыбке. — У меня ещё есть время перед работой. Могу я… угостить вас кофе, Никкари-сан?
— Наша встреча — действительно большая удача, — замечает Никкари, привычно прикрыв кокетливую улыбку рукавом. Какой же он… красивый. Ветер ерошит длинные шелковистые пряди, густую чёлку, и за ней виден глаз цвета киновари. Красивый. Несмотря ни на что, красивый. — Какой букет вы хотите в этот раз, Ишикиримару-доно?
— Как всегда: на ваше усмотрение, Никкари-сан.
— Даже если это будут алые розы, Ишикиримару-доно?
Ишикиримару вспыхивает ярким румянцем и наконец приглашающе протягивает ладонь. В неё вкладывают ледяную изящную кисть. Никкари уверенно ведёт за собой; он едва достигает его плеча, и даже это заставляет сердце разбиваться о рёбра в сладкой муке. Ишикиримару подстраивается под целеустремлённый лёгкий шаг, прячет сцепленные ладони в карман пальто. Никкари в ответ дарит испытующую улыбку; какой же он завораживающе красивый в солнечном свете.
Ему ещё не ведомо, что вечером этот благодушный, немного неловкий Ишикиримару-доно помимо привычного стаканчика кофе вручит тщательно составленный букет пылких бордовых роз, мягко поцелуюет узкую ладонь, и он навсегда утонет в фиалковых глазах, полных трепетного восхищения, таких пленительно-глубоких, в которых он сам хотел утонуть с самой первой их случайной встречи.