Archive of Our Own ^beta

Детский отдел и всегда полупустую полку со сладостями Минхо велено охранять как зеницу ока. Он запрятан в самый дальний угол от прилавка прямо напротив стекольной стены, и даже у обычных прохожих обзора на бобы Гарри Поттера за баснословные деньги больше, чем у самого Минхо. Ему на это не то чтобы не всё равно: даже если очередной школьник и попытается утянуть какой-нибудь мармеладный глаз, ему всё равно придётся пройти мимо кассы, а затем и мимо противокражной системы. Но следить и за глазами, и за школьниками всё равно нужно. Хотя бы для вида и избежания вычетов из зарплаты.

И Минхо ради приличия даже прогуливается раз в какое-то неопределённое время (смотря на сколько затянется очередная сюжетная арка в BL манхве, открытой вообще-то просто в ожидании главы более значимой для его одинокой души) по периметру магазина, лениво добредает до стеллажа с перепутанными книжками про Майнкрафт, букварями и учебниками начальной школы. Среди них всегда находится пара пачек дорогущего и вместе с тем совершенно безвкусного мармелада. Минхо неряшливо подтягивает книги из почти унизительно лежачего положения в прямо-таки деловое-стоячее, ровняет стопки тонких тетрадей на соседней полке и подбирает разбросанные сладости. Периодически возвращается взглядом к кассе, шарит по просветам между рядами стеллажей в поиске цветастых голов сотрудников. Сегодня за прилавком очень воодушевлённо (наверняка в одном наушнике и с очередным сёдзе аниме на телефоне) скучает Феликс. Значит, Минхо можно прогуляться подальше.

Он знающе проскальзывает между почти одинаковыми полками со всякой дребеденью, уже не вздрагивает перед новыми, но от этого не менее кошмарными «бестселлерами», выставленными на отдельные крошечные полочки, едва торчащие из выбеленных колонн-подпорок для потолка. Привычное множество книг теперь не рябит всеми цветами радуги перед глазами и не топит внутри радостным энтузиазмом: как бы хорошо было прочитать их все! или хотя бы те, что Минхо интересны; за полгода работы в книжном мозг Минхо переучился вместо воодушевления от одного только звучания знакомых, потому что затёртых на корешках домашних книг, фамилий испытывать серое огорчение: Кафку только-только завезли — придётся искать на складе.

Но в целом работа здесь неплохая: приятный коллектив, состоящий из почти таких же страдающих студентов-бедняков; хороший интернет и низкая посещаемость по будням. Хорошо, что в выходные у Минхо выпадает всего одна смена. Конечно, приходится таскать и расставлять книги по какому-то совершенно неизвестному принципу «беспроигрышной красивости», о котором так часто упоминает Феликс (а после со знающим видом пихает гайд о строительстве в Майнкрафт прямо между сборниками сказок для пятилеток), протирать полки и ковыряться в бесконечных таблицах. Жонглирования цифрами Минхо и в школе хватало, но он не жалуется. Даже со всеми этими «конечно» и «приходится» ему почему-то здесь нравится. Атмосфера здесь какая-то прямо спокойная — и вместе с тем бесконечно приятная.

И такой же она остаётся ровно до момента, пока в магазин не заваливается толпа младшеклассников. Минхо со вздохом уступает нагретое и подмятое специально под его зад кресло Феликсу — тот довольно тянет губы в широченной улыбке и расплывается в нём под уничижительным взглядом Минхо. Минхо всё понимает: вчера была пятница и часам к шести вечера Феликс находил тысячу шагов, пока приглядывал за голодными до плюшевых игрушек и бесполезной канцелярии школьниками — по крайней мере так сказали его часы (или хитрость). У Минхо часов нет, а работать всё равно надо — иначе за украденную ручку-морковку расплачиваться придётся как за несостоявшийся кредит за обучение в универе. В смысле с божьей помощью.

Школьники продвигаются по магазину неохотно ворочающейся гусеницей, мечутся на развилке: с одной стороны гора плюшевых игрушек, с другой — всякие приблуды для рукоделия и милейшая канцелярия. В итоге гусеница распадается на несколько гусениц поменьше, и у Минхо разбегаются глаза, когда он пытается проследить за всеми одновременно.

Дети тискают плюшевых котов (Минхо им даже завидует (детям, в смысле)), выбирают лучшую колбочку со слаймом, чтобы та была заполнена почти до краёв, ссорятся из-за какой-то канцелярской мелочи и галдят. Громко и долго. Минхо бросает умоляющий взгляд в сторону кассы и ожидаемо врезается немым криком о помощи в светлую, почти что белую полосу пробора прямо посередине головы Феликса. Его прищуренный глаз высовывается из-за прилавка всего на мгновение — его вполне хватает, чтобы Минхо понял, что тот смотрит какую-то совершенно бессмысленную мерзость. Видимо, сёдзе аниме уже закончилось.

Минхо обречённо отворачивается обратно к школьникам. Один из мальчиков находит коробку с какой-то новой карточной игрой, от которой визжали все феликсоподобные сотрудники, и рассматривает её огромными от восторга глазами. Когда Минхо замечает очередную брошенную где попало книгу, между рядами со всякой цветастой мелочью и учебниками для всё той же началки наступает неестественная тишина. Он едва не хватается за сердце.

— Офигеть, сорок тысяч!

— Там есть эта карта!

— Мне сегодня карманных не хватит…

— Я попрошу на день рождения!

Пухлые и косые лица засвечиваются таким искрящимся восторгом, что Минхо даже хихикает. Они, дети, обступив своего, видимо, предводителя со всех сторон, завороженно слушают, как громко перекатываются внутренности упаковки: что-то едва слышно, а что-то — позвякивая друг о друга особенно явно.

Уходят они спустя что-то около получаса: носятся с этой коробкой по всему магазину, случайно забредают в раздел психологии и, громко хихикая над непонятными названиями, выруливают к кассе. А затем оплачивают одну-единственную линейку с котиком над чётко прорисованным нулём. Феликс им улыбается и даже предлагает пакет. Минхо уносится в обратную сторону по их маршруту и обнаруживает ту самую коробку запиханной поверх его любимого издания Агаты Кристи. Видимо, пытались спрятать — Минхо знает, потому что и сам так делал, когда надеялся попозже вернуться за выпуском любимого журнала с печатной манхвой на последних страницах. Жаль только, что так ни разу и не дошёл.

После этих детей приходят следующие, сразу за ними — неправильно радостные для своего возраста подростки, а после них — ещё какие-то другие младшеклассники с родителями, уже гораздо менее бесячие, и Минхо расслабляется. Иногда позволяет себе даже порассматривать любимые полки с любимыми сериями книг. Обложки у них красивущие — цвета неяркие, шрифт у надписей мягкий, а бумага плотная, такая приятная на ощупь, что Минхо целыми днями только и гладил бы лоснящиеся шёлком страницы. В общем, мечта, а не книги. Если не учитывать то, что все выпущенные в этой серии произведения Минхо уже читал, и, конечно, количество нулей на их ценниках.

Рабочий день тянется спутанными минутами и строчками — новая глава так горячо любимой Минхо манхвы выходит под конец смены, и тот почти урывает себе лишние мгновения ничегонеделания только ради очередной гейской драмы, спрятанной за пониженой яркостью экрана почти севшего телефона. Феликс вырывает его из самого пекла разбирательств, чтобы в четыре ноги обойти магазин, и Минхо неохотно выползает из-за высокого прилавка. А затем сдерживается, чтобы не застонать вслух: какие-то из детей (Минхо почти уверен, что предпредпоследние) перепутали кучу маленьких блокнотиков с кучей маленьких кошелёчков и украсили это всё ворохом замазок и ластиков сверху. Просто кошмар. И куда он смотрел?

Минхо возится с этой мелочёвкой ещё какое-то время, отпускает допроверявшего свою половину Феликса и только потом сам начинает обход. Манхва остаётся почти нетронутой даже после спуска в метро.

В вагоне ужасная толкучка и месиво из запахов и звуков. Минхо утыкается в самый угол и прикрывает глаза. В наушниках баюкает Лана Дель Рэй, справа к нему жмётся какой-то вонючий, уже почти спящий мужик, а в глубине сумки горящим кирпичом печет бок телефон с недочитанной манхвой. Минхо вспоминает о ней, только чтобы не так сосредотачиваться на окружающем его кошмаре, и прокручивает в голове весь сюжет от начала до конца. Последние события вспоминаются редкими, но ужасно красивыми фреймами с главным героем и пустыми репликами. Он даже почти не расстраивается…

Потому что расстроиться он успевает чуть позже — когда витиеватыми ниточками обрывочных мыслей доползает до своей незаконченной домашки для подготовительных курсов при универе и ученическим непридуманным тестам на past simple. Смазанный сюжет манхвы замывается гораздо более ясной тревогой.

Но последнюю главу Минхо всё-таки дочитывает. Правда, только на следующий день. Смена тогда выдаётся до ужаса спокойная — ни тебе кричащих детей, ни вонючих подростков. Только редкие бабушки, работники соседних магазинов и Феликс со своим сёдзе аниме. Новая сюжетная линия манхвы обрывается на самом начале и настолько не оправдывает ожиданий Минхо, что он пристаёт к Феликсу чисто из вредности. Если ему неинтересно, то почему Феликсу должно быть наоборот?

— Ну что она, ещё долго морозиться будет? — спрашивает Минхо, заглядывая через его плечо в экран телефона. Цветастая картинка крошится на осколки побитого защитного стекла, верхний правый угол целиком укрывается за потёртым пластырем, перетягивающим заднюю панель, торец и немного даже фронтальную камеру.

Феликс оглядывается на него глазами, полными непонимания. Вытягивает наушник из левого уха.

— А?

— Неделю назад она отказала ему, потому что боялась. — Феликс кивает. — А сейчас что?

Он задумчиво хмурит брови. Его ресницы соединяются друг с другом в пышные кисточки. Минхо нетерпеливо переваливается весом на другую ногу.

— У них на работе сокращение. Она боится, что его уволят.

Минхо понимающе кивает.

— А они уже вместе, что ли?

— Не, — небрежно бросает Феликс и пихает наушник обратно в ухо. — Пока только думают друг о друге.

Минхо тяжело вздыхает.

— Ну и чушь же собачья.

Все оставшиеся перерывы в тот день Минхо проводит у Феликса за плечом, удостоившийся чести слушать любовные разборки хотя бы одним ухом, а во время осмотра магазина после смены выслушивает подробный пересказ предыдущего сезона. Феликс посвящает его в эту «невероятно интересную историю только-только зарождающейся любви» с таким энтузиазмом, что Минхо сам невольно вовлекается в совершенно глупые по его мнению переживания. А затем досматривает оставшиеся серии сезона за один вечер. 

Следующей своей смены он ждёт с непривычным нетерпением и два дня выходных елозит пальцем над окошком диалога с Феликсом в Какао. И смотрит параллельно с этим уже следующий, последний сезон этого нуднейшего сёдзе в перерывах между занятиями с учениками. Past simple они берут замечательно.

В магазин Минхо приходит страшно довольный и готовый ругаться на то, какую нудятину смотрит Феликс. Он проверяет уведомления на Нэйвере и долго всматривается в пустые коридоры торгового центра. Возмущения глупостью главных героев вертятся на языке слишком долго — так, что Минхо уже невтерпёж: он чувствует, как взрывается внутри фейерверками от одного только вида Феликса в дверях магазина. Он дожидается его у кассы, ловит взгляд своим и почти перебивает хриплое «привет»:

— Наруми такая бесячая!

Феликс ошарашенно хлопает почему-то уставшими глазами. Скидывает с головы капюшон худи, вжикает молнией. Неопределённо качнув головой, уходит в подсобку. Минхо прослеживает за ним взглядом до самой двери и вздыхает — почему-то расстроенно.

Минхо пробует снова спустя какое-то время. Феликс рассеянно бродит между рядами с классикой и психологией, однажды даже добирается до уголка с детскими книжками (видимо, пропускает нужный поворот в особой задумчивости) и в целом выглядит не как человек, готовый обсуждать проблемы нарисованных анимешек. Но Минхо всё равно подкрадывается к нему, пока тот рассматривает ручки с котиками на колпачках, и сбивает все мысли о всё ещё дурацкой Наруми в кучу.

— Я посмотрел за эти выходные полтора сезона. Наруми всё ещё дура.

Феликс недовольно хмурится.

— Это ещё почему?

— Ну, — Минхо задумчиво дует губы; внимание приятно гладит плечи, — она никак не скажет Хиротаке, что любит его, хотя он за это время уже умудрился уволитьс…

Феликс вскрикивает так громко, что Минхо передёргивает как от снега за шиворот. Его грозный голос разваливается звуками по всему магазину.

— Не спойлери! Я не смотрел дальше той серии!

Минхо не сдерживается и удивлённо пучит глаза.

— Ты? Не смотрел?

Феликс обиженно дуется. Показательно отворачивается, тянет в руки первую попавшуюся ручку из стаканчика прямо под носом. Ласково гладит ярко-жёлтый банан вместо её колпачка.

— Ты прожужжал мне все уши об этой херне и сам не удосужился посмотреть, чем закончится та арка с сокращением?

— Сайт, на котором я смотрю аниме, сломался ещё в субботу.

Минхо непонимающе моргает.

— Сегодня вторник.

Феликс выразительно кивает.

— Ну вот именно!

Он затихает, видимо, и правда расстроенный, и Минхо ещё какое-то время вертит его слова в голове. Всё как-то слишком просто — что-то не сходится.

— И что, — осторожно начинает он, — ты не смог зайти на другой сайт?

Феликс скорбно вздыхает. Банановая ручка отправляется обратно в стакан — её тут же со всех сторон облепляют кривые морковки и одна-единственная синяя редиска.

— На остальных реклама дурацкая. Мне только тот и нравился.

Минхо делает вид, что понимает, и долго кивает. В принципе, всё как и ожидалось: у неземного Феликса — такие же неземные проблемы.

В остальном эта смена проходит обычно. Скучно. Тухло. Настолько, что Минхо впервые задумывается, когда прямо посреди очередной серии очередного сёдзе-кошмара ему на пол-экрана вылезает реклама веб-игры для крутых девчонок. Он подозревает, что даже Феликс ещё не находится на той стадии отчаяния.

Веселье начинается тогда, когда на следующий день в толпе шумных школьников, многие из которой ростом примерно с садового гнома, Минхо различает тех самых детей, что таскались по всему магазину с каким-то непропорционально дорогим подобием Уно на прошлой неделе. Они снова бродят между стеллажами, пихаются огромными школьными ранцами и потерянно озираются по сторонам — их взъерошенные шапками волосы прячутся за уголками книг и крышками пластмассовых термосов с верхних полок. Минхо снова приходится оставить свой нагретый трон сегодня особенно весёлому Феликсу — тот довольно плюхается в кресло и пихает телефон на стол, подпирает его полупустой бутылкой с водой. Дорама на его экране идёт не прекращаясь уже третий час.

Когда Минхо подходит поближе, дети начинают опасливо перешёптываться, и он правда старается делать вид, что не слышит. Один из них — видимо, главный эксперт по устройству этого книжного — знающе шагает в самый дальний угол напротив стеклянной стены. Другие цепляются глазами за цветастую канцелярию и боковую сторону стеллажа с мягкими игрушками, но всё равно идут следом. Следующие полчаса Минхо проводит за слушаньем увлекательной дискуссии о слаймах, всё той же переработанной Уно — из обсуждений выясняется, что это какая-то кривая DnD для детей, — и карманных расходов. Некоторые особо буйные дети наперебой хвастаются, что ещё чуть-чуть — и у них хватит на новое издание этой дурацкой игры! Минхо слушает звонкие голоса, лениво мажет взглядом по их румяным лицам и вдруг замечает мальчика с другой стороны стеллажа. Расстроенного, совершенно обычного мальчика — но то ли его растерянный вид, то ли поза, то ли чёрт знает что ещё впивается в сердце толстенным крюком, жарит ржавчиной пробитую кожу. Мальчик скачет взглядом с одного кричащего ребёнка на другого, обходит их с разных сторон и всё время возвращается к той самой горе-коробке. Минхо вздыхает: в груди давит и давит, переползает в живот. И мир вокруг вдруг снова становится огромным, тревоги, озвучиваемые голосом матери, приобретают почти осязаемую явность, а мнимые шрамы, выжженные косо тлеющими взглядами-спичками, печёт, почти как свежие раны. Бедность — друзья — одиночество — бедность. Минхо на секунду становится страшно — возможно, даже не только за себя одного.

Дети уходят так же, как и появились, — шумно и растянуто. Некоторые увлекаются разглядыванием выставленных отдельно бестселлеров с возрастным ограничением — Минхо молится, чтобы их глаза не дотянулись до аннотаций, — и сладостей у самой кассы. Вместо Феликса на смене сегодня Субин и вместо широченной лыбы просто потому что детей встречают его смущённо поджатые губы. Минхо в принципе его понимает.

Минхо заканчивает смену в странном состоянии несостояния и между переходами с одного конспекта подготовительного курса на другой вдруг вспоминает того самого мальчика. Его грустные глаза застывают в памяти уже втиснутой поперёк сердца железкой.

Минхо любит детей. Это он понял ещё в средней школе, когда сбегал к младшеклассникам поболтать на переменах и слишком легко соглашался помогать с уроками. Он бы даже, наверное, пошёл на подготовку к педагогическому факультету, а не переводческому, если бы не знал, какие дети бывают вредные и как сложно с ними такими справляться. Повезло, что от этого любить их сложнее не становится.

Может, поэтому Минхо так легко различает детей, заглядывающих в магазин, и так же легко узнаёт того самого, теперь пришедшего в одиночку мальчика через целых три дня. Тот знающе пробирается к стеллажу с играми и другой дребеденью, так же знающе находит глазами ценник с парой лишних нулей (Минхо и сам не до конца верит, что это может стоить вот столько ). Он рассматривает лежащую на полке коробку с игрой так пристально, словно боится, но очень хочет прикоснуться. Его присутствие обозначается такой пустой тишиной, что даже дутая куртка не торопится глухо поскрипывать — Минхо недоверчиво поглядывает на его замершую спину. Та будто тоже пышет какой-то удивительной решимостью. Минхо вертится на стуле за кассой, обходит по кругу несколько стеллажей просто от скуки и периодически заглядывает в нужный коридор между ними. Мальчик проводит за изучением кривого ценника на боку коробки (Минхо только сегодня его переклеивал — какие-то другие, не менее дурацкие дети умудрились оторвать половину за жалкие полдня) ужасно много времени и в конечном итоге просто уходит. Минхо ради интереса рассматривает её сам и не находит в ней ничего особенного. Феликса спрашивать об этом ему почему-то боязно — в последнее время он какой-то вечно понурый. Видимо, без вечно кричащих на фоне экранизаций сёдзе-манги его жизнь серьёзно теряет в цвете.

Минхо рассматривает размытое воспоминаниями лицо так часто, что вскоре сквозь тонкий, дрожащий образ вдруг добирается до самого себя, но на пятнадцать лет младше.

Минхо не нравится вспоминать то, что было. Минхо не нравится жалеть ни себя, ни других. Минхо не нравится то, как терпко прихватывает внутри, когда спустя несколько дней он снова натыкается сначала на грустные, блестящие чистым восторгом глаза, а затем и на самого мальчика. Минхо не нравится, что давно затянувшаяся сепарацией от прошлой жизни рана всё ещё болит.

По рассказам очевидцев (Феликса и Субина), мальчик приходит в магазин всю следующую неделю и в пятницу даже осмеливается прикоснуться к коробке с игрой. Минхо так сильно привыкает к нему, что вдруг ловит себя на том, как сбивается с тягучей, едва наполненной смыслом мысли, когда не нашаривает глазами ярко-жёлтый помпон его шапки среди низкого лабиринта.

Привычного в жизни Минхо поразительно мало — изменения в расписании курсов, взявшийся из ниоткуда проект по английской фонетике в списке долгов за январь, вечно путающийся в своих настроениях Феликс и уход старого ученика. Поэтому он даже почти не удивляется, когда укрепивший своё почему-то весомое положение в его жизни мальчик приводит вроде как старшего брата и с охотой расталкивает и так шаткую конструкцию мнимой стабильности на полупрозрачных подпорках.

Они ужасно похожи: пухлые щёки, расплывшиеся по едва повзрослевшему лицу от висков до самого подбородка; тонкий покатый нос, заметный только если приглядеться, и большие, большие глаза. Такие, что сами случайно находятся взглядом и будто засаживают нож где-то между лопаток — кротким, едва заметным ответом.

Минхо прослеживает за ними не сразу: Феликс увлекает его рассказом о своей новой гиперфиксации, из которого Минхо разбирает только слово «Зельда», и то только потому что в неё играл его одноклассник ещё в средней школе. Мальчик мелькает блекло-русыми волосами где-то посреди прозрачных полок и мягких игрушек, виляет, словно специально, между стеллажами с психологией и зарубежной классикой. За ним рваными шагами пробирается человек повыше и потоньше. Тонкие руки, плечи и шея; он весь будто состоит из потерявшей жар карамели — смуглая кожа подсвечивается неестественной тусклостью магазинных ламп. Их холодный свет вспышками делит его тёмно-русые волосы. Сначала блекнут они, затем — его большие-большие глаза и поджатые губы. Минхо рассматривает его настороженно: впивается взглядом в часть щеки, показавшейся в отвороте головы; бегло гладит плечо и затылок. Ловит яркую губу, перетянутую зубами. Замечает, как тот неуютно ёжится в собственной куртке, теребит резинки на её рукавах и воровато осматривается. Словно чувствует, что ему здесь не место. Мальчик оглядывается на Минхо, неясно шевелит губами. Он оглядывается тоже. Минхо не замечает, как подскакивает на ноги. Скучная дорама тихо позвякивает в почти отстранившемся от провода наушнике.

Он не подходит близко, просто поправляет мягкие игрушки, лениво окидывает взглядом совершенно пустой магазин. Случайно вслушивается в разговор. Теперь шорох дутых курток щекочет уши, глушит слова. Среди них Минхо цепляется за «посмотри, ты же знаешь» и красноречивое молчание. Ему хочется думать, что он ошибается.

Ему хочется думать, что он ошибается, и перестать обращать внимание на то, как противно теснит внутри, словно дутым шариком выдавливая сердце и лёгкие. Он отходит подальше — так, чтобы от их разговора была слышна только тихая мелодия задавленных голосов. Спустя несколько тяжёлых вздохов и три так и не законченных «а может» Минхо прослеживает за тем, как они неловко осматривают магазин, обмениваются чем-то едва ли похожим на слова и просто выходят в общий холл торгового центра. Минхо проверяет игру: на месте, — и тупо пялится им вслед. Понурые спины даже горбятся одинаково ровно. Теперь Минхо кажется, что у него странно двоится в глазах.

Вскоре лица посетителей снова смешиваются у него в голове в одного несуществующего человека с разными глазами, несовместимо ровной и кривой линией носа и волосами всех цветов одновременно. Дни мелькают перед глазами заедающей фотоплёнкой, иногда совсем останавливаются на пропущенных лекциях и перепутанных датах занятий. Минхо зарывается в душащий быт с головой, хватается за всё подряд и пытается упорядочить ну хоть что-нибудь. Так проходит зима.

Весна наступает словно капризничая и торгуясь — вываливает снег в середине марта и тут же плавит его горячим солнцем. Минхо отвлекается на учёбу и забывает незнакомые лица, возится с презентациями и домашками в утренние и потому же свободные часы почти каждую смену — телефон перегревается за считанные минуты и безжалостно жарит пальцы, но дедлайны на курсах всё равно пекут страшнее. Ещё чуть-чуть — и он поступит в университет. И никакие вдруг осчастливленные школьники не сравнятся с тем, чего так предвкушает Минхо. Со стабильностью.

Упущенные сроки вечно дышали в затылок и поторапливали делать хоть что-нибудь. И скорость, с которой они увеличивались, совсем не способствовала Минхо с разрешением неразрешимого — планов на жизнь и, что самое главное, имения на это всё хоть каких-нибудь денег. Два года, мысленно заложенных на подготовку к студенческой жизни, вдруг превращались в семьсот тридцать дней и пугали уже сильнее, просто потому что число выглядело, очевидно, внушительнее. Минхо работал и учился — учился и работал и даже не пытался заглянуть наперёд: получится или нет? Ему казалось, что даже на курсы он попал благодаря божьей помощи и одному-единственному высокому баллу за годовой экзамен по английскому. И то — пересданный спустя год бесконечной работы и подсчётов накопленных денег.

В общем, Минхо предвкушает. И волнуется об итоговых экзаменах на подготовительных курсах — так сильно, что забывает вообще обо всём вокруг. Даже Феликс со своим вновь заработавшим аниме-сайтом привлекает его куда меньше, чем тренировочные тесты в перерывах на обед в хмурой подсобке. Настежь открытая форточка щекочет Минхо макушку обеденным солнцем. Свет рваными каплями спадает на плохо пропечатанные буквы, словно специально играет бликами на тёмном экране телефона и слепит глаза. Весна бурлит где-то совсем рядом: щебечет птицами, звенит капелью, болтает прохожими и в целом пышет увлекательной жизнью. А Минхо пышет старательностью и, как выясняется позже, тупой настойчивостью — и устаёт от такого режима катастрофически скоро. Где-то к началу апреля, когда дождевые тучи с многообещающей частотой начинают выползать на невозможно ясное небо.

К его середине Минхо всё-таки понимает, что устал. Даже не так: Минхо понимает, что всё-таки устал достаточно, чтобы на время взять отпуск уже хоть где-нибудь. По счастливой случайности и обстоятельствам, подлейшим образом подпихнувшим экзамены на начало мая, этим «где-нибудь» оказывается репетиторство и прилагающиеся к нему семь уроков начинающего английского в неделю. Минхо переносит все занятия на конец мая и морально готовится к тому, что к окончанию этих его экзаменационных страданий от трёх учеников у него останется примерно ноль. А позже всё-так понимает, что так будет даже лучше, и окончательно пропадает с ученических радаров на месяц, полный стресса и почему-то всё ещё слишком высокой нагрузки.

В таких настроениях Минхо переживает рабочие смены одну за другой и вроде как даже успевает доучивать огромные фрагменты курсовых лекций, которые не получилось запомнить чуть раньше. Параллельно с этим к нему приходит понимание, что после кошмарной учёбы он точно сможет составить по этим материалам целый учебник. Он сидит за своими кривыми конспектами все выходные, жалобно поглядывает в окно на потемневшие и оттого какие-то только более высокие переулки, вслушивается в тихие перебежки дождя по стеклу и чувствует, как плавится мозг. Вывалиться на улицу получается с удивительной лёгкостью и развернувшимся в спицевого дикобраза зонтиком под мышкой.

Тихий дождь оказывается (или становится) шумным ливнем, и Минхо не задумываясь ныряет дырявым, но от этого не менее любимым кедом прямо в огромную лужу. Холодные капли ласково гладят кончик носа и щёки, те, что покрупнее, играючи щекочут затылок. Минхо прислушивается к шуму дождя и ветра, случайно ловит чей-то ворчливый голос, лай собаки. Он прислушивается к шуму жизни — и его же вдыхает. Волна трескучей энергии разбегается по телу почти что разрядами, глубоко, почти что до копчика.

Голова приятно пустеет, когда зонт с недовольным шуршанием раскидывает над ней погнутые спицы. Минхо пьёт свежий воздух большими глотками, окидывает взглядом опустевший двор и горящие жёлтыми окнами дома. По сознанию будто тоже проходится дождь — мелкий, щекочущий тонкими кисточками, — и уносит за собой накопившуюся тяжесть тревоги. Минхо любит это чувство до дрожи.

Он доходит до узкого крыльца магазина, гладит мокрые перила и раскатывает влагу по пальцам, фаланга за фалангой. Тело ощущается — и это так приятно, что Минхо начинает казаться, будто ещё немного — и он взлетит. Ему вдруг хочется большего.

Когда автобусная остановка, обычно дразнящаяся крошечным уголком крыши с левого краю окна (только если совсем отодвинуть шторы и прилечь на подоконник), вырастает перед ним сегодня особенно хмурой, он окидывает взглядом совсем тонкую дорогу взглядом: никого. На её фоне таблица с расписанием мелькает светлыми пятнами, и в этой пустой темноте свобода кажется едва ли действительной. Такой, в какую можно поверить.

Силуэт на скамье показывается не сразу: его и так тёмные черты сливаются с только-только проводившей сумерки ночью. Минхо приходится прищуриться, чтобы рассмотреть в нём чёрный капюшон и широкие, но почему-то всё равно тонкие плечи. Он присаживается рядом; человек двигается, только когда замечает сложенный зонт у Минхо в руках. Тот довольно вздыхает под волной жара от подогрева сидушки.

— Автобусы уже не ходят.

Человек рядом неуютно ведёт плечами, кажется, дёргается. Молчит. Минхо цепляется взглядом за канализационный люк на дороге. Магия ночи тает у него на руках — холодным дождём примерзая на трещинах кожи.

Краем глаза он прихватывает линии чужого профиля: аккуратный нос, тонкие губы и их словно нарочно опущенный уголок — только один, левый. Большие глаза сводят отдельные картинки в цельный портрет. Минхо вдруг узнаёт в этом человеке его . Кажется: и синяки под глазами всё те же.

Может, поэтому он повторяет:

— После десяти автобусы не ходят.

Он отворачивается к драной карте города на стене остановки. Капюшон начинает съезжать.

— А я уезжать и не собираюсь, — бурчит он как будто сквозь зубы. Минхо удивляется так, словно сам не такой же. Задумчиво кивает, случайно сползает взглядом на его руки. Резные пястные косточки, мерцающие точёными гранями в отражении косых вспышек от придорожных фонарей, аккуратно натягивают смуглую кожу, и та кажется невозможно тонкой, почти прозрачной — просто кошмарно. Красиво.

Пальцы той же руки осторожно проскальзывают под подол худи; сам он словно ужимается в размерах. Минхо понятливо хмыкает, но не отворачивается. Глаза сами проходятся по ногам, снова возвращаются к лицу. Замечают тонкую искорку, крошечными солнцами спадающую по мочке уха.

— А вы?

Его голос звучит так неожиданно, что Минхо не сразу разбирает его за шумом дождя. Задумывается даже переспросить. Слова словно нарочно спотыкаются о язык, вываливаются наружу почти нехотя.

— Тоже.

— Что?

Тело, откуда-то лёгкое-лёгкое, движется даже приятно. Минхо жмёт плечом.

— Гуляю.

Он медлит, прежде чем обернуться и — словно это неизбежно — столкнуть их глазами. Минхо с особой охотой впивается в задумчивость его усталых ресниц.

//

— И что, ты даже «Токийских мстителей» не читал?

— Отстань, а?

— Серьёзно?

— Феликс, я прошу тебя, давай просто…

— Чифую или Такемичи?

Пирамида из коробков со скрепками валится в контейнер с замазками. Феликс довольно водружает ластик-клубнику на пик своей, вообще-то гораздо более хлипкой пирамиды из маркеров. Минхо бесится.

— Чифую. — Он вздыхает. — Такемичи отвратительный.

Феликс оскорблённо ахает. Минхо смотрит на его вытянувшееся в неверии лицо и уходит к кассе. День сегодня какой-то странный. И вообще всё — тоже.

Время тянется расплавленной жвачкой, общее настроение воняет приторной сладостью, а жизнь с самого утра смеётся Минхо в лицо. Сначала она нарочно отключает его единственный будильник, затем вдруг подкидывает воспоминание об очередной куче не выученных слов для курсов, набирает с пятьсот каких-то особенно тревожных непрочитанных сообщений в чате с его сокурсниками и параллельно с этим душит поджаренным на солнце воздухом. Минхо опаздывает на работу, на ходу прикидывает объём задания и читает групповой чат, пока выжидает зелёный на светофоре у торгового центра. А затем тревожится тоже.

В итоге, конечно, он приходит чуть позже Феликса, и тот замечает его только спустя три щёлкнувших выключателя света в торговом зале. Все вдруг всплывшие на поверхность проблемы тоже решаются сами собой: тревожащиеся сокурсники общими подсчётами в конце концов приходят к тому, что не было никакого такого задания и учить ничего не нужно, и вроде как даже уточняют у препода. Минхо по ощущениям вместо часа после пробуждения пережил целую неделю — очень, очень стрессовую неделю.

Именно поэтому всю предстоящую смену он решает либо бездельничать (в смысле строить пирамидки из здешней канцелярии и соревноваться в отгадывании смешных названий детских игрушек), либо прятаться за кассой. Жаль, конечно, что коробки со скрепками, оказывается, не подходят для дженги в рабочих условиях.

— А «Атаку титанов» смотрел?

Феликс сегодня удивительно болтливый, а Минхо — удивительно раздражительный. И воспоминание о печальной судьбе Эрена Йегера не то чтобы этому не способствует. 

— Эрен или Армин?

Минхо всегда выбирал Жана.

Даже без как таковых раздражителей для Минхо день всё равно остаётся странным. По крайней мере потому что через три серии «Человека-бензопилы» на минимальной громкости из изредка похрипывающего динамика (потому что Минхо случайно порвал свои наушники, а Феликс свои — опять кому-то когда-то одолжил по доброте душевной) в магазин заходит покупатель. В котором Минхо совсем скоро рассматривает его .

Он осматривается, бродит у стеллажей детского отдела и заглядывает на каждую полку. Затем осматривается снова. Его потерянный взгляд прокатывается по Минхо льдом за шиворот и кипятком по щекам. Он отворачивается так скоро, словно узнаёт Минхо по одним только глазам, высовывающимся из-за кассы, и боится столкнуться с ним снова. Минхо следит за ним всё то время, что он возится у полки с настольными играми. Держит взглядом руки, вертящие ту самую пародию на DnD и Уно в одном, обводит покатые черты лица, даже умудряется рассмотреть дёрнувшийся на шее острым резцом кадык.

Он , кажется, читает всё, что написано на коробке с игрой, — от названия до адреса производственной компании — и пытается увидеть её внутренности сквозь пусть и тонкий, но вообще-то непрозрачный картон. Минхо рассматривает новые схожести с его , видимо, младшим братом. Движения, мимика, настойчивость и робость, почти сталкивающиеся друг с другом с поразительной частотой. Они оба кажутся упрямыми, но осторожными; слабыми, но серьёзными. Противоречивость их мыслей Минхо вычитывает в выражениях лиц и рваных движениях.

Отрывается от него Минхо не сразу. Сначала ему интересно наблюдать за тем, как он с явным трудом (который на его едва повзрослевшем лице расплывается чуть ли не выражением вселенского ужаса) взвешивает какие-то, видимо, очень важные решения и робко, мягко вытягивая и поджимая, шевелит губами. Но затем Минхо понимает, что до конца смены на одних только мучительных сомнениях, пусть и на чужом лице, не протянет, и отвлекается на что-то менее постоянное. Документалка про Габсбургов отлично подходит на замену очередному сражению Денджи из телефона Феликса.

Он уходит, ровно когда Минхо выглядывает из-за кассы, — оглядывается пару раз на тот самый стеллаж, нерешительно стопорится на повороте к выходу, но уходит. Торопливо, почти напуганно.

//

Следующая встреча с ним кажется Минхо не такой интересной — просто потому что он наконец покупает эту дурацкую игру, а сюжет, проигрывающийся у Минхо перед глазами больше полугода, — завершается. Тот даже немного тоскует по интересу, гоняющему мысли колючими пузырьками приторной газировки.

На кассе он вываливает кучу мелочи в, как оказывается, ужасно невместительный лоток и вытягивает из каждого кармана по паре смятых купюр. А затем закидывает последнее — свой колючий, невозможно пристальный взгляд сверху. Минхо пробивает игру и, нарочито осторожно прочистив горло, хрипит: 

— Сорок пять тысяч вон.

На его лице цена отражается приговором на пожизненное и слабо кривит тонкие брови.

Мелочь считается долго. Сначала Минхо пробует в одиночку, путается в числах и кучках и старается не замечать его присутствия так близко. Правда старается. Пальцы не удерживают крошечные монеты, неловко цепляются за остальные и даже потеют. Минхо отчего-то нервничает. Он отсчитывает по новой, кажется, в третий раз и бросает на него очередной усталый взгляд снизу вверх. Числа, кучки, время — всё сплетается в один нераспутываемый кошмар, когда оказывается, что его глаза почему-то вдруг смотрят в ответ. В конце концов, мелочь досчитывает Феликс.

И он же как-то запоминает его лицо.

А Феликс всех подряд вообще-то не замечает — в этот круг особенных попадают только либо очень приветливые, либо очень красивые, либо просто очень люди. Он не подходит ни под один обязательный критерий. Минхо настораживается. И почти даже не скучает.

Феликс вспоминает о нем за обедом, на закрытии смены и в свой законный выходной в их пустой переписке. Конечно, он не следил за этой историей так же внимательно и вряд ли знает все тонкости жизни совершенно незнакомых ему (и Минхо, вообще-то, тоже) людей, но Минхо всё равно вдруг ловит себя на желании заткнуть его бесконечно болтливую и поражающую всеобъемлющей любовью ко всему живому натуру. И оставить себе хоть что-нибудь не осквернённое его абсолютной чудесностью.

— Мне кажется, он заходил вчера вечером.

— Ага.

— Но я не уверен: тот человек был в другой куртке и с капюшоном до носа.

— Ага.

— Он смотрел что-то в отделе с учебниками, и я подумал, может, он ещё учится в школе?

Минхо вздыхает. Феликс увлечённо захлёбывается озарением.

— Блин, точно. Но он не выглядит как школьник… Может, у него есть кто-то помладше? В смысле…

— Феликс, хватит. Пожалуйста.

Под взглядом Минхо Феликс неуютно ёжится. Видимо, невысказанная часть просьбы читается у него в глазах вместо раскрытой узким зрачком радужки.

Минхо, кажется, бесится — это он понимает только спустя неделю, проведённую в вечных тревогах об учёбе, когда вдруг вспоминает о его существовании, а потом и о его недоступности. Минхо бесится — и теряет к нему всякий интерес. Он думает об этом как об очередном увлечении со скуки: конечно, на работе он ежедневно встречает много людей. Конечно, некоторые из них могут оказаться привлекательными внешне. Конечно, он может их запомнить. Конечно, он запомнит — он помнит каждого человека, со временем потерявшегося за его надуманными ожиданиями и в итоге растворившегося с очередным приходом нового времени года. Конечно, он, Минхо, не будет скучать. Конечно, он это переживёт. В конце концов на смену ему обязательно придёт кто-то новый и не менее увлекательный.

Минхо вспоминает об этом каждый раз, как видит внимательные глаза Феликса, намертво приставшие к очередному покупателю, отмеченному «схожестью» с ним . Куртка, причёска, рюкзак или обувь — Феликс рассматривает эти дурацкие мелочи почти что в каждом прохожем. Ровно противоположно его увлечённости Минхо теряет свою.

Большие глаза и пухлые щёки забываются совсем. Уголки губ, всегда как будто нарочно опущенные, принимают обычную, среднестатистическую форму, какую Минхо видит у всех и каждого — и у себя самого в том числе. Покатый, но короткий нос вытягивается ровно на неизвестность, утолщается и словно вечно теряет какую-то определённую форму. Хрипловатый голос отпускает ясное звучание и теперь, даже при всех усилиях, вспоминается лишь залежавшимися впечатлениями. В общем, Минхо отпускает . Когда, наверное, и ни за что не держался.

Время экзаменов приходит незаметно — и от этого Минхо не то чтобы становится легче.

За неделю до первого зачёта он начинает таскать на работу толстенные, исписанные даже с внутренней стороны обложки тетради. За три дня до — слушает записанные похрипывающим динамиком лекции по дороге в магазин, домой и на курсы. За день до прихода состояния несостояния, умноженного на десять странно ощутимых невесомостей внутри, — заканчивает прорешивать пробные тесты и даже не кидается на Феликса с просьбами об очередном устном опросе. Забитые учёбой обеденные перерывы, вечера и немного — рабочее время укрепляют фантомное то ли внешнее, то ли внутреннее спокойствие и даже позволяют побыть не уверенным в своих силах чуть меньше.

Минхо теряет связь с реальностью уже на входе в аудиторию. Экзаменаторы мелькают перед глазами потухшими цветами бензиновых пятен, голос внешнего мира глушится пустотой в голове.

Первый экзамен проходит удивительно легко. Минхо попадается удачный билет, знакомый преподаватель и приятное ощущение отсутствия всего вокруг. Только он, экзаменатор и смятая бумажка в руках.

Второй экзамен оказывается ещё лучше первого — в тестовой форме, за одиночной партой у самого окна и с простыми вопросами. 

Третий, самый последний, Минхо, кажется, валит безбожно.

//

Минхо старается не смотреть уведомления о письмах на почте, игнорирует групповой чат и избегает любых упоминаний экзаменов и баллов — за что угодно и чьих угодно. Он чувствует, как сильно начинает нервничать от одного только воспоминания о том дне, и с головой зарывается в работу — и носом в почему-то насыщенную жизнь Феликса (это, вообще-то, шло дополнением к должности).

Минхо сам начинает разговор, сам нарочито много переспрашивает о каких-то мелочах, урывками выцепленных из несвязных рассказов во время очередной рекламы, и в конце концов открыто просит поговорить с ним.

Феликс тогда удивлённо замирает на полуслове.

— О чём?

— О чём угодно. Пожалуйста.

Минхо, в принципе, знал, что долго продержаться не сможет.

Феликс рассказывает так много подробностей своей жизни, — пусть даже и интересных, — что Минхо не выносит столько имён, фамилий, мест и запутанных отношений и уходит «побродить» (а на самом деле — побыть в тишине) спустя три невероятно насыщенные на события истории о школьных годах и великолепных летних каникулах в Австралии. Пусть Крис из аномально жаркого лета две тысячи семнадцатого и поддел своей заботливостью и внимательностью к Феликсу что-то особенно болючее у Минхо глубоко внутри.

Минуты, кажется, отсчитываются едва слышными щелчками старых механических часов. Минхо разглядывает выцветший потолок так внимательно, словно вот-вот и соберётся перерисовывать его по памяти. Корешки книг на дальних стеллажах ползут перед глазами лениво перебирающей цвета и шрифты гусеницей. Бестселлеры на крохотных подставках сегодня выглядят особенно тускло. Даже обычно весёлый в своей разномастности отдел с учебниками и другой детской дребеденью словно скрывается за серостью общего настроения. Минхо его улавливает слишком уж ясно.

Он появляется, когда Минхо наконец-то запоминает название новой коллекции слаймов, заваленных пеналами, и переключается на танки-точилки. Хмурый и неловкий, пробирается к стойке с рабочими тетрадями и атласами, задумчиво поджимает и без того тонкие губы. Тянется к полке повыше. Минхо учтиво отходит к современному фэнтези, обогнув застеклённый стеллаж с коллекционным изданием Гарри Поттера — боже упаси задеть хотя бы пестрящие нулями ценники. Взгляд игнорирует его тёмный затылок, соскальзывает вниз и там же и остаётся. Никакой ценности в прохожем человеке рассмотреть не удаётся.

Минхо старается не думать. Ни о том, что будет дальше, ни о том, что могло бы быть, если бы не провальный экзамен. Он правда старается, но всё равно прокручивает тот самый день в голове, пробует рассмотреть всё, что упустил в моменте. Смирение накатывает приливами и отливами, играючи скрывается обратно. Только-только затихшая тревога распускается шипастым бутоном, больно колет по внутренностям и царапает кости. Минхо теряется в безосновательных переживаниях настолько, что не сразу замечает перед собой человека и его большие, большие глаза.

— …помочь, пожалуйста?

Минхо оторопело промаргивается.

— А?

— Для какого класса подбираете?

Он в пятый раз за минуту чешет затылок и отворачивается лицом к пустой стене. Молчит. Минхо устало вздыхает, зарывается пальцами между плотным рядком прижавшихся друг к другу тетрадок. Приходится повторить.

— Для какого класса?

Минхо чувствует, как он неуклюже врезается взглядом ему в щёку, опасливо ощупывает, видимо, хоть какие-то черты лица, и сам поворачивается навстречу. Он почти вздрагивает — его испуганные глаза тут же прячутся за нахмуренными бровями. 

— Для третьего.

Забытый голос сипит. Тяжёлый вздох рассыпается по полу мелкими бисеринками, закатывается под стеллажи и заваливается в выемки между затоптанной плиткой. Минхо задумчиво дует губы.

— Какой школы?

Его недоумение Минхо тоже чувствует не глядя.

— Ч-чего?

— Школы, говорю, какой?

— Кванхи?

Молчание выходит каким-то невыносимо громким. Минхо даже забывается в своём удивлении и оборачивается прямо к нему , цепляет глаза своими.

— Что — Кванхи?

Он растерянно моргает.

— Ну, — усыпанные мелкими ранками губы смыкаются так плотно, что по розоватой коже кляксами разливается жёлтый, — в Кванхи учится… этот человек.

Минхо смиренно отворачивается обратно к стеллажу. «Кванхи» для него всё равно что пустой звук. Он неловко шуршит одеждой, шмыгает носом.

— Третий класс старшей школы?

Очередной тяжёлый вздох за спиной звучит так красноречиво, что Минхо жмурится от абсурдности происходящего…

— Начальной.

…а после сдерживается, чтобы не захныкать в голос.

Совсем безрадостное «ну наконец-то» он проглатывает тоже. И чувствует, как он мучительно умирает внутри.

Никаких тетрадей он в итоге не покупает и даже не прощается, когда уходит — тоже торопливо и тоже не оглядываясь. Минхо, уставший до звёзд перед глазами, даже не находит сил, чтобы позлиться, и просто досиживает смену за кассой. А после вдруг цепляет поплывшим взглядом адрес почты руководителя курсов на панели уведомлений и молится, чтобы хотя бы добраться до дома.

Результаты он смотрит уже следующим утром.

И тогда же пытается смириться с третьим упущенным годом несостоявшейся студенческой жизни.

День проходит… странно. Минхо отсиживается за кассой до обеда, затем отсиживается в подсобке до конца перерыва, а затем, снова отсидевшись за спиной довольного Феликса почти до самого конца смены, обходит весь магазин по кругу и теряется в мыслях. О том, что делать дальше. О том, что он мог бы делать дальше, если бы не провалился опять. О том… Да впрочем, о многом. Эти мысли роятся, как нитки в клубке: путаются, переплетаются друг с другом и стягиваются новыми узелками. Начало одной теперь совпадает с серединой другой и концом третьей; они морочат голову и будят ещё не очнувшуюся панику. Минхо, так глубоко погрузившийся в этот нераспутываемый кошмар, ловит связь с реальностью, только когда перед глазами возникает сначала обеспокоенное лицо, а затем и сам Феликс. Оно вдруг оказывается так близко, что Минхо невольно пытается отшатнуться. Горячие ладони на плечах ощущаются тоже не сразу: чувствительность возвращается в тело, только когда тонкие пальцы ощутимо впиваются в мякоть кожи. Поясница неприятно утыкается в столешницу кассовой стойки. 

— …е?

Минхо туго сглатывает. Сухое горло саднит. Смотреть на Феликса хочется в самую последнюю очередь.

— Что?

Феликс хмурится. Его внимательный взгляд проходится по лицу Минхо слишком медленно, так, будто вот-вот заползёт под кожу и вытянет все внутренности наружу. Неприятно.

— Что-то произошло.

Минхо хмурится в ответ, от неожиданности сам липнет к нему взглядом. Тянет почему-то неуверенное:

— Нет?

Феликс недовольно дёргает уголком губ. Минхо впервые видит его так близко — настолько, что каждая веснушка на его щеках кажется обведённой карандашом потемнее. Он чувствует, как нервная дрожь кусачими мурашками пробирает внутри. Хочется отстраниться.

— Это был не вопрос.

Минхо устало прикрывает глаза и правда старается дышать.

Феликс пытается включиться в происходящее в его жизни так активно, что сразу после одного неотвеченного вопроса закидывает следующий и переключается на придумывание третьего. Минхо едва успевает расслышать первый. Басистый щебет, поначалу ещё различимый, спустя пару мгновений (пережитых Минхо с особым трудом) сливается в почти однородный фоновый шум. В голове пустеет.

Движения вокруг воспринимаются с задержкой в две бесконечности — это Минхо понимает, когда Феликс ни с того ни с сего снова возникает до невозможности близко всего за секунду, в начале отсчёта которой (она всё ещё казалась ужасно продолжительной) вообще-то рассматривал что-то на своих руках и в целом находился на другом конце кассовой стойки. Кажется, он просто устал болтать сам с собой. Минхо об этом не то чтобы не сожалеет.

Но он всё ещё молчит, а Феликс — всё ещё ждёт. Минхо становится неловко даже дышать. Он роняет взгляд на древнюю клавиатуру, спрятанную в тени кассовой стойки. Пальцы сами приземляются на крайний ряд не совпадающих по размеру клавиш.

— Тебе серьёзно это интересно?

В ответ Феликс ёрзает на своём кресле с каким-то особенным усердием.

— Я просто хочу помочь.

Минхо скорбно вздыхает.

— Мне это не нужно.

— Тогда просто расскажи, что происходит. — Минхо несдержанно колет его взглядом исподлобья. Он надеется, что просто недовольным. — И не смотри на меня так! Я вижу, что тебе хреново, а мне важно помочь хоть как-то. Хотя бы просто тем, что ты будешь с этим не один на один.

Насупленный Феликс выглядит так же очаровательно, как и счастливый, и расстроенный, и вообще любой. Минхо так долго смотрит на него (но всё ещё, кажется, немного обвиняюще) и так долго молчит, что тот, видимо, просто из вредности упирается тяжёлым взглядом в ответ. Когда он всё-таки сокрушается, Феликс взволнованно поджимает губы.

— Чуть не завалил экзамен на курсах. Всё.

Феликс хмурится. Почти даже разочарованно.

— И что, всё?

Минхо кивает.

— Всё. — На его недоверчивый взгляд приходится добавить очень убедительное: — Всё в порядке, Феликс. И я тоже — правда в порядке.

Он нихрена не в порядке. Он (не в порядке) досиживает до конца смены с божьей помощью и усиленно делает вид, что не мучается мыслями о том, как бы поскорее избавиться от перманентного ощущения свободного падения. Он (не в порядке) уносится домой сразу после закрытия смены, будто пытается нагнать проносящуюся мимо жизнь. Он (не в порядке) сворачивает прямо перед своим подъездом и пробирается во внутренний дворик сквозь плотным рядком посаженные друг за другом кусты. Он не в порядке — и жажда это исправить, так замечательно сочетающаяся со знанием как, воет воображаемой сиреной, подгоняет и ведёт.

Старая беседка, загороженная подросшими деревьями только с лицевой стороны, как всегда пустует. Минхо знающе перелезает через её оградку и ныряет рукой под покосившуюся, потому что обломанную, потому что подгнившую, часть скамьи. Тихий шорох запасов звучит едва слышно, так, будто глушится откуда-то снаружи. В темноту это место, и так со всех сторон объятое маскирующими лоскутами ночи, превращается в настоящее слепое пятно для всех, кто не-Минхо. Сладкий запах цветущей весны словно разводами перемешивается с жидким кошачьим кормом.

Коты приходят не сразу. Один за другим, они протискиваются сквозь тонкие дыры между расплывшейся по всему периметру обшивкой беседки, подходят сначала к корму, затем и к Минхо. Их блестящая шёрстка переливается звёздами в удивительно светлых лучах луны. Кошки, те, которые запах Минхо, лезут на скамью, а со скамьи — к нему на колени. Минхо привычно касается их загривков пальцами, чувствует, как вибрируют их тела — мурчание тихонько рассыпается сахаром не только по ним, но и у него прямо под кожей. Незнакомый, до этого ни разу не показывавшийся кот мнётся у раскрытого пакетика с кормом.

Конечно, Минхо не в порядке. Конечно, его жизнь не в порядке. Но предсказуемость, которой ей так не хватает, легко возвращается в своём подобии каждый раз, как Минхо оказывается здесь, в этой беседке. С этими котами и тишиной…

…и так же легко испаряется, стоит чему-то новому и действительно значительному — не коту! — замаячить на горизонте.

Этим «чем-то» становится он .

Минхо погружается в свои мысли так глубоко, что, кажется, зарывается туда прямо с сердцем в руках — иначе он просто не представляет, почему не умер от страха, когда происходит это . Это — в смысле взрыв планеты, щелчок Таноса, нашествие Титанов… всё самое приятное для человека, сидящего на обломках своей когда-то цельной и ясной жизни.

Посторонний шум — это нормально, думает Минхо. И вспоминает об этом каждый раз, когда слышит какой-то шорох позади себя. Листва деревьев, кусты, жильцы дома, колодцем обступившего этот всегда тёмный дворик, коты, кошки, птицы… За год, что он приходит сюда, до него ни разу не добирались посторонние люди — наверное, им было просто незачем. И даже когда шорох, наверное, зелени, поначалу едва слышимый, повторяется, становится громче и прихватывает за собой и другие звуки, ему правда хочется верить, что это всё ещё ветер и кусты. Или, может, птицы. Хоть бы птицы. Пожалуйста.

— Привет, — почти щебечет уже, кажется, совсем не птица, и Минхо так резко подпрыгивает на месте, что его колени подкидывают кошек на воздух. Их когти иглами впиваются в бёдра, Минхо давится вдохом, кошки путаются в пространстве и кубарем слетают со скамьи, большие глаза загораются звёздами в почти кромешной темноте. Минхо оглядывается из-за плеча и забывает выдохнуть: он здесь. Он , рисуемый воображением только в стенах магазина, он , показывающийся только совсем издалека, он , забытый Минхо, как очередной эпизод скучной рутины.

Минхо смотрит на увешанные огромными листьями ветви деревьев над его головой, на рыжие глаза-окна дома, выглядывающие из-за его спины, и чувствует, как коротит в голове.

— Я… Прости, что напугал, просто я знаю, что ты живёшь в этом доме, и иногда видел тебя, и я хотел узнать, что ты здесь делаешь, и думал, может, я смогу тоже… — тараторит он быстро-быстро, а затем тут же затыкается, словно с усилием, и сдувается в плечах. — Прости.

Минхо чувствует, как сердце неторопливо возвращается обратно. Рассредоточенным взглядом плывёт по его лицу, скатывается ниже, ведёт по плечам. Даже в такой густой темноте зачем-то рассматривает, как его ключицы, высовывающиеся из-под широкого горла футболки, продавливают кожу, натягивают её, наверное, почти до упора. Тень обводит яремную впадину особенно ярко, словно дорисовывает изгибы. Красиво.

Минхо задумчиво щурится.

— Как тебя зовут?

Он опирается спиной на оградку беседки, скидывает руку на скамью — кошка, теперь только одна, ласково тычется влажным носом между указательным и средним пальцами. Он отвечает даже не подумав.

— Джисон.

Минхо кивает.

— Хорошо, Джисон. — Он задумчиво поджимает губы: звуки нового имени катятся по языку почти нехотя; непривычно, — и отворачивается. Понимает кошку к себе на колени. Он … В смысле Джисон рвано вздыхает где-то сзади. Молчит. Минхо молчит в ответ.

Уже давно зелёная трава переговаривается тихими шепотками, вторит шороху одежды. Минхо вслушивается в его дыхание, ловит каждое движение и даже мурчание кошки — она оказывается особенно ласковой; и вдруг возвращается к самому себе. К мыслям, к планам, к пустоте в голове.

— Так я это… можно?

И сдерживается, чтобы не застонать от усталости.

— Сиди.

Джисон перелезает через оградку почти грациозно.

— И что ты здесь обычно делаешь?

— Сижу.

— Сидишь?

— Сижу.

— Просто сидишь?

— С котами.

— С котами?

— Да. С котами.

Разговор что-то не клеится. Джисон нервничает — и, кажется, очень старается это скрыть. Гладит глазами жуткие, действительно жуткие — Минхо сам боится туда смотреть лишний раз — внутренности крыши в беседке, скатывается по каждой подпорке, в десятый раз проходится по загнившей и потому провалившейся части скамьи. Кажется, пару раз даже подбирается совсем близко к лицу Минхо, но стоит ему, Минхо, шелохнуться — прячется в кошачью шёрстку. Минхо в любом случае плевать: он бы всё равно предпочёл тишину.

Да, тишина определённо нужнее всяких разговоров — и Минхо это знает, но даже при этом время от времени возвращается к нему. И это странно, конечно, странно: он же потерял всякий интерес, утратил даже повод для мыслей о нём. Но теперь посмотреть на него снова становится нужным. Особенно когда оказывается известно чуточку больше, когда всё складывается так, что теперь он это не просто он . Он это Джисон, и в новой окраске звуков и фактов даже его большие глаза кажутся другими. Он весь словно становится глубже и объёмнее простой картинки где-то за пределами кассы.

— Не хочешь узнать, как зовут меня?

Минхо не знает, зачем спрашивает. И, если честно, не до конца понимает, зачем продолжает… это всё. Вообще всё.

— Зачем?

Минхо прыскает.

— Что значит «зачем»? Зачем мне тогда знать твоё имя?

Джисон жмёт плечом.

— Ну ты же моё не знал.

Минхо вскидывает брови. Бессмыслица какая-то.

— Хочешь сказать, что моё ты уже знаешь?

Он крепко хмурится, когда Джисон кивает. Густая и вязкая, тишина обрушивается на них, точно лавиной скатывается с кошмарной крыши. Давит воздух, щекочет лёгкие, мешает мысли. Тупым лезвием её гладит ленивый шорох шин по дороге — мимо ползущая машина вырезает силуэт Джисона вспышками от фар, как-то умудряется задеть даже его лицо: брови и губы, — отразиться в глазах.

Он возникает перед Минхо каким-то особенно настоящим, слишком уж настоящим для себя-обычно-мнимого. Минхо чувствует, как противно сжимает в груди, словно страхом или волнением. В ту же тишину, ещё не тронутую, возвращаться почему-то не хочется.

— Ну и как меня зовут?

— Ли Минхо.

Минхо не успевает подумать, прежде чем выдать совершенно тупое:

— Следишь за мной?

Настолько, что даже Джисон, вообще-то напряжённый и нервный, прыскает и давит улыбку.

— Ага. Как раз выдалась секунда, пока ты пересчитывал мою мелочь.

Теперь, когда Джисон видимо расслабляется, его больше не страшит ни строгий взгляд исподлобья, ни напряжённое молчание в ответ. Минхо остаётся только обиженно дуться. И, может, всё-таки поглядывать на него исключительно искоса — для атмосферы и только.

— Рассматривал меня, значит?

— Отчасти. — Джисон неопределённо ведёт головой то ли влево, то ли назад, то ли во все стороны сразу — темнота почти целиком сжирает его тёмные волосы и очертание тела. Минхо подозревающе щурится.

— Мой бейдж подписан самым кривым почерком на свете.

— А у меня и не горстка монет была.

У Минхо заканчиваются аргументы. Кошка на его коленях переворачивается на спину, вслепую трётся затылком о подставленную ладонь. Другая подкрадывается снизу, тычется боком в голень. Джисон роняет взгляд себе на ладони.

— Хочешь погладить?

Он вскидывает голову так резко, словно ждал, что Минхо что-то скажет. Минхо вдруг цепляется вниманием за его надутые губы.

— А можно?

— Что?

— Ну… — Джисон неловко запинается о звук собственного голоса. Кивает на кошку. — Погладить?

Минхо хихикает, но кивает в ответ. Господи, как же нелепо.

Джисон подскакивает со скамьи резво, почти торопливо, и словно замедляется с каждым последующим шагом — Минхо неотрывно следит за его сосредоточенным и опущенным точно в пол лицом, распиханным по карманам рукам. Ноги, ступающие с рассеянной неосторожностью, на глаза попадаются сами.

Он присаживается совсем рядом; Минхо чувствует, как сталкиваются их плечи. Закатанный пышной гармошкой рукав рубашки Джисона щекочет голое предплечье. Минхо поднимает вторую кошку к нему на колени, мягко оглаживает торчащий копьями позвоночник — та настороженно осматривается. Джисон, кажется, так напрягается, что задерживает дыхание; его руки крепче прижимаются к скамье. Минхо ожидающе тянет:

— Ну?

Он проходится тыльной стороной ладони по пушистому боку. Джисон пучит на кошку глаза.

— Я… Я мало контактировал с кошками и не совсем понимаю, как с ними… — Он касается её бедра самым кончиком пальца. Кошка вздрагивает — Джисон настороженно поджимает губы. Минхо рассматривает изящный изгиб его бровей, случайно натыкается на взгляд — прямой и кричащий о помощи. Задумчиво дует губы.

— Знаешь что? — Кошка переносит вес тела на задние лапы и, пошатываясь, отклоняется назад, неловко спрыгивает на землю. Минхо провожает её глазами до навалившихся друг на друга дощечек, которые когда-то точно были оградкой беседки, и возвращается к Джисону. Тот почему-то вздрагивает. — Давай сюда руку.

Минхо, конечно, не спрашивает: сам цепляет пальцами его предплечье, перехватывает второй рукой за запястье и укладывает свою ладонь поверх его, развёрнутой тыльной стороной вверх. Пальцы у Джисона почти ледяные. Он выдаёт что-то похожее на протест, но не вырывается — Минхо чувствует, как покорно обмякают мышцы под кожей. Держать его становится чуть тяжелее.

Минхо сосредоточенно склоняется всем своим вниманием к лежащей у него на коленях кошке, невесомо гладит живот свободной рукой. Та лениво приоткрывает только один глаз, словно оценивающе обводит им всё, до чего может дотянуться, и косит вверх. Минхо осторожно подносит к её мордочке перевёрнутую ладонь Джисона — она держится неустойчиво, и ему приходится протиснуться между его пальцами своими, чтобы ухватиться получше. Кошка обнюхивает его безымянный палец, тычется влажным носом в сомкнутые вокруг пальцы Минхо. Когда Минхо вспоминает о том, что помимо руки рядом находится и сам Джисон, то незаметно косит взгляд на его лицо: оно, оказывается, всё это время выражало очаровательную сосредоточенность. Поджатые губы, надутые щёки, сведённые брови.

Джисон радуется так тихо, одними глазами, что Минхо не сразу понимает, что теперь рассматривает его в открытую.

— Я ей понравился, да? Понравился? — Джисон не двигается телом и, наверное, поэтому выдаёт столько эмоций одним только лицом. Минхо заторможенно кивает и роняет взгляд себе на колени: кошка засыпает обратно. Джисон задушенно шепчет ему прямо на ухо, стопорится на последних слогах: — Что мне делать, Мин… хо-хён?

Минхо чувствует, как его вопросительный взгляд надоедливой пушинкой щекочет щёку, поворачивается к нему лицом. Неровный выдох опаляет кожу над верхней губой.

— Так же нормально?

Минхо промаргивается.

— Чего?

— Ну, — Джисон будто тушуется, — хён. Нормально?

— А. — Минхо подвисает, задумавшись. — Ну да? Наверное?

Джисон на это сияет своей, оказывается, широченной улыбкой.

— Хорошо, хён. Что делать дальше?

Джисон, как выясняется позже, и правда контактировал с кошками всего раз в жизни и то, на расстоянии нескольких метров в квартире его тёти. Минхо на это вскользь замечает, что кошки для него это всё равно что лекарство. А затем во всех подробностях рассказывает и о кошке на своих коленях, и о кошке, сбежавшей ещё в самом начале. О том, как нашёл их прошлой весной и ужасно долго вычислял их хозяев, о том, как приходил к ним после особенно тяжёлых дней, и о том, как забыл об этой беседке на последние месяцы. Джисон почти невзначай расспрашивает почему. Минхо на это устало вздыхает.

— К экзаменам готовился.

Джисон понимающе кивает. Мурчание кошки под их руками стелется по тихой улице шорохом неторопливой жизни вокруг.

— К университетским?

Минхо неопределённо ведёт плечом.

— Можно и так сказать.

— А на каком ты курсе?

— Я только поступаю. Точнее, пытался.

Джисон удивлённо пучит глаза.

— Правда? А… Прости, если это нетактично или там ещё как-то что-то… — он тараторит так быстро, что Минхо едва успевает выхватывать отдельные звуки из его непередаваемой и, видимо, полной оправданий речи. — Сколько тебе лет?

Минхо даже теряется — всего на мгновение. Тянет почти вопросительно:

— Двадцать два.

Господи, ему уже двадцать два.

Джисон ошалело раскрывает рот. Минхо хмурится.

— Что? Хочешь сказать, я выгляжу на все тринадцать?

— Да нет, просто… — Джисон задумчиво чешет затылок свободной от кошки рукой. — Я думал, мы одногодки.

— А тебе сколько?

Он смущённо поджимает губы.

— Девятнадцать.

Минхо хмурится гуще. Числа в голове упрямо разлетаются и прячутся среди других, таких же забытых мыслей. Считать у него получается просто отвратительно.

— Подожди, ты ещё…

— Да, — перебивает его Джисон, — я ещё в школе. В старшей. На последнем году.

Минхо понимающе кивает. Джисон говорит об этом так, словно признаётся в смертельных грехах, и в целом принимает какой-то особо виноватый вид. Минхо специально сталкивается с его коленкой своей. Кошка принимается недовольно ворочаться.

— Не кисни. Тот мальчик это твой брат?

Переключать настроение Джисона оказывается поразительно просто. Он вопросительно вскидывает сначала голову, затем и брови. Минхо поясняет:

— Ну, тот, который с тобой приходил как-то.

Понимание отражается на его лице непередаваемым набором эмоций. Он быстро-быстро кивает.

— Его зовут Ёнхи, ему восемь.

//

В следующий раз Минхо встречается с ним в статусе теперь уже довольно реального Джисона, а не загадочного незнакомца, при очень, очень странных обстоятельствах.

Смена в тот день оказывается самой обычной и потому скучной, и Минхо под вечер устаёт даже просто видеть нескончаемые фреймы манхвы — рейтинговой, между прочим, — и Феликса, с ужасающим удовольствием проглатывающего их один за другим. Он зарывается в свои мысли так глубоко, что умудряется пробиться сквозь постоянные тревоги к чему-то совершенно бессмысленному. Интересно, поела ли сегодня та дворовая кошка? Почему Минхо всё ещё не разузнал её имени? Как скоро препод на курсах забудет имя Минхо? Раскупят ли за сегодня все сто двадцать пять замазок, поставленных только с утра?

Минхо напуганно вздрагивает, когда Феликс размашисто запускает свой телефон по столу прямо с воткнутыми наушниками. Те волочатся за ним всё ещё не оторванной надоедливой этикеткой, ниткой, намертво прилипшей к одежде; расползшиеся по экрану трещины переливаются одноцветной гирляндой под светом магазинных ламп. Раздосадованный полустон-полувздох-полурык Феликса почти сотрясает стены магазина — голову Минхо уж точно.

— Нет, ну ты прикинь, они всё ещё не переспали!

Минхо замученно откидывается на спинку своего кресла. Перекатывается левой щекой на подголовник.

— И какая это глава?

— Десятая.

Господи, Феликс озабоченный.

— Господи, ты озабоченный.

Феликс оскорблённо раскрывает рот и весь словно надувается возмущением. 

— Если ты… — начинает он, вскинув все свои движимые линии лица повыше. — Если ты думаешь, что это неправильно, то вспомни о моём непереносимом одиночестве. — Он как бы трагично тупит взгляд, скованно тянется к отъехавшему на край стола телефону. — Думаешь, мне легко!.. — он не договаривает: Минхо понимающе вздыхает, когда от всего его лица вдруг рассматривает только макушку и то прячущуюся в отвороте головы. Феликс, притаившись за кассовой стойкой, вглядывается куда-то в зал так внимательно, что Минхо понимает: на продолжение можно не рассчитывать. Оно и славно — главное, что Феликс забудет о своей покалеченной чести. В этом Минхо убеждается, когда тот подскакивает с места и уносится куда-то вглубь зала, едва не вписывается плечом в близ стоящий стеллаж.

Минхо лениво выглядывает из-за высокой стойки и плывёт глазами по верхушкам ветвей товарного лабиринта. Феликс добирается до чьей-то сгорбленной спины так быстро, что этот кто-то подпрыгивает от неожиданности и оборачивается к нему растерянным лицом с огромными от страха глазами. Растерянным лицом Джисона с его и так обычно огромными, но теперь и напуганными глазами. Минхо предвкушающе ёрзает в кресле.

В руках Джисона он рассматривает исписанную бумажку и ручку — тот торопливо уводит их за спину. Раскрытый сборник задач показывается из-за его плеча прямо поверх кучи мягких игрушек. Феликс улыбается — широко, почти обольстительно; и шагает к нему поближе. Джисон напряжённо отшатывается, клонит голову и шевелит губами. Феликс мягко утягивает сборник к себе, тоже, кажется, что-то говорит и упирается взглядом точно ему в лицо. Минхо напряжённо подбирается, присматривается получше.

Джисон почти что сбегает: мелькает дрожащими глазами, путается в проходах и стеллажах, почти запинается о собственные кеды и комкает бумажку в ладони. Минхо мерещится, будто его, Джисона, взгляд впивается в него едва ощутимо, легонько царапает по щеке, горячо саднит кожу. Он провожает Джисона глазами до самого эскалатора вниз, на парковку и к выходам из торгового центра.

Феликс приносит с собой не только блаженное выражение лица и счастливые вздохи по «такому милому» Джисону, но и толстенную рабочую тетрадь по английскому для третьего класса начальной школы. Ту самую, которую неделю назад подбирал для него Минхо.

Джисон, как оказывается позже, сбегает не то чтобы далеко и надолго. Минхо слышит его голос на пешеходном переходе к своему дому и скидывает всё на уставший мозг, шорох шин по дороге и громкий писк светофора. Проходит пару метров, кутается в тонкой джинсовке и едва нащупывает взглядом подъездную дверь. А затем голос вдруг из неуверенного, почти прозрачного становится таким громким и ясным, что Минхо приходится сдержаться, чтобы не обернуться на него прямо посреди проезжей части. Джисон нагоняет его у противоположной стороны перехода.

— Привет, — выдыхает он и тут же складывается пополам. Минхо растерянно моргает на его тёмную макушку. Светофор перед глазами загорается красным, и Минхо смотрит на свои ноги на тротуаре, затем на ноги Джисона (и немного даже задницу) на просвете между бордюром и белой полосой зебры… — Ты пойдёшь… — Джисон дышит тяжело и натужно, как после длительного забега. Минхо хватает пары долгих мгновений для осознания — он утягивает Джисона за плечо на себя, тот покорно делает несколько неустойчивых шагов навстречу. Когда он вскидывает голову, Минхо чувствует, как его неровное дыхание горячей полосой мажется по лицу. Джисон скоро отстраняется, почти отходит назад. — Ты пойдёшь во двор? К кошкам?

Минхо хмуро молчит. Джисон добавляет:

— Сегодня.

Минхо предчувствует, как в пустой голове вот-вот завоет ветер; пальцы крепче прихватывают лямку спадающей с плеча сумки.

— Просто мы тогда так приятно посидели, и я подумал, может, и сегодня так получится, и если тебе тяжело, то ты мог бы мне рассказать, чего там и как, и, может, я бы чем-то смог…

— У твоего брата проблемы с английским?

Джисон застывает, ошарашенный.

— А? — Он словно выдыхается всем телом; широкие плечи замирают, опадая, где-то на середине: и не напрягшись и не расслабившись. — Да нет, вроде…

Минхо быстро кивает. Отворачивается к дороге, цепляет лоскут потемневшего неба над головой, тянет носом сырой, потому что остывший, воздух. Словно наполненная сигаретным дымом, дождевая туча неповоротливо ползёт из центра города к окраине. Солнце, спрятанное за серой дымкой, опасливо подсвечивает горизонт нагретым воском свечи. Негромкое «не знаю» слетает с губ так правильно, так тихо и словно невзначай; Минхо не задумывается, чтобы прощаться.

Ощущение странной недосказанности царапает спину и колотит и без того побитое сердце. Джисон мелькает в подъездном окошке опущенными уголками губ и хмурыми бровями.

Когда Минхо всё-таки выходит во двор, туча успевает доползти, облить весь район холодным дождём и переползти через высотки, щекочущие верхними этажами бока, словно низкий забор. В залитой водой зелени темнеет намокшим деревом та самая беседка: между подпорками и перекладинами выглядывает копна тёмных волос, за ней — клетчатая рубашка теперь уже со спущенными рукавами. Минхо улыбается.

Джисон бормочет что-то себе под нос, вытягивает руки вниз, под скамью, и укладывается животом себе на колени. Минхо осторожно выглядывает из-за потяжелевшей листвы деревьев вокруг. Холодная капля спадает на самый кончик носа, холодит кожу. Белёсая шёрстка знакомыми изгибами тела мелькает у самого пола, почти рядом с обваленной частью скамьи. Кошка, кажется, вылавливает его силуэт глазами, поднимается на ноги. Джисон провожает её взгляд своим. Минхо почти физически чувствует, как он ощупывает сначала ноги, затем медленно, словно всматриваясь, ползёт выше и обрывисто мажет по самому лицу. Минхо шагает вовнутрь.

Джисон суетливо подбирается на месте, сдвигается по скамье то ли влево, то ли вправо.

— К-как дела? 

Его дрожащий голос щекочет уши.

— А с чего ты взял, что не поступишь?

— Зачем тебе рабочая тетрадь для началки?

Вопросы сталкиваются друг с другом почти звучно. Джисон ожидающе молчит. Минхо слегка щурится.

— Сначала ты.

Джисон сокрушённо опадает спиной на оградку беседки, словно опоясывающую скамью и стягивающую рейки в один хлипкий многоугольник. Его пальцы зарываются в пушистые волосы легко, даже не путаясь, оттягивают длинные пряди — те поднимаются в воздух, почти невесомые, мягко рассыпаются отдельными волосками на фоне смуглой кожи. Они, кажется, почти такими и укладываются обратно, словно размытой границей силуэта. Минхо с удивлением обнаруживает себя засмотревшимся.

— Ну я завалил сунын… Точнее, я сдал, но на слишком низкий балл для университета, в который я хочу поступать. Так что буду пересдавать его этой зимой.

— А английский для началки тут при чём?

Джисон смущённо жуёт губу.

— Я только из-за английского и завалил.

— О. — Он отрывисто кивает. — Так это у тебя проблемы с английским?

Когда Джисон кивает снова, Минхо, задумавшись, чешет щёку.

— А… А что ты делал сегодня в книжном?

Лицо Джисона вдруг серьёзно теряет в цвете. Его глаза, до этого внимательно смотрящие на Минхо и только, ускользают куда-то в сторону и как будто печалятся.

— Да я так, просто… Ты видел, да?

Минхо настороженно угукает. Джисон, помешкав, вытягивает из кармана джинсов что-то мелкое и почти развалившееся на части-обрывки.

— Так получилось, что на деньги, которые дала мне мама для занятий, я купил подарок для Ёнхи. А она только устроилась на новую работу и всё время в разъездах. — Джисон аккуратно прихватывает это «что-то» с двух сторон — в его руках вдруг расправляется тетрадный лист. Очень, очень мятый тетрадный лист. — Так что я подумал, что хотя бы подсмотреть пару заданий из рабочей тетради будет неплохо…

Пазл в голове Минхо складывается с просто кошмарно низкой скоростью. До него доходит всё, о чём он гадал пару месяцев назад, только когда Джисон осторожно спрашивает:

— Э-это так плохо, да? Мне нельзя больше приходить туда?

Минхо почти раздражённо отмахивается. Протягивает раскрытую ладонь — Джисон вкладывает в неё свою бумажку так легко, словно опасается чего угодно, но не Минхо. Минхо рассматривает криво выведенные, кое-где волнистые английские буквы, задания, переписанные с ошибками, и недописанный ряд вариантов ответа.

Джисон тянет осторожное:

— Хён?

— М-м?

Пауза выдерживается слишком уж длительная. Минхо отрывается от бумажки, поднимает голову. Под его пристальным взглядом Джисон, видимо, начинает думать быстрее.

— Меня больше не пустят в магазин, да?

Минхо хмурится.

— Господи, нет, конечно нет.

Джисон опасливо бодрится и живо ёрзает на месте. Минхо задумчиво прикусывает губу. Снова роняет взгляд на бумажку.

— А сколько до твоего сунына осталось?

— Полгода. А ты?

Минхо тяжело вздыхает. Очередной вопрос — очередная загадка.

— Что — я?

Джисон отлепляет руку от скамьи, стягивает застёгнутый манжет рубашки пониже. Минхо рассматривает его край почти у третьей фаланги его среднего пальца. 

— Почему думаешь, что не поступишь?

Рубашка вдруг загадочно увеличивается в размерах: расплывается длинным воротником по плечам, стелется по скамье широкими полами, виснет под руками огромными рукавами. Ответ выходит слегка неохотный.

— Потому что с такими баллами мою заявку даже рассматривать не станут.

//

— Ты серьёзно сейчас?

— Ну да.

— Прям вот реально серьёзно?

— Вполне?..

— Ты точно уверен?

Минхо, если честно, уже ни в чём не уверен.

И лучше бы был не уверен и дальше. Потому что когда он всё-таки продолжает настаивать, а Джисон всё-таки соглашается, начинается самое страшное — неопределённое, нестабильное и необратимое. 

Джисон узнаёт, где именно живёт Минхо, как выглядит его квартира, насколько пустой у него холодильник по утрам и вечерам (вообще-то одинаково, но тот этому почему-то очень удивляется) и, наверное, самое личное из всего личного, что уже было упомянуто, — узнаёт, как он проводит уроки. Потому что Минхо, совершенно точно не подумав ни единой секунды (после того, как пытался не думать об этом что-то около недели), предлагает Джисону посещать его занятия по английскому бесплатно. Просто сидеть рядом и слушать, как он рассказывает базовые правила таким же новичкам и периодически вздыхает на подвисающий вайфай. И почему Минхо решил, что это будет хорошей идеей?

Он вспоминает о своих сомнениях, когда впервые приглашает Джисона к себе домой, и понимает, что это, кажется, будет значить чуть больше, чем просто занятия. Потому что тогда Джисона придётся впустить в его спальню-кабинет-гостиную, показать ему туалет, ванную, кухню, тот самый пустой холодильник и даже корявые заметки над рабочим столом. Тогда Джисона придётся впустить в его жизнь, рассказанную во всех подробностях разбросанными по квартире вещами.

Джисон это, кажется, чувствует: старается ни к чему не прикасаться без острой необходимости, не рассматривать личные записи на стикерах, расклеенных по всем вертикальным и горизонтальным поверхностям (хотя Минхо помнит, как собирал их перед его приходом), и вообще ведёт себя так тихо, что Минхо даже становится неловко. Минхо предлагает ему не беспокоиться и чувствовать себя как дома, пока заваривает им чай. Джисон на это аккуратно усаживается на край заправленной кровати и принимает какой-то особенно безмятежный вид.

— Ну что? Осторожно, горячий.

Минхо подаёт ему чашку, почти доверху наполненную кипятком. Джисон окидывает комнату беглым взглядом, указывает на прикроватную тумбу.

— А можешь пока туда поставить?

— Не пьёшь чай?

Джисон поджимает губы почти сожалеюще.

— Пью, но не горячий.

Когда Минхо оглядывается на него, сидящего совсем рядом, и не находит в его руках ни бумажки, ни ручки, ни чего-то ещё, чем можно было бы записать хоть что-нибудь, то решает, что в целом это вообще не его дело и Джисон сам разберётся. Как оказывается позже: нет. Не разберётся.

Где-то на середине занятия Минхо оглядывается снова и ловит его внимательный, очень сосредоточенный взгляд — и пустые руки. Даже без открытых заметок на телефоне. Минхо озвучивает порядок слов в предложении при вопросе с глаголом «to be» в третий раз и в сопровождении протяжного «а-а-а» из динамика ноутбука ныряет рукой под стол. Нащупывает сначала глубокую полку, затем свой уже наполовину исписанный блокнот — второй рукой прихватывает ручку с края стола, не глядя пихает локтем Джисона. Чувствует, как тот осторожно вытягивает их из ладони.

Ещё через два упражнения Минхо оглядывается снова: Джисон, улёгшись на животе, делает какие-то пометки в этом самом блокноте. А после, когда занятие заканчивается, зачем-то дописывает в конспект что-то из телефона. Минхо молча всматривается в его записи, затем в открытую на экране картинку, а затем в него самого. Задумывается ещё раз.

— Ты что делаешь?

Джисон вздрагивает и опасливо оборачивается. Наотмашь ляпает ладонью по телефону, медленно нащупывает кнопку выключения. Гасит экран.

— Да я там… слово перевести не смог. Ищу.

Минхо присаживается на кровать. Джисон неловко ёрзает, усаживается тоже. Настороженность прокатывается по его лицу болезненной тенью.

— Какое?

Он заглядывает в блокнот, жуёт нижнюю губу. Минхо со странной жадностью впивается в набухшую мякоть глазами.

— S… squirrel.

— Это белка.

Джисон поднимает голову, его лицо вытягивается в очаровательном удивлении. Он торопливо подтягивает блокнот поближе к себе, поддевает край открытой страницы. Минхо чётче рассматривает последние записанные им слова — и ни намёка на правила, что были где-то посередине. Джисон аккуратно, словно случайно проскальзывает пальцем по корявым строчкам. Тычет в «neighbour». Тянет почти заикаясь:

— А… а это что?

— Сосед.

Джисон торопливо кивает, скребёт ручкой по бумаге. Блокнот прогибается ровно по центру, кренит наклон и так кривых букв, раздражает где-то ровные линии. Минхо скользит взглядом по уже написанным строчкам, натыкается, словно специально, на пробелы там, где вроде как должен быть перевод.

— А ты правила записал?

Джисон слабо хмурится, задумавшись, отводит взгляд в сторону.

— Какие?

Минхо вздыхает.

— Да все, вообще-то. Или ты их уже знаешь?

— Н-нет, я просто… — Джисон перелистывает страницу. — Отвлёкся на «соседа», не успел записать, начал искать перевод, а там пока вспомнил, как пишется…

Минхо понимающе кивает. Джисон виновато затихает.

— Если ты что-то не успеваешь, то оставляй это на потом. — Минхо поддевает пальцами блокнот, подносит поближе. Перелистывает на ещё одну страницу назад. — У меня же все лекции и правила прописаны, да и учебник есть. Просто после занятия переспрашивай, я ещё раз объясню.

Джисон не отвечает, какой-то особенно понурый.

— Эй, — Минхо пихает его пружиной сверху блокнота, — ты чего?

Наклоняется поближе, смотрит на его лицо намеренно пристально.

— Давай не грузись, слышишь? Это нормальная практика — путаться и пропускать что-то, особенно в начале изучения языка, особенно в нашем формате.

Минхо мягко касается его плеча — рука, кажется, тянется сама, словно отдельно от тела. Прикосновение выходит смазанным, почти случайным, но жар от тела Джисона даже так ощущается слишком явным и острым — подушечки пальцев и немного даже ладонь печёт ещё долгое сколько-то, словно после ожога. Минхо поднимается с кровати, осматривается больше по привычке и почти выходит из комнаты (в смысле за недо-стенку, разграничивающую «кухню» от «спальни-кабинета-гостиной»), когда голос Джисона неровной дымкой стелется по самому полу:

— Да я не за успеваемость боюсь…

Минхо спрашивает глазами — их Джисон нащупывает своими очень, до странного точно.

— Я не хочу создавать дополнительную работу. Тебе вроде и без меня дел хватает.

Минхо легко жмёт плечами.

— Считай, что я просто так развлекаюсь.

Позже Джисон осторожно переспрашивает обо всём, что он упустил. Минхо приносит второй стул и усаживает его перед ноутбуком с открытым учебником.

Они договариваются заниматься по понедельникам, четвергам и воскресеньям — тогда, когда у Минхо нет смен в магазине и есть запланированные занятия с учениками. Так проходит какое-то время: Джисон приходит на каждое занятие, заводит собственную тетрадь для конспектов и постоянно пытается придумать, чем бы отплатить Минхо. Минхо на это недовольно вздыхает, но не вмешивается — ни когда Джисон притаскивает с собой огромный контейнер с домашней едой, ни когда он сразу после занятия бросается намывать неубранную посуду, ни когда осторожно выспрашивает какие-то странные мелочи о его роутере. Который продолжает барахлить с завидной стабильностью.

Наверное, поэтому Минхо привыкает к нему так скоро. Привыкает к его тихому присутствию, почти всегда смущённой улыбке, смятым в пятках кедам на пороге, открытому взгляду, который так хочется встретить, журчащему чайнику сразу после занятий и странным разговорам обо всём и ни о чём одновременно. Образ Джисона вырисовывается в его голове тонкими и толстыми линиями, когда-то мелочами — он складывается из них с разных, неожиданных сторон, почти как пазл без картинки с коробки.

Джисон оказывается милым и добрым; он чутко прислушивается к настроению Минхо и удивительно точно понимает, когда лучше промолчать, а когда — перевести тему. И вообще читает его так легко, словно знает всю жизнь.

И когда Минхо привыкает к нему окончательно, то вместо его очевидных качеств повседневность начинает вытягивать какие-то скрытые, зарытые другими скованностями красивости — ненарочно, как само собой разумеющееся: плавно и совершенно случайно. Громкий заразительный смех, искры в глазах, очаровательная привычка чесать за ухом, когда хочется подумать над чем-то подольше, крохотные шаги, ненавязчивая, почти незаметная тактильность и несдержанный поток мыслей, безо всякого фильтра переносимый в речь. Джисон становится однородным, понятным для внутреннего спокойствия Минхо человеком, только когда его образ, сшитый из разных лоскутов и материалов, прорисовывается глубже простой оболочки.

Его дурацкое упорство, иногда выскакивающее посреди разговоров наполеоновскими планами на ближайшие три минуты, Минхо замечает особенно. Оно блестит в глазах, почти током стрекочет на кончиках пальцев — Джисон учится, учится, учится и учится. А вместе с этим, кажется, занимается братом: имя Ёнхи мелькает в их с Минхо переписке всегда в обед и всегда в одном сообщении с «помогу». Джисон часто таскает с собой другие тетрадки, иногда учебники и один раз даже спрашивает у Минхо, как решить в одном из них математическую задачу. Тот учебник оказывается третьего класса начальной школы; выведенное простым карандашом «Хан Ёнхи» с первой страницы сразу под печатью библиотеки ложится на бумагу почти мнимой тенью. Из-за дел, наваливающихся и усложняющихся раз за разом, Джисон, кажется, заводится только сильнее: готовится прыгнуть выше назначенного, почти ненароком узнаёт больше нужного и увлекается так сильно, что в погоне за успехом в будущем забывает про себя в настоящем.

Настолько, что однажды приходит к Минхо на занятие и засыпает лицом в своей тетради. Слова, выведенные гелевой ручкой, отпечатываются у него на щеке.

Минхо, конечно, стоило догадаться о его усталости раньше. Может, когда Джисон запутался в собственных ногах ещё при входе в квартиру или, может, когда думал над простым «привет» слишком долго и даже отказался от чая — заранее заваренного и остуженного.

Когда Минхо оглядывается в первый раз и натыкается на взъерошенные волосы на макушке вместо привычных глаз, то не сразу понимает, что происходит. Ученик, заикаясь и пропадая, кажется, что-то переспрашивает, на экране ноутбука высвечивается какое-то системное уведомление (оно булькает непозволительно громко), а Джисон — перекатывает голову по тетради с щеки на висок. Джисон спит.

Минхо косится на его тяжело вздымающуюся спину, ловит, почти выпытывает мелкие движения тела и трепет ресниц и расслабляется: ну вроде живой. Так проходит целое занятие — нервными оглядками, шипящим динамиком ноутбука и тихим присутствием сопением Джисона.

Джисон спит так крепко, что не просыпается, даже когда Минхо вытягивает из-под его лица его тетрадь и подсовывает вместо неё подушку. Он укладывается щекой на свою ладонь, оборачивается второй рукой, словно фантомным одеялом, и слабо морщится. Минхо замирает над ним будто случайно — неловко и неуверенно. Рассматривает тени от длинных ресниц на надутых щеках, сплющенные ими губы, аккуратный, скруглённый на кончике нос — и до него вдруг доходит. Мысль о том, насколько Джисон красивый, раз даже в серой повседневности и кошмарной усталости он выглядит… так , обрушивается на Минхо удушливым газом и пробирает до страшной дрожи. Он торопливо набрасывает на Джисона плед и уходит на кухню. Вдруг заколотившееся сердце липнет к ещё ледяной спине, шипит и колет изнутри. Нагретая горячей кожей тетрадь укладывается рядом с салфетницей.

Минхо помечает темы пропущенного Джисоном занятия под датой — его единственной записью за сегодня; странный порыв стискивает сердце, будоражит мысли: в самом углу страницы вырисовывается неаккуратный, но вроде как улыбчивый смайлик.

Джисона Минхо так и не будит: ни сразу после занятия, ни через час, ни с наступлением ночи.

Зато Джисон просыпается сам. Потерянный и разомлевший, тихо, почти бесшумно ёрзает под пледом, по неосторожности тычется взглядом прямо Минхо в глаза и ойкает вслух. Минхо вытягивает единственный наушник из уха, отворачивается от рабочего стола.

Джисон ойкает ещё раз. На ощупь ляпает пальцами себе по носу, сползает на заспанный глаз — пока только один.

— Я что, заснул?

Его голос, обычно тихий и ровный, рвано продирает басом, словно застоявшийся за эти пару часов. Минхо поджимает губы, кивает. Джисон вздыхает так тяжело, что ему начинает казаться, будто тот вот-вот выдохнет все свои внутренности и сдуется снова, опустевший.

— Прости, — Джисон рассеянно прощупывает укрытую пледом кровать, — сейчас уйду, телефон только…

— Он на зарядке. 

Минхо тянется к краю стола, отсоединяет кабель из его телефона. 

— Там было процентов десять, я подумал…

— Спасибо, — не дослушав, хрипит Джисон и неловко клонится ближе. Он ухватывает телефон за самый край, забавно жмурится от вспыхнувшего солнцем экрана. Минхо почему-то снова не отрываясь рассматривает его лицо. Подсохшие губы, словно даже не надутые специально, вдруг кажутся ещё полнее обычного. Взъерошенные волосы застывают так же, как их, кажется, примяло подушкой, и топорщатся в разные стороны. След от скомканной постели краснеет широкой полосой у него на щеке. Весь Джисон выглядит таким мягким и расслабленным, что Минхо задумывается о том, как он бы выглядел с самого утра.

Джисон подрывается с места резко, почти торопливо — путается ногами в пледе, под ним же случайно топит только-только найденный телефон. Минхо зачем-то подскакивает за ним.

— Прости, что так задержался, — бормочет Джисон и подхватывает телефон обратно в ладонь, на ходу оправляет сбившуюся одежду. Вихрем уносится к входной двери, неаккуратно заталкивает одну ногу в кед со смятой пяткой почти не глядя и только затем складывается пополам. Развязанные на другом кеде шнурки в его пальцах дрожат крупно, как под электрическим напряжением. Минхо проходит за ним, глупо пялится на белое пятно кожи в центре его макушки.

— Ты куда?

Минхо вцепляется в него взглядом почти как руками — крепко и до самого мяса. Осторожно, словно Джисон может исчезнуть за мгновение, что будет отсутствовать в поле его зрения, косится на время. Полдвенадцатого ночи.

Джисон задушенно кряхтит снизу:

— Домой.

— Сколько тебе идти? Тебе же в соседний дом куда-то, да?

Джисон выравнивается, красный и нервный, и мешкает — всего на какую-то крошку секунды, но Минхо уже наученным взглядом рассматривает на его лице смятение. Хмурится.

— Я, э-э-э, вообще-то на автобусе езжу, — почти неразборчиво тараторит Джисон. Момент осознания наступает не сразу. Только когда он отворачивается, Минхо от неожиданности распускает все ниточки опасений, словно воздушные шарики в небо.

— Как? — выходит у него тихим шелестом выдоха. — Серьёзно?

Джисон кивает, почти отмахиваясь, и цепляется за ручку входной двери. Минхо давит голос и взгляд. Кажется, должно получиться сурово.

— Автобусы уже не ходят.

Джисон игнорирует точно нарочно, словно играючи. Дверь продавливается вовнутрь подъезда, пускает затхлый воздух по коже. Минхо растерянно выдаёт последнюю недоугрозу:

— Уже темно и поздно.

Джисон вышагивает из квартиры, оборачивается наигранно довольным и пихает телефон в карман джинсов.

— Спасибо за занятие, хён, прости, что я так…

— Ты что, пешком до дома попрёшься?

Джисон оторопело моргает. Натянутая улыбка опадает, словно держащие её нити трескаются прямо на коже. Минхо хватается за его замешательство как за последний шанс на спасение.

— Здесь вокруг одни подворотни, и если ты всё-таки решишься уйти сейчас, то до дома вместо тебя доберётся уже свидетельство о смерти.

Глаза Джисона стекленеют так, будто он и правда задумывается.

— Останься. — Минхо не знает, почему просит. Что-то внутри, так глубоко, что почти не заметно, тянет волнением и тормошит сердце. С Джисоном почему-то хочется побыть подольше — сегодня, сейчас. Его растерянный вид словно сам вытягивает из Минхо странные слова. — Я… Я волнуюсь, Джисон.

И им Минхо почему-то не противится.

Джисон укладывается на кровати лицом к стене и утягивает за собой скомканный край одеяла. Его плечи, обтянутые футболкой, вдруг неожиданно прибавляют в ширине, а спина пышет жаром — так, что Минхо чувствует его присутствие чересчур остро и чересчур близко.

Минхо засматривается на паутнику его спутанных на макушке волос, особенно выделяющуюся на фоне светлой даже ночью стены. Уставшие глаза закрываются незаметно; в затихшем сознании волнами разносится привычный рокот сердца.

— Хён? — осторожно зовёт Джисон. Мягкий шёпот почти тонет в глухой тишине.

Минхо приоткрывает глаза. Мычит. Джисон молчит, словно мнётся; его вздох, едва слышимый, тонкой иголочкой протыкает надутые и потому, наверное, широкие плечи — они опадают под тонким одеялом нескладной волной.

— Спасибо.

Минхо роняет голову на правую щёку, упирается невидящим взглядом Джисону в затылок и чувствует, как в груди топит ласкающим жаром. Его голос мурашками гладит шею и сердце, будто по накатанной. Будто так и надо. Будто всё уже давно решено.

Господи, только не это.

Минхо расстраивается, когда всё-таки ловит «это» за ускользающий хвост и понимает . Понимает, что всё и правда давно решено — его чувствами и тем, что сам Джисон такой . Такой, что не влюбиться в него оказывается невозможным.

Джисон меняется слишком стремительно и вместе с тем остаётся таким же, каким был изначально, — потому что реальность искажается только для самого Минхо и его дурацкого сердца. Мелочи, которые он вроде как замечал в Джисоне и раньше, приобретают какую-то особенно яркую окраску и давят на его и так слабые нервы. Минхо пытается свыкнуться с тем, как влюблённость, до этого видевшаяся роялем из-за кустов, теперь обнажается и выползает в самый центр его вообще-то давно сложившейся картины мира. 

И Джисон за ней, естественно, тянется тоже.

Его привычная тактильность обжигает Минхо изнутри, а вовлечённость — тоже давно устоявшаяся — крошит всё, что когда-то там противилось этому дурацкому влечению. В смысле — всего Минхо полностью. Джисон и коллекция чувств, к нему прилагающаяся, прирастает тянущей коркой прямо на сердце. А затем он сам же её и сдирает — будто пытается продраться поглубже.

Когда Джисон в очередной раз приносит с собой всё, кроме рабочей тетради, Минхо почти не удивляется — даже после того, как рассматривает в его сумке коробку от… чего-то странного и электронного. Джисон с телефоном-то своим еле справляется — а тут техника . Позже это «странное» он вручает Минхо с таким напряжённым лицом, что тот впервые задумывается о том, стоит ли так легко принимать от него всё подряд. Но коробка открывается, Джисон нервно переминается с ноги на ногу, а «что-то странное и электронное» оказывается ещё страннее и электроннее, чем Минхо предполагал. И выглядит просто кошмарно.

— Это что, затычка для розетки?

Джисон растерянно приоткрывает рот. Моргает.

— Чего?

Минхо озадаченно хмурится. Прибор приятно тяжелит ладонь и неприятно путает мысли. Джисон тихонько вздыхает.

— Ты не рад?

— Я? — Минхо вздыхает погромче. — Хани, что… что это вообще такое?

Джисон сияет, пока объясняет Минхо, что это не «затычка для розетки», а вайфай усилитель. Джисон сияет, пока показывает, как этот самый усилитель работает, считывая кривые заметки с обратной стороны чека из магазина электроники. Джисон сияет, когда Минхо проверяет теперь вроде как стабильный вайфай и кивает, удивлённо-довольный. Джисон сияет — и Минхо чувствует, как тот обнимает его сердце и целует душу. 

Минхо чувствует, как тонет в Джисоне всё глубже.

//

Джисон продолжает учиться — больше не из нужды, а из чистого интереса, и Минхо случайно заражается тоже. Его упорство, уже сочащееся сквозь кожу, переползает к Минхо постепенно: мыслями о неопределённом (а значит и нестабильном) будущем, рассылками об университетских программах на почте и идеями о возможной специальности.

Наверное, поэтому он и задумывается об университете снова — совсем осторожно, просто прикидывает даты для подачи документов. Бесконечные и вместе с тем кратчайшие сроки теряются среди мыслей о книжном магазине, репетиторстве, ужине на завтра, Джисоне, Джисоне и, конечно, Джисоне. Они заваливаются в самые потаённые уголки сознания, словно нарочно, не выходят на свет и пускают корни — втихую. Минхо вспоминает об университете всё чаще, зачем-то считает, сколько денег уже потратил на курсы и сколько накопил на обучение за эти два года, и вскоре обнаруживает себя за изучением очередной рассылки «для будущих абитуриентов» прямо на рабочем месте. Даже не на перерыве в подсобке.

Спина Феликса на это укоряюще кренится к кассовому аппарату.

Из недр почты демоверсия экзамена вылавливается сама собой, та, которую Минхо, вообще-то, стоило прорешать ещё в мае. Задания в ней оказываются совершенно такими же, какими были на выпускном экзамене на курсах и какие группа Минхо дрючила уже целый год с перерывом на зимние каникулы. Задания оказываются простыми — Минхо помнит алгоритм решения для каждого, точнее, припоминает, что какой-то точно был, но всё равно засиживается с ними до поздней ночи. Перепроверяет ответы, решение, затем снова возвращается к заданиям, жирным шрифтом скребущим по и без того сухим глазам. Уходит спать — и с утра отрывает там же, откуда выполз файл с демоверсией, список с ответами. Совершенно отличными от кривых, закрашенных и надписанных сверху ответов Минхо.

 Сердце, заворожённое внезапным подъёмом, сваливается обратно так резко, что почти расшибается о тазовые кости-шипы.

Мысли о поступлении начинают гнить изнутри. Травят мягкие ткани, взрываются духотой в голове. Минхо отметает их не задумываясь. Потратить столько времени, денег, сил и провалиться из-за единственного, что зависело только от него и при этом не требовало особых усилий, как само собой разумеющееся, — просто кошмар. 

Чувство собственной ничтожности жрёт Минхо так быстро, что уже к началу рабочего дня не оставляет у него внутри ничего кроме аморфного разочарования. Оно, намертво ухватившееся за решётку из рёбер на покалеченном сердце, точно назло колет в самые болючие точки. Тревога гаденько душит приливами. 

Минхо рассматривает бесконечные полки стеллажей как неясное белое месиво: тёмные изнаночные углы и разноцветные корешки книг расплываются в нём бензиновыми разводами по воде. Фоновый шум глушится сильнее обычного, тело набивается ватой и чешется изнутри, а сердце — сердце непривычно молчит. Так проходит вся смена: Субин, сегодня сидящий на кассе, списывает бесконечную домашку в разномастные отрывки свободных секунд, а люди заходят лишь изредка и совсем ненадолго. Минхо теряется в пространстве и времени, едва выпутывается из удушающих мыслей-кошмаров. Дневных — потому что к вечеру приходит Джисон.

Где-то в начале «Общества мёртвых поэтов» Минхо укладывается виском ему на плечо, а ещё спустя пару уколов сердца — кажется, засыпает. Сквозь беспокойную дрёму он чувствует, как осторожно касается плеча сухая ладонь. Реальность пробивается в ватную голову осязаемым воздухом и притихшими голосами. Джисон обнимает его теплом, расходящимся от кожи прозрачной рябью, как пуховое одеяло. 

Джисон остаётся на ночь — теперь уже точно по собственному желанию; и в целом ведёт вечер так, будто это не он здесь гость. Он знающе достаёт из верхнего ящика комода два полотенца, отводит Минхо под руку до самой ванной и сам уходит греметь шкафчиками на кухне. Минхо, стоя под горячим душем, прислоняется к стене и пытается вспомнить, говорил ли он за этот вечер что-то, кроме того усталого «привет».

Потом Джисон молча сушит ему волосы откуда-то взявшимся феном (Минхо потерял его, кажется, недели две назад), молча массирует кожу головы, молча вручает кружку с уже заваренным чаем, а после уходит в ванную. Тоже молча.

Тем вечером Минхо соображает так туго, что даже к моменту, когда Джисон выходит, раскрасневшийся и переодетый в домашнее, не придумывает, как начать разговор. Потому что видит, что Джисон всё понимает . И это сбивает сильнее всего.

Наверное, поэтому Минхо продолжает молчать. Дожидается, пока недопитый чай остынет, а за шторами погаснут дома. Джисон ложится лицом к холодной стене, на которую Минхо жаловался ещё в начале июня, натягивает одеяло повыше и затихает совсем. Луна, выглядывающая из-за скошенной крыши многоэтажки напротив, светлой пылью рассыпается по набухшей (в основном телами) постели. Обводит цветом едва ли насыщеннее самого пододеяльника нераспустившиеся бутоны с корнями, зарытыми точно где-то между складок, обличает забытую вспышку ткани, обесцвеченной случайной каплей отбеливателя. Минхо упирается невидящим взглядом в удивительно белый в кромешной темноте потолок, высекает почти что серебряное отражение лунных красок, словно сажи после пожара. Дыхание, импульсами проскальзывающее по обивке матраса, лижет шею жаром присутствия Джисона; щиплет колючими мурашками у второго позвонка.

— Прости меня, что я так. — Звук, глубокий и вибрирующий, противно скребёт горло. Шорох, с которым Джисон ёрзает по свежей постели, набатом стучит по мозгам. Мягкий шёпот почти ощутимо гладит загривок:

— Что?

Неожиданно. Настолько, что Минхо сам не замечает, как поворачивается к Джисону лицом. Его глаза, то ли хмурые, то ли удивлённые, прихватывают за лёгкие острыми пальцами и сжимают напряжённые мышцы. Взгляд Минхо пристаёт к нему намертво.

— За что простить, хён?

Дыхание ведёт; воздух, только-только скользнувший дальше по носовой полости, словно реагируя с пылью тревоги, осевшей на внутренностях, пенится колючими пузырями. Лёгкие давит удушающим газом.

— Что молчу. — Губы шевелятся почти нехотя, словно звуки Джисону совсем не так обязательны, как свет, пролитый на них приближённой луной. Словно он сможет прочитать всё на молчаливом лице.

Минхо хмурится, разочарованный; Джисон подползает поближе, сталкивает их плечами. Сердце, и так колотящееся быстрее положенного, врезается в рёбра с такой силой, будто вот-вот размозжится само собой. Глаза Джисона, обведённые флуоресцентными красками, горят в светлой темноте ярко, так, что смотреть в них у Минхо получается только неотрывно. Понимание скользит шёлком по щекам и бальзамом по сердцу. Пальцы Джисона проходятся вслед за ним.

— Не извиняйся. — Ласковый шёпот едва успевает просочиться сквозь густую тишину. Взгляд Джисона мягко прижимается ближе — это чувствуется мурашками по расслабленным векам. — Я же понимаю, что тебе плохо.

Сил на слова не остаётся совсем. И без того хлипкие рёбра стискивает так крепко, что Минхо чудом не давится вдохом. Он тянется к Джисону, едва ощущая собственное тело. Тёплые руки мягко накрывают спину, невесомо гладят лопатки. Горячая щека жмётся к виску, свистящий выдох окутывает тихой расслабленностью. Нос врезается в изгиб шеи; запах Джисона, отдающий кондиционером для белья, проникает вовнутрь приятным волнением. Минхо подтягивается ближе; руки сами стискивают Джисона покрепче.

Тот тихонько сопит где-то над ухом. Ласковость его пальцев, мягко греющих душу, давит, словно нарочно, на воспалённое сердце. Минхо выдыхает — почти даже решительно; ощущения извне облепляют его, как пыль — одежду, и вытесняют то, что туманило осознание действительности раньше. На глаза вдруг наворачиваются слёзы.

Джисон молчит. Ёрзает, кажется, почувствовав, как надрывно замирает Минхо, но молчит. Ладонь на спине едва ощутимо загребает кожу большим пальцем, будто пытается прижаться поближе. Это ломает Минхо окончательно: первый всхлип пробирает крупной дрожью по венам.

— Я… — Он давится застрявшими словами и размыкает губы; слёзы скатываются на язык. — Я плохо сдал экзамен на курсах для поступления… тогда, в мае, — голос сипит и глушится близостью горячей кожи, — ну, помнишь, когда мы встретились, да? — Джисон торопливо угукает, мягко приникает ближе всем телом; ладонь с лопаток скользит выше, гладит линию роста волос. Минхо жмурится. — Я вроде как решил, что не буду даже пытаться поступать в третий раз, но недавно начал решать один вариант и ошибся, — горло давит мнимой петлёй, голос хрипит, — во всех заданиях. — Слёзы растекаются по щекам горячей карамелью. Грудь стискивает всхлипом так крепко, что Минхо едва умудряется выдохнуть. Тело сжимается, как от удара током. — Наверное, я на что-то надеялся, да?

Звуки спотыкаются друг о друга и путаются в неправильном порядке; язык еле ворочается, обессиленный тоже.

Джисон осторожно гладит поджатое плечо.

— Это нормально. Тем более, у тебя действительно есть право надеяться. — Вторая рука соскальзывает с нагретого бока и мягко впутывается в волосы на затылке. — Ты ничего не повторял перед тем, как взяться за вариант?

Сил хватает, только чтобы слабо мотнуть головой. Минхо почти начинает стыдиться. Джисон ёрзает щекой по виску — кажется, кивает.

— Ну вот, — голос, довольный, гладит по затылку дополнительной парой рук, ласкает плечи, — у тебя был большой перерыв после занятий, помнишь?

Глаза слипаются; Минхо задумчиво сопит.

— Алгоритмы за это время уже забылись, а какие-то нюансы для кучи дурацких вопросов — тем более.

Джисон замолкает. Минхо ловит в их тишине задумчивость, мягкую, едва осязаемую; свежим воздухом она намекает на второе дыхание.

— Думаешь, — начинает Минхо в изгиб плеча, — можно попробовать ещё раз?

Джисон вздыхает так тяжело, что Минхо почти рассматривает его хмурые брови.

— Конечно. Не можно, а нужно. И ты поступишь, хён, потому что ты и правда готов. — Его пальцы, до этого лениво перебирающие только отдельные пряди волос, вдруг разом рассыпаются по всей голове и сжимаются крепче обычного. — Хотя бы вспомни, как хорошо ты выучил меня английскому всего за три месяца, а?

Минхо слабо фыркает.

— Я вообще-то не на учителя поступать собирался.

Джисон ёрзает под ним, прихватывая ласковыми руками покрепче.

— А на кого?

— На переводчика.

В молчании слышится явное недоумение.

— Так ты же и так всё знаешь. Зачем тебе учиться этому ещё раз?

Минхо тихо хихикает.

— Если ты пытаешься меня развеселить, то у тебя получается.

За тихим смехом Джисона Минхо вдруг мерещатся его губы у себя на макушке. 

Утром Минхо просыпается от ощущения нарочно сдавленной грудной клетки. Джисон, обхватив его со спины всеми руками и ногами, клонится назад — прямо вместе ним и его продавленными рёбрами. Минхо чувствует, как высохшие слёзы стягивают кожу и колют глаза, но всё равно расслабляется.

За завтраком Джисон не рассматривает баночки с чаем и не следит за Минхо, мельтещащим на кухне, — он роняет взгляд себе на колени, словно задумавшись, и заметно теряет в довольстве. Только когда Минхо подходит ближе, то рассматривает у него что-то в руках.

— Что рассматриваешь?

Джисон вскидывает голову, непривычно растерянный.

— А? — Он мешкает; слова до него доходят будто со странным запозданием. Минхо кивает на его сомкнутые пальцы. — А, это… — Они расходятся в стороны — в просветах между кожей мелькает бумага. — Подложили Ёнхи в школьном лагере дня три назад.

Минхо хмурится, склоняется ближе. Кривые линии, тонущие своими истоками в косых гранях и рёбрах смятых изгибов, слабо напоминают слова — лишь своей угловатостью.

— И что написали?

Джисон сожалеюще дует губы.

— Зовут на разборки. — Минхо пучит глаза. Джисон торопливо вскидывается: — Ну, или, не знаю, в смысле… Там просто место и время, да и есть там один ребёнок, вечно обижается на всех подряд, может, это его…

— Хочешь сказать, ребёнок из детского лагеря назначил твоему брату стрелу ?

Джисон обессиленно вздыхает. Роняет голову и в целом поникает всем телом так явно и резко, что Минхо напрягается. Подсаживается на соседний стул.

— Я не знаю, хён. Я бумажку-то эту таскаю с собой, потому что просто не знаю, что с ней делать, а ты про разборки ещё какие-то спрашиваешь.

— Хани, а где Ёнхи сейчас?

— У тёти. Я отвёл его вчера после лагеря, она с ним точно справится.

Минхо замолкает, задумавшись. Джисон цепляет его пальцы своими, мягко начинает перебирать по одному.

— Прости за вопрос, но что… что с вашей мамой?

Губы напротив поджимаются с очевидной печалью.

— Она как бы есть, но её как бы и нет. У неё работа, из-за которой надо постоянно куда-то ездить, и мы с ней почти не видимся. Она отправляет деньги тёте, а тётя передаёт их нам.

Тишина смягчает колючий воздух.

— Мне жаль, милый. Хочешь, — Минхо сглатывает; взгляд сам возвращается к понурому лицу, — буду с вами ходить до лагеря и дома? Если так будет спокойнее.

Джисон слабо мотает головой.

— Не стоит. Я и так его провожаю туда и обратно, наверное, этого хватит.

— Может, сообщить об этом кому-нибудь в лагере? Пусть разберутся с этим гопником недоделанным. Или тёте? Она же точно сможет повлиять на что-то, а?

Джисон тихо хихикает. Стискивает руку Минхо в своей, сталкивает их глазами — прямо и открыто. Совсем близко.

— Я подумаю. Тётя уже знает, но не думаю, что у Ёнхи будут неприятности. Это же дети.

Минхо недоверчиво щурится.

— Дети обычно бывают очень жестокими.

Джисон тянется к кружке с чаем. Ощущение странной незавершённости мелькает перегорающей лампочкой, нервирует, но недостаточно, чтобы задавить другие тревоги и выйти на передний план. Минхо чувствует, как волнение рассыпанным сахаром укатывается куда-то вглубь сознания, забиваясь по тёмным углам.

Минхо правда старается не придавать этому большого значения. Ну выучил он все конспекты с подготовительных курсов — что такого? Это было в домашнем задании ещё полгода назад. Ну нашёл он последние варианты экзамена — это ещё ничего не значит. Может, он вообще номер сокурсника искал. И что, что в разделе «Файлы», и что, что в чате, где сообщения доступны только преподавателю. Минхо, в конце концов, имеет право. 

Слова Джисона глушат зарождающуюся тревогу, крутятся на языке заготовленной речью перед волнующей встречей и действуют на любое «что если» решающим аргументом «за». Минхо прорешивает вариант. Пятьдесят восемь правильных из семидесяти двух возможных мерещатся расплывчатым сном и абсурдными обстоятельствами. Минхо не верит в себя — но берётся за следующий поразительно скоро.

Он перечитывает лекции на работе, когда магазин звенит приятной пустотой по утрам, рассказывает ещё не проснувшемуся Феликсу порядок решения экзаменационных заданий и потихоньку свыкается с мыслями, что попробует. Может, даже получится. Феликс на это довольно поддерживающе, потому что широко, зевает.

Так проходит неделя. К её завершению Минхо нащупывает свои слабые места, разбирается в каждом непонятном задании по несколько раз и выматывается так, словно вернулся не к подготовке к экзаменам, а на вторую работу по выходным. Джисон непривычно молчит.

//

Сладкий запах сирени будто раскрашивает небо и разливает вечернее солнце — неловкими пятнами по дороге, почти что объёмными каплями по домам и деревьям. Странно цветастая реальность прячет усталость как единственную неприятность за сегодняшний день. Незаметные (что очень, очень хорошо) клиенты, улыбчивый, а значит и разговорчивый Феликс и новый сезон «Атаки Титанов». За сегодня Минхо проводит столько времени с Феликсом, что, кажется, восполняет всё отсутствие их общения за последние пару месяцев вечной усталости и бесконечных больничных. Феликс, наверное, радуется больше своему грядущему отпуску, чем Минхо, но самому Минхо на это не то чтобы не всё равно. Они болтают, сортируют недавно привезённые книги и канцелярию, распихивают мягкие игрушки по полкам: те, что пониже и подлиннее, — на средние, а те, что попышнее и ярче, — на верхние; и угадывают названия новинок. По крайней мере пытаются.

Под конец смены Минхо даже решается заговорить не об абстрактном и несбыточном (не об аниме, в смысле), а о вполне конкретном и вот-вот уже реальном. Феликс, кажется, рассказывает, как у него дела, роется в сумке и задумчиво осматривает внутренние полки кассового прилавка. Минхо зачем-то отвечает — впервые за их долгое сколько-то.

— Ты чего? — Феликс ошарашено пучит глаза. Минхо ошарашено пучит свои в ответ.

— Чего?

Феликс откладывает сумку.

— Ты что, ответил мне?

Минхо тупо моргает. Рассматривает его, такого потерянного, и медленно, почти осторожно вскидывает брови.

— Да?

— Ты что, меня слушал?

Минхо тяжело вздыхает. Господи, чтоб он ещё хоть раз…

В конце концов Феликс договаривает увлекательную историю о том, как сегодняшний машинист его лучшего и худшего автобуса одновременно чуть не сбил бабушку прямо посреди широченной дороги, и даже забывает, что искал и куда собирался, когда Минхо зачем-то — даже потом, по пути домой он не сможет придумать этому адекватное объяснение — начинает рассказывать про себя . Феликс слушает, вникает так глубоко, что иногда даже забывает произнести ответ вслух. Минхо закидывает свои вещи в рюкзак, мажет по всему магазину рассредоточенным взглядом, растерянно перебирая пальцами по половинчатой молнии, и случайно заикается о Джисоне — Феликс реагирует на него, как ребёнок на огромную сладость. 

Минхо задумывается о том, что Джисон пагубно на него влияет. Расшатывает каркас клетки, держащей его социальную часть личности взаперти и на привязи. Приучает к тому, что рядом с ним может быть кто-то ещё и это будет приятно. Делает из Минхо нуждающегося — в общении, в ощущении жизни. В нём .

Наверное, их переписка не содержит что-то, что стоило бы проверять так часто. Наверное, это даже не дело Минхо. Наверное, Джисон пропал не просто так — наверное, появились дела. Наверное, не стоит ему надоедать: Джисон и сам разберётся. В конце концов у него есть тётя, брат и вроде как мама. 

Прочитанное ещё в среду «Как ты?» висит яркой вывеской-ограждением — сразу после забавной гифки и двух фотографий рамёна из круглосуточного. Минхо вздыхает. Может быть, даже слишком тяжело для человека, у которого сегодня был хороший день. 

Домашний подъезд, обросший зеленью, как разорванным пополам коридором аж до следующего крыльца с одной стороны и сбитого ребра дома — с другой, приветственно мигает лампочкой над дверью, ещё когда Минхо только-только сходит с пешеходного перехода. Взгляд устало мажет по трясущейся ряби асфальта, случайно скатывается левее, прихватывает очертания скамьи — впервые занятой за долгое время. Тонкий силуэт тенью отражается от яркости предзакатного солнца; в его поникших чертах Минхо рассматривает знакомый трепет и жмурится, отдёрнув взгляд. Позже силуэт нагоняет его сам.

С фингалом, ссадинами и виноватыми глазами. Минхо едва не хватается за сердце.

— Прости, что я так резко, — блеет Джисон, когда Минхо затаскивает его в подъезд. Его голос, совсем слабый, сжимает рёбра. — И что не писал тебе, прости. Я… Я… 

Он дрожаще вздыхает; его запястье потряхивает так сильно, что Минхо едва умудряется удержать его и случайно не пережать лучевой сустав. Бешеный пульс просачивается сквозь тонкую кожу и свербящей тревогой скользит по венам Минхо.

— Перестань. — Минхо оборачивается, когда вышагивает с лестницы в пролёт. Случайно ловит взгляд Джисона, хмурится — было бы неплохо, если всё-таки грозно. — Ты вообще себя слышишь? Спасибо, что живой.

Джисон пристыжённо жмёт губы.

Минхо молча усаживает его на кровать и уходит на кухню. Дрожащими руками неловко шарит по ящикам и полочкам, находит чай, шоколад, соду и даже паприку — в общем, всё, что не аптечка. В голове пустеет и одновременно с этим наполняется тяжёлой ватой. Тревога едва не душит с концами.

Минхо молчит, когда возвращается в спальню. Молчит, когда укладывает бинты, перекись водорода и мазь от ушибов на взъерошенном одеяле и, замешкав, присаживается сам. Джисон молчит тоже — наверное, всё-таки в ответ.

Минхо чувствует его взгляд, мягко скользящий по остывшим костяшкам; сложенный в несколько раз бинт набухает и сочится перекисью на пальцы, предплечья и немного — кровать. Минхо стоит лишь потянуться к его ладоням — они, всё ещё трясущиеся, укладываются тыльной стороной на колени. Внутренняя оказывается изодранной в основном только к низу и по особым выступам пухлой мякоти. Минхо морщится: лоскуты кожи, перемежающиеся с открытым мясом, навевают воспоминания о его собственной боли. Когда он тянет одну из рук на себя, Джисон подчиняется — наверное, даже слишком легко. Первые капли перекиси скатываются на ладонь, пузырями нащупывают открытые раны. Минхо чувствует, как сжимается сердце.

Он не спрашивает, что произошло и как так вышло. Ему это, кажется, незачем: заставлять оживать только-только затихшую панику, нервировать и так пережившего явно не лучший день Джисона. Если он не захочет рассказывать сам, то так даже лучше. Главное, что он пришёл — почти даже целый и невредимый.

Волнение, спирающее дыхалку и крутящее внутренности, уходит, когда у Минхо получается обнаружить себя в настоящем и с живой кожей под пальцами. 

Джисон подрагивает и так трясущимися руками, морщится и кусает губы, но беспрекословно подставляется под новую партию боли. Под всё, что молча предлагает Минхо. Позволяет облить перекисью ссадины на щеке и подбородке, прикоснуться к расплывшемуся, точно продолжение мешка от усталости, синяку прямо под глазом. Минхо наносит холодную мазь едва прикасаясь — этого хватает, чтобы Джисон недовольно поморщился.

— Ещё где-то есть?

Голос ведёт. Минхо обводит взглядом блестящую кожу, избегая ссадин и ран, зачем-то рассматривает дрожащие ресницы и волнующиеся глаза. Джисон торопливо задирает растянутый свитер.

Синяк, уже начавший заплывать желтизной, показывается у последних рёбер, стекается размытыми краями к груди. Когда Минхо, едва различая неестественные пятна на светлости кожи, наклоняется ближе, дрожащий выдох скатывается по макушке снежной трухой. Он вскидывает взгляд — Джисон, всё ещё напряжённый, вздрагивает одними бровями.

— Ляжешь? Я включу свет.

Оказывается, всё не так уж и страшно. Синяк, хоть и растянутый по нескольким холмикам-рёбрам, аккуратно держится в пределах правой части грудины и лишь на поверхности. Минхо прощупывает его границы и центр: сначала совсем невесомо, затем с мягким нажимом. Джисон морщит лицо.

— Больно?

Пальцы осторожно съезжают пониже. Прилипший взглядом к его лицу Джисон торопливо кивает.

— Внутри или снаружи?

Он хмурится. Озадачившись, давит совсем обессиленно:

— Чего?

— Ну, — Минхо вздыхает, — боль уходит в грудную клетку или остаётся только на коже?

— А… Надави ещ… — Джисон замирает на полуслове и болезненно жмурится — Минхо торопливо отдёргивает руку; впалый живот болезненно напрягается. Переждав, Джисон сипит: — Снаружи.

Минхо понимающе кивает, прикусывает самый край губы. Значит, никаких сломанных рёбер и тяжёлых ушибов. Смазанный взгляд сам падает на изгиб неприкрытой груди. Джисон неловко оправляет свитер пониже.

Голова, непривычно пустая, держится на плечах туманной дымкой — вроде ощутимая, но вечно рассеянная. Минхо сгребает в охапку все крема и бутылочки, мизинцем цепляет невместившийся бинт. Низкий матрас неудобно прогибается сзади — встать не получается даже третьей попытки. Ладонь, совсем невесомая, укладывается на плечо фантомным образом уставшего мозга, зато оставшиеся конечности накрывают довольно ярким ощущением физической реальности. Минхо, кажется, даже не успевает опомниться: Джисон, такой мягкий и податливый, оплетает сначала правую руку и часть груди — жар расползается по коже ветрянкой; затем правое бедро, левое плечо и даже немного шею. Жмётся тесно, до сжатых лёгких; Минхо вдыхает — кажется, слишком глубоко, — и чувствует, как все крема и бутылочки выскальзывают из рук; как горячий выдох Джисона прижаривает у изгиба шеи, дрожью соскальзывает за ворот футболки. Он заторможенно, но мягко приникает ладонями к надутой спине, вслушивается в вечно звенящую тишину. Когда та вдруг сотрясается всхлипом, он понимает: Джисон плачет .

Пространство вокруг рассыпается пеплом по ветру; они, оставшиеся в одной пустоте на двоих, едва не сжимаются в единое целое. Джисону больно — Минхо чувствует это так ярко, будто тот уже проник в его тело, будто они и правда потеряли границы. Объятия крепчают, пальцы сами впиваются в просветы между тонкими рёбрами.

— Они… — шелестит выдохом через рот. — Их было… двое.

Минхо жмурит глаза. 

Внутри рушится мир. Чувства, вросшие грубой раной под сердцем, тянут мягкие ткани и вспыхивают иглами по контуру неоторванной корки. Джисон, пробравшийся намного глубже, ранит шире и ярче. Ранит больнее.

— Я шёл с подработки, может, они проследили за мной, а может, просто увидели, не знаю, — шепчет он, спотыкаясь на вдохах и выдохах; горячие губы едва отстраняются от чувствительной кожи. — Поймали за углом, уже почти не в переулке даже, а всё равно затолкали, один с одной стороны, другой с другой, сказали лучше… лучше следить за братом, а то, — он всхлипывает; голос резко теряет звучность, — а то и он получит.

Минхо стискивает его в объятиях так крепко, что не различает силу, с которой Джисон вцепляется в него в ответ. Тот задушенно шепчет на одном только выдохе:

— Мне так страшно, хён, я-я… А вдруг они что-то сделают с Ёнхи? Я же не могу постоянно быть рядом, а вдруг они вообще… Я… — Минхо чувствует, как вздрагивает его сердце, а слёзы душат голос. — Я отвёл его к тёте перед работой, с ней ему не страшно, но мы же всегда одни, как он будет на занятиях? А если они не оставят нас больше? Найдут наш дом и подкараулят Ёнхи, отпинают ещё сильнее, чем меня? — Он вздрагивает и подтягивается ближе. Минхо трясущейся ладонью заползает ему на затылок; пальцы сами зарываются в волосы. Джисон, выдохшийся, сталкивает их скулами и висками — слёзы мажутся по коже обжигающим воском, всхлипывает аварийным звоном в болезненной пустоте. — М-можно… можно я побуду с тобой сегодня? Мне с тобой так хорошо, ты мне так нравишься, хён, просто ужасно, я…

Минхо не реагирует на застывшие внутренности и опустевшую голову. Он чмокает Джисона куда придётся — кажется, в висок — и устало прикрывает глаза.

— Конечно, милый. Для тебя всё что угодно.

Чувствует, как тот снова сотрясается всхлипом.

— Ты уверен, что это хорошая идея?

— Ну я же его уже гладил сто раз.

Изображение, едва различимое под кляксами-трещинами, рассыпается цветастыми пикселями и заплывает грохочущей темнотой. Тонкое бормотание вытягивается в вскрик, взрывается шипением — брови Джисона изламывает знакомой нервозностью. В крошечном окошке с фронтальной камерой показывается только одна — та, которая над глазом без синяка.

— Сегодня у него просто плохое настроение, — говорит Ёнхи. Его голос сквозит знакомой нервозностью в дрожащих гласных. Джисон, кажется, даже не стараясь, словно эхо, копирует каждый оттенок его интонации:

— Сомневаюсь, что у него оно вообще когда-нибудь бывает хорошим.

Минхо чувствует, как Ёнхи осторожно разглядывает четверть его лица, попадающую в кадр. Джисон, кажется, замечает тоже — наверное, поэтому улыбается, совсем измученно.

— Аджосси, а вы видели нашего кота?

Повисает молчание. Джисон осторожно пихает Минхо локтем.

— Это тебя.

— А? Меня? — Кивает даже Ёнхи. Минхо хмурится. — Я что, похож на аджосси?

Джисон тихо хихикает и едва не поворачивается к нему лицом — Минхо ловит его за подбородок, когда синяк под левым глазом неосторожно заваливается в кадр. Ёнхи терпеливо моргает и елозит большими глазами по экрану, яркостью отпечатывающемуся на его лице. Минхо почти не устало вздыхает.

— Я вообще забыл, что у вас есть кот.

Ёнхи на это, кажется, совершенно плевать: он переворачивает камеру и тычет ею куда-то в темноту, грохочет конечностями по деревянному полу. Темнота скрипит и дрожит отражающимся на паркете искусственным светом, мелькает ярко-зелёными глазами посреди глубокого ничего. Джисон, словно предугадывая, что будет дальше, просит совсем мягко:

— Ёнхи, ну не донимай его, а? Ты же не любишь, когда он царапается.

Ёнхи, почти не задумываясь, послушно выползает из-под дивана, возвращает камеру на себя. Взгляд, словно на сильном магните, тянется в сторону ещё несколько долгих мгновений — ровно столько, чтобы остаточное ощущение присутствия абстрактной кошки с настоящими глазами растворилось в зыбкой структуре момента. Он снова с непривычки припадает сначала к Минхо и только затем — к Джисону. На лице Ёнхи мелькает яркая вспышка, в тёмных радужках-зрачках отражается засветившийся экран телефона.

— Ой, тёте Сохи что-то пришло…

— Не читай, пожалуйста, — просит Джисон, — лучше отнеси ей телефон, она сама разберётся.

Ёнхи так же послушно угукает и, неловко поднявшись на ноги, уносится из тёмной и одинокой комнаты в светлый, кажется, коридор — вытянутые стены и дверные проёмы мелькают щадящим калейдоскопом, пока не скрываются у Ёнхи за плечом. Его пухлые щёки, которые до этого Минхо видел только издалека, с ракурса снизу кажутся ещё пышнее; их потряхивает с каждым новым шагом.

— Тётя, тебе что-то пришло.

Комната на фоне светится жизнью — мёртвая, почти нелюдимая темнота, больше выражающаяся молчаливой пустотой, скрывается образом странно реального, но давно забытого ужаса. Перед камерой показывается новое лицо. Оно, будто последний недостающий пазл в картине, вписывается в семейную обстановку — так же естественно, как шкворчащий стрёкот чего-то, кажется, с кухни и тихое бормотание телевизора на фоне. Серьёзное, но не хмурое; усталые глаза заливаются теми же вспышками, светлая кожа искажается крупными пикселями и радужными осколками плохой цветопередачи. Тихий голос, звучащий лишь остаточным звоном согласных, глушится то ли связью, то ли чем-то ещё. Тонкие губы и всё те же большие глаза обращаются к Ёнхи и искажаются слабой улыбкой. А затем возвращаются к телефону.

— Ты в порядке, Джисон-а? — её голос, неожиданно мягкий, ощутимо гладит по щекам и затылку.

— Да, да, — Джисон виновато вздыхает. — Всё нормально, я… Это Минхо, мой друг, мы сейчас у него дома, просто… — Он мешкает и отводит взгляд, нервно впивается зубами в и так истерзанную нижнюю губу. Минхо вслепую нащупывает его пальцы своими. — Ёнхи ещё рядом?

Сохи беспокойно хмурится, отстраняется от телефона. Линия её профиля рисуется плавным, почти идеальным изгибом.

— Ёнхи, милый, собери, пожалуйста, игрушки Джерри. — Спустя долгое мгновение она снова переводит взгляд в камеру, скатывается на яркий экран. — Что-то случилось?

Джисон, крупно дрогнув рукой, отстраняет телефон от себя. Его серое разукрашенное лицо искажается болью, когда Сохи молча раскрывает рот.

Они засыпают в обнимку. Минхо чувствует, как пальцы Джисона цепляются за крылья лопаток; чувствует, как колотится его сердце, и вжимается крепче. Тихий выдох припекает изгиб шеи; пальцы сами зарываются в мягкие волосы. Задушенное «прости» едва не теряется в текстуре одежды, почти скатывается на продавленную плечами подушку. Его реальность отпечатывается слезами на разгорячённой коже — Минхо чувствует, как внутренности сводит беспомощность.

— Тебе не за что извиняться, Хани. Спасибо, что пришёл ко мне. Я бы волновался гораздо сильнее, если бы ты решил просто пропасть, понимаешь?

Джисон, всхлипнув, торопливо кивает. Минхо стискивает его в объятиях, прислоняется щекой к его виску. Соприкосновение кожи растворяет едва различимые очертания предметов, затопленных темнотой. Запечатывает мир в двух телах и тяжёлом одеяле — сверху.

— Можно я кое-что попрошу?

Джисон угукает так тихо, что звук чувствуется не голосом, разлитым по пустой тишине, а мурашками, тянущими под кожей.

— Не ходи туда больше. Найди замену этой работе или просто оставь её насовсем, но не возвращайся. Пожалуйста. Я помогу тебе всем, чем только смогу, но я очень волнуюсь и боюсь, что они могут сделать с тобой что-то ещё. — Молчание стучит по вискам. Пальцы мягко оглаживают напрягшиеся плечи. — Хани, пожалуйста. Если вы встретитесь снова, то на месте сегодняшних синяков появятся переломы.

Секундная заминка почти лопает сердце. Джисон кивает — медленно и неохотно, но вполне различимо в крепком сплетении душ и конечностей. Голос Минхо теряет окраску, сипит, будто на последнем издыхании:

— Пообещай мне.

Усталый вздох надувает Джисону спину. Тот отворачивает голову, жадно тянет открывшийся воздух.

— Обещаю.

//

Разобраться с документами для записи на вступительные экзамены получается поразительно просто. Разобраться с собой вдруг оказывается гораздо сложнее.

Минхо тонет в шаблонах для ответов, расклеенных по квартире, сроках, правилах, датах, пробниках и часах, но неизменно стопорится, когда в очередной раз ловит на экране уведомлений «даже маппа уже дорисовали атаку титанов а я всё ещё не сдал сраный сунын…….». Сдержать тоскливый смешок удаётся с трудом.

Джисон, противоположный любому определению стабильности, пропадает — но только физически, потому что в онлайне он умудряется мелькать чересчур часто для человека, который пересдает жуткие выпускные экзамены. Потому что не думать о нём у Минхо просто не получается.

Это выясняется как-то само собой: не громкой новостью и вывернутой наизнанку вселенной, а подтверждением планов на вечер, пересмотром впопыхах снятых фотографий и новой реальностью. Той, в которой простого одиночества и порядка оказывается недостаточно .

Минхо понимает это слишком поздно. Осознаёт себя, когда обнаруживает Джисона не только в своей квартире — усилителем вайфая, кучей контейнеров из-под принесённой им еды и второй, вечно смятой по левому краю подушкой, но и в самом себе. В голове — мыслями-искрами, время от времени пощипывающими сознание; на коже — остаточными прикосновениями, будто вросшими неясной, но всегда отличной от Минхо температурой тела; и в сердце. Где-то между клапанами, предсердиями и желудочками — рассыпанным искренностью и чувствами, обострившимся в уже знакомой серой стабильности.

— Умоляю, прекрати…

Субин болезненно стонет; кассовый аппарат звякает под его огромными руками — звуки рассыпаются жалобной трелью по углам магазина, пальцы заныривают в просветы между пожелтевшими клавишами.

— Ну последний раз, — его острые плечи сжимаются под руками Минхо; тот знающе давит на болевые точки, — дава-а-ай.

Его голова болтается будто на хлипком шарнире, когда Минхо тянет его к себе — мягко, почти без усилий, но Субин поддаётся с покорной смиренностью.

— Твоя тригонометрия сведёт меня с ума.

— Или в могилу, — глухо, но всё равно раскатисто звучит Феликс.

Пророчество, застывшее в воздухе неразряженным электричеством, взрывается тонким писком — Субин испуганно жмурится.

Минхо хмурится. Оборачивается на дверь в подсобку (всё равно, что закрытую).

— А ты вообще зачем пришёл?

Феликс на это молчит — слишком загадочно, чтобы не показать, что это нарочно.

— Так и скажи, что у тебя закончился домашний вайфай. Я знаю, что ты сидишь только на пиратских сайтах и с vpn.

Тишина распыляет тихий шорох за дверью, будто рябь по воде. Субин устало вздыхает.

— Минхо, ты же…

— Лучше спроси тригонометрическую окружность ещё разок, пока этот молчит.

— Мне…

Минхо перебивает на первых же звуках, душит протест на корню:

— Пожалуйста.

В итоге Субин соглашается, сдерживаемый то ли своим большим сердцем, то ли руками Минхо поперёк груди. Минхо ошибается в трёх значениях, путает все слова ещё в голове и чувствует, как телефон взрывается входящим звонком — который, конечно, пропускает. Не то чтобы прямо нарочно, но и не то чтобы совершенно случайно.

Спустя три темы по всё той же злосчастной тригонометрии, два приступа тревоги из-за тысячи непрочитанных в чате с будущими студентами и полчаса от закрытия смены Минхо обжигает руку. В голову, забитую терминами, формулами и какой-то непонятной пустотой уже не втискивается осознание боли — волдырь, конечно, вздувается, ладонь, конечно, пульсирует, а вся кухня теперь — конечно, в полном беспорядке, но Минхо, будучи в почти здравом уме и нетрезвом рассудке, решает, что это не смертельно. Зато обморок от истощения — наверное, вполне себе.

Когда тело касается края дивана — сознание упускает контроль. Мышцы, тяжёлые и будто бы безграничные, грузом придавливают к постели. Голова лёгкая и пустая; свежий ожог обозначается тихим присутствием, но где-то не здесь, не сейчас, не с Минхо. Вата набивается в уши, зрачки упускают свет, а радужные осколки рассыпаются под закрытыми веками — сейчас с Минхо не происходит ничего из того, что должно бы. Сейчас Минхо теряет реальность, в которой он один.

Наверное, поэтому неконтролируемый (чужой) грохот за входной дверью врезается в размякший мозг всё тем же битым стеклом. Глухой голос тиснется в щель над глазком, скребёт по сквозному замку. Мир обрушивается резким шумом, надоедливым тиканьем и нескончаемым шорохом в совершенно пустой квартире. Минхо вздыхает так глубоко, что почти испускает дух, — на ватных ногах и с кипящей газировкой под рёбрами ему приходится встать.

— Ты как? — Колени дрожат. Тошнит. — Ты не отвечал на сообщения и звонки, я помню, что у тебя завтра… — Говорить нет сил. Мерзотная лёгкость хватает за горло, приподнимает с земли. — Что-то случилось? Минхо, ты… Эй, аккура… — В ушах звенит. Знакомые черты лица сливаются в плоский монолит, в глазах резко темнеет. Сознание крутит картинки этого вечера в сплошную несуразицу, противно давит на глотку: серый кухонный гарнитур, отвратительно яркие и кривые конспекты, тусклый свет ночника, пробивающийся даже сквозь сомкнутые веки, пропущенные звонки, глухой голос, испуганные глаза, потерянная реальность, глаза, глаза, глаза … 

Глаза такие выразительные, что Минхо не сразу различает за ними человека, а за человеком — квартиру. Вроде как близкий, Джисон рисуется новым овалом лица и другими тенями, а вроде как привычная крошечная комната пугает круглыми углами и мебелью других цветов. Минхо страшно.

Из мёртвой тишины вытаскивает шёпотом.

— Ты как? — Минхо поднимает глаза. — Попьёшь? Я подержу, только привстань. — Ожог простреливает болью. Стекло холодит губы; Минхо морщится, когда сталкивается с ним зубами. — Ой, прости, прости, — мягким переливом согласных гладит затылок. Глухой звон молниями расходится по подтаявшему мозгу. Сводит плечи. Режущее сухостью горло наконец отпускает; Минхо чувствует, что может дышать. — Ты ел сегодня?

Получается кивнуть. Взгляд ловит уже привычный излом тонких бровей, хмурые глаза.

— Давно?

От Джисона пахнет свежестью улицы; его лицо сверкает мягким, рассветающим солнцем. По покатым чертам ленивые мысли едва не скатываются к потерянным минутам (или часам?), экзаменам, недосмотренным темам и недоученным радианам. Минхо, опустевший, забывается.

— Хён? — Предплечье кроет жаром — лёгкое прикосновение заставляет тело проснуться. — Что ты делал сегодня?

Минхо хмурится; чересчур расслабленные мышцы слушаются совсем нехотя. Руку печёт.

— В каком смысле? — звучит так слабо, что он не узнаёт себя сам. Джисон нервно прикусывает губу.

— Расскажи мне, что ты делал, когда проснулся.

— Умылся? — В груди давит: голос требует слишком много усилий. Шёпотом выходит проще: — Потом поел, пошёл на работу, потом вернулся домой, потом…

— Ты обедал?

Трещина в тягучем времени — заминка кроет виной.

— Нет.

Пышные губы смыкаются в сплошную черту недовольства.

— Давай я придумаю что-нибудь на ужин, а ты пока отдохнёшь, хорошо? Я открыл окно, теперь должно быть полегче.

Он заходится в движении: глаза упускают внимание, которым грели всё это время; плечи, вписанные в идеальную картину этой комнаты, выскальзывают из лунного обрамления, тягучим светом обрушившегося из незашторенного окна. Только зарождающаяся пустота извне слишком быстро перетекает вовнутрь — Минхо давится внезапно забившимся сердцем.

— Побудь со мной, — голос сипит, — Хани.

Джисон оборачивается. Болезненно хмурится; будто сомневаясь, оглаживает ласковым взглядом. Поджимает губы.

— А ужин?

— Завтра?

— Завтра экзамен, — звучит странным укором. — Значит поесть надо до завтра.

Минхо хмурится в ответ и обессиленно валится на подушку затылком. Тяжёлые веки заслоняют большую часть комнаты и Джисона, поднявшегося на ноги, — тот почти испаряется из виду, когда где-то совсем рядом натужно стонет пружинистая мякоть дивана.

— Прости, — шёпотом теряется в волосах. Прикосновение, совсем мягкое, вполне могло бы и померещиться, если бы не жар, окативший Минхо по костям, и губы, почувствовавшиеся там же, куда свалилась шипящая нежность. Джисон уходит на кухню, но внутри всё равно почему-то теплеет. В голове поразительно пусто.

Момент, проигрывающийся снова и снова, застревает на томительном ожидании неизвестности и с каждым разом увеличивающимся в громкости скрипом дивана. Минхо чувствует, как проминаются пружины в матрасе, чувствует, как вместе с движениями Джисона приближается и его запах, чувствует, как тело тянется ему навстречу — навстречу его теплу и ощущению дома, но никогда не доходит до прямого прикосновения. Свежесть удицы щекочет смыкающиеся ресницы; перед глазами плывёт калейдоскоп неузнаваемых лиц, явлений и мест. Свежесть пробирается глубже, запускает слабые лёгкие — и наконец глушит фоновый шум одним раскатистым взрывом из звуков.

Глаза вдруг распахиваются так резко, будто бы в яркой действительности. Свежесть гладит щёки и губы — глаза Джисона, выпученные в уже знакомой манере, оказываются на расстоянии ущелья между подушками.

— Блин, прости, не хотел будить, думал, тихо залезу и… — Он замолкает с явным усилием; знакомый запал, подпитываемый вечной нуждой оправдаться, плавно рассыпается в пепел. — Ты как?

Минхо не сдвигается, даже когда Джисон подтягивается ближе. Голос, по своему обыкновению, теряет все звонкие.

— Нормально. — Глаза сами ощупывают давно заученные наизусть черты, обводят тёмные радужки и расчёсывают ресницы. — Пить хочу.

— Будешь пить?

Выходит одновременно и одинаково — интонацией, с которой решаются выдать давний секрет. Минхо дёргает уголком губ, мелко кивает. Подсовывает под щёку ладонь.

Джисон осторожно предлагает снова: 

— Может, тогда и поедим?

— Вместе?

— Ага.

Минхо задумчиво щурится.

— Сначала обними меня, а потом — посмотрим.

Тихий смешок топит громкую тревогу; прикосновения, размашистые и смелые, почти что привычные, обволакивают осязаемой нежностью. Минхо, обессиленный и потому слишком открытый, ластится навстречу каждому движению и выдоху, целующему кожу. На вдохах — касается сам.

Лопатки покалывают пальцы — бёдра греют спокойствием. Минхо впитывает кусачие мурашки близости с таким удовольствием, будто знает, что этот раз — последний. Будто знает, что дальше — только оголённые мысли, острая честность и зияющая пустота.

— Я так скучал, — горячит шею и вонзается в сердце. — Прости, что не вовремя.

Минхо прижимается ближе.

— Прекрати извиняться. — Спина под ладонью, всё ещё расслабленная, будто сама тянется к прикосновению. Температура кожи ощущается галлюцинацей — кончик носа касается Джисона где-то за ухом; голову мутит. — Ты не можешь быть не вовремя, и ты это знаешь.

Джисон надувается вдохом, опадает мурашками по костям и предсердиям. Минхо, едва не утонув в густой тишине, шепчет:

— Это ты прости, что я так.

Подбородок, продавливающий плечо, вдруг пропадает; секунды растягиваются в абстрактное «пусто» — Минхо прошибает дрожью по рёбрам, когда вместо одной болевой точки Джисон вдруг нащупывает все . Когда Джисон — открыто, намеренно и точно зная что делает — приземляется губами в основание шеи и оставляет второй ожог за сегодня — отпечатком сухой кожи и искрами по нервам. 

Поцелуй пробирает ощущением свободного падения. Минхо сам не замечает, как открывает глаза.

— Прекрати извиняться, — прижаривает и так кипящую кожу.

Забывшись, он отстраняется. Сталкивает их взглядами; словно в бреду, давится потяжелевшим дыханием. Открытость переплетает зрачки, чёрными стежками полосует янтарные радужки. Едва заметные в своём физическом движения сотрясают воздух и уязвимое сознание; ресницы трепещут вслед за всеобъемлющими глазами. Минхо срывается с выдуманного баланса тишины и вечного шума, теряет границу, упускает последние нити ощущения самого себя в пространстве и времени — и наконец тонет в тягучести молчания; одного на двоих.

Джисон красивый. Такой красивый, что страшно моргнуть и упустить целую жизнь — в тонких покатых линиях; в румянце, сверкающем выгоревшими пятнами на смуглой и без того переливающейся солнцем коже; в изгибе искусанных губ, в ресницах, где-то у самых корней; в глазах, глазах и, конечно, глазах.

Взглядом Минхо всё равно скатывается к губам, а мыслями — к их впившемуся в мурашки ощущению на коже. Реальность пробивает рёбра и едва не утягивает за собой сердце — внимание стреляет её осознанием по вискам, плющит время и обостряет контрастность цветам. Глаза Джисона, снова впившиеся куда-то глубоко, едва не до костей, будоражат кровь и голым, почти безусловным доверием пережимают артерии. Тишина — вакуум, поглощающий мысли. Кажется, надо что-то сказать.

Изгиб его губ греет душу тонкой дугой затянувшегося шрама. Взгляд — глаза в глаза; слова в зрачках и мысли в ресницах. Кажется, Джисон понимает.

Жгучее осознание греет воздух и обжигает дыхалку. Минхо теряется окончательно — и слепо тянется ближе.

Голос, принадлежащий всем и никому одновременно, кажется странно далёким. 

— Будешь омлет?

//

Омлет оказывается горелым и пресным, но тёплый душ и Джисон с феном наготове не дают об этом расстроиться. Вечер тонет в приятной пустоте — тоска растворяется в нежности. Мягкие пальцы гладят виски и массируют кожу.

— Сколько времени?

Джисон выключает фен, в последний раз проводит руками по волосам. Минхо неохотно разлепляет тяжёлые веки и, оглушённый отсутствием физического контакта, оборачивается.

— Самое время ложиться спать.

Взгляд цепляет лишь угол его плеча и очертание бедра — голова, будто по инерции, скатывается вниз, укладывается виском на его внутреннюю часть. Ласковые пальцы проходятся по линии роста волос, зачёсывают за ухо. Глаза закрываются снова, сами собой. Минхо не различает, звучит ли его голос вообще.

— Останешься?

Заминка ложится вселенной на грудь.

— Думаешь, это хорошая идея?

Минхо чувствует, как начинают похрустывать рёбра. Приходится напрячься.

— Что именно?

— У тебя завтра важный экзамен, и я буду мешаться, и…

— Хани, я хочу, чтобы ты остался. — Прикосновения скатываются по шее к ключице, обнимают плечо. — Я хочу побыть рядом с тобой. И я спрашиваю не про то, как будет правильно, а про то, как будет комфортно тебе.

Тишина. Шелест дыхания рассыпается на абсурдный шум в голове.

— Ну что? — слова прорезаются сквозь вязкость дремоты, звенят эхом чересчур звонких согласных в черепной коробке. Обмякнув, Минхо жмётся поближе. — Не хочешь?

Напряжение, колющее где-то в груди, не даёт заснуть окончательно даже в затянувшейся паузе. Поцелуй (слишком ощутимый, чтобы сомневаться в его действительности) метит куда-то в висок — на этот раз виноватый.

— Автобусы теперь ходят до часу ночи — я успеваю.

Джисон уходит в пол-одиннадцатого. Минхо обрабатывает забытый ожог, едва не путает уксус с хлоргексидином и засыпает — один в пустой квартире, с бардаком в голове и запахом Джисона на соседней подушке.

//

Экзамен проходит. Минхо не запоминает заданий, ровно как и ответов. Не просчитывает возможные ошибки и не думает о сроках проверки. Он находит незнакомый адрес, трижды перерыв все заметки и переписку с Джисоном, находит — и пропадает в холодной пустоте внешнего-внутреннего ещё на полчаса. Ровно столько едет автобус от центра до района, в котором живёт Джисон.

Бессвязное в контексте переписки «я еду к тебе» волнует застывшее сердце. Тишина провожает его почти до самого конца — на предпоследней остановке телефон вспыхивает удивительно тёплым «я тебя встречу». Минхо не замечает мир и, кажется, не чувствует рук.

Джисон и правда встречает: его глаза — всегда первое, что находит в нём Минхо, — хмурятся, как только замечают подъезжающий автобус. Минхо выходит на свежий воздух — и вдруг теряет дыхание.

Взъерошенный, несобранный и заспанный Джисон не допускает до слов. Глаза впитывают его образ, такой домашний и новый, будто яркую зелень природы — свежий, звенящий чистотой простор морской глади. Припухшие веки и слишком тёмное обрамление пышных ресниц; хмурые, напряжённые брови и бесконечно дрожащие зрачки. Минхо понимает: что-то происходит.

И это что-то обесцвечивает небо на фоне, глушит шум от дороги и даже стирает ощущение пространства между ним и Джисоном. Между глазами, ощупывающими друг друга будто в последний раз, и между губами, хранящими чересчур много чувств.

Джисон заикается первым.

— Как твой экзамен?

— Я люблю тебя.

Минхо договаривает вторым.

Стены и окна сочатся теплом. Узкие половицы скрипят при каждом неровном вдохе и выдохе — Минхо привыкает, только когда соскальзывает рассеянным вниманием на что-то реальнее и важнее. На горячую чашку под пальцами и неудобный стул. На жёлтый свет над плитой, драный ящик под раковиной и удивительно чистую растерянность внутри.

— Ты… что?

На Джисона.

— Люблю тебя.

Он виснет. Понурыми глазами прячется в стол.

— Любишь в смысле… — Его ладонь ведёт неопределённый рисунок по воздуху. Замолкает, потерянный в пустоте мыслей.

Минхо гладит его профиль взглядом почти по привычке. Мягкий, покатый нос, губы и их уголки, будто нарочно пришитые ниже положенного. Потухшие звёзды на мочках ушей и в глазах, спрятанных за ресницами. Кажется, сейчас Минхо будет достаточно просто смотреть. Просто чувствовать, что он рядом. Просто быть рядом.

— В смысле ты мне дорог. Очень. С тобой я… чувствую себя так, как не чувствовал никогда и ни с кем? Это мало похоже на дружбу хотя бы тем, что у меня к тебе… — Он замолкает. Самое важное путается в голосовых связках и клеится к горлу. На выдохе будет проще: — …так много чувств.

Джисон молчит в ответ. Замерший, будто от страха, и погружённый в себя. Холод, взорвавшийся в воздухе пыльной хлопушкой, колет кожу и примиряет разгорячённое сердце. Пускает в кровь разочаровывающую реальность.

— Я долго думал об этом и понял, что вижу нас … — «Нас» не втискивается в очевидные рамки дозволенного даже контекстным звучанием. Минхо на это впервые плевать. — …вот так.

Чувства испаряются, будто минутная слабость. Остаётся только глупая открытость и отчаянная тоска. Дрожащий взгляд мажет по щеке знакомым импульсом, будто замиранием сердца. Джисон опускает плечи и тон голоса — едва не до шёпота.

— В смысле, в отношениях?

— В смысле, с определённостью чувств.

Ненамеренно тяжёлый вздох говорит Минхо слишком много ненужного. Внутри расцветает тревогой.

— И ты… — Джисон подбирается на стуле, будто собирается с мыслями. — Ты ждёшь какого-то ответа на это, да?

— Может, не сейчас, но…

— Тогда зачем ты говоришь об этом сейчас ?

Минхо моргает. Дрогнувший голос выстёгивает, будто отрезвляющая пощёчина. Открытая уязвимость пропускает укол глубже обычного, позволяет боли распространиться скорее. Внутренняя опора растворяется дымкой пустого миража. Дрожь вдруг перескакивает с голоса в руки, эффектом домино заражает всё тело.

— Потому что я… — хочу быть с тобой. Слова не ложатся на язык и не тянутся голосом — Минхо уводит взгляд, зачарованный незнакомым страхом. — Не знаю. Просто?

— Просто?

Минхо чувствует, как тело теряется в шатком пространстве. Как мутнеет внутри и пустеет снаружи — остаётся только тот же стул, впивающийся острой спинкой под рёбра, и кипяток, щекочущий пальцы.

— Мне хотелось быть честным. Хотя бы с собой.

Джисон поджимает губы и сталкивает их глазами. Сожаление мгновенно читается в искажённых чертах, сочится кислыми слезами в глаза.

— Тогда ты выбрал неудачный момент. 

Замирает Вселенная. Отнимаются физические черты и растворяются мнимые. Сознание ведёт опьяняющим ужасом.

— Мне нечего тебе ответить, Минхо.

Пауза затягивается на один конец света. Привычная реальность рушит родные стены и трещит, будто пробитая насквозь. Шёпот дерёт застывшие связки и скребёт по зубам:

— Нечего?

Джисон качает головой.

— Я просто не думал об этом раньше. Совсем. Мне нужно время.

Минхо уходит, когда небо наливается свинцовыми тучами и будто бы опускается ниже. «Мне нужно время». Минхо уходит, когда слепая открытость рассыпается по ветру вместе со всеми словами. «Мне нужно время». Минхо уходит, когда внутри оказывается уже забытая пустота.

«Мне нужно время».

//

Осознание последствий приходит не сразу. Минхо выходит на работу спустя один выходной — тот растягивается на абстрактное неделя-месяц-год, но никак не один-единственный день; молчит с Субином, считает кассу и старается не задерживаться взглядом на полках с детскими играми. Вчера был просто дурацкий день: дурацкие идеи просто напудрили ему мозг, а Джисон был просто не в настроении быть рядом и… чувствовать. Господи, какая же глупость. Минхо не думает о том, что будет дальше, потому что едва ли справляется с тем, что есть уже сейчас: иллюзорная стабильность, маячившая где-то на горизонте прямо перед признанием, крошится выцветшим витражом и осколками впивается в кожу. Понимание, что это, возможно, конец «их» как единого целого, как чувств, сконцентрированных во взглядах и мыслях, выбивает мир из-под ног и будущее из возможных «а если…». 

«Я люблю тебя» и тишина. Неожиданность и растерянность, утопившие нежность. «Я люблю тебя» и страх, сыплющийся с любимых ресниц. Отстранённый холод; внезапно появившиеся границы. «Я люблю тебя» — ошибка, отключившая сердце.

Сырая беседка темнит и без того тяжелые мысли. Кусачий холод щиплет за шею и щёки, оттягивает мочки ушей. Минхо хорошо одет — но всё равно замерзает внутри. Минхо отвергли: растерянным молчанием на вывернутую душу, неопределённостью — почти непринятием и тихим «Прости» вместо прощания. Минхо отвергли — и вместе с этим лишили неожиданно значимой части души. Лишили Джисона.

Ветер обжигает кожу, знакомые виды — глаза. Когда-то будоражащие воспоминания теперь вонзаются в мышцы и ноют больной недостаточностью. Пустота вместо прогнившей скамьи, голые кусты и деревья вместо пышного купола зелени — недавнее прошлое рушится, едва появившись. Беседка, будто заброшенная, кривится от осенней промозглости и растворяется в серости дня. Коты, придававшие ей жизни, пропадают совсем.

Чувства не вечны, и Минхо это знает. Жаль, что образ Джисона, отпечатавшийся в его голове тремя разными, но такими одинаковыми людьми, теперь с ним, кажется, навсегда.

//

— Как экзамен?

— Нормально.

— Сложнее, чем тренировочные?

— Нормально.

— Как, думаешь, сдал?

— Нормально.

Пауза. Клавиатура щёлкает заедающей клавишей.

— А в какой университет ездил?

— Нормально.

Тяжёлый вздох, приглушённый пустотой в голове. Горячие руки касаются плеч — Минхо вздрагивает, не отрываясь от таблицы с содержанием новой поставки.

— Ничего, — пальцы сжимаются крепче, — у тебя, — тянут кожу, — не, — давят на исключительно болевые точки, — нормально. Рассказывай!

Минхо замирает. Дышит.

— Феликс, пожалуйста…

— «Нормально», «нормально»! Сколько можно выделываться? — Минхо закрывает глаза — так крепко, что под веками вспыхивают новые краски. Он правда старается дышать. — Я же понимаю, что что-то происходит, и если ты мне ничего не расскажешь, то как я должен…

— У меня всё нормально .

Сдержанность тона обрывает тираду будто выстрелом в воздух.

— И именно поэтому ты такой кислый, да?

Знакомая, всегда ошибочно всезнающая интонация поддевает расшатанное сознание, будто нарочно. Минхо вздыхает. Глазами возвращается к таблице.

— Это не касается учёбы. С экзаменами всё правда нормально, а теперь… — он не договаривает; тонкие пальцы острой болью врезаются куда-то под рёбра. Минхо вздрагивает, мажет руками по заедающим клавишам — вместо пяти экземпляров «Великого Гэтсби» в таблице оказывается пятьдесят шесть и загадочный код из нескольких букв. Что ж, Минхо правда старался.

Он сам не замечает, как разворачивается к Феликсу лицом.

— Что ты хочешь от меня услышать?

Выражение мудрого всезнания стирается, стоит только немного повысить голос. Феликс оторопело моргает. Молчит.

— Что мне хреново? — Минхо вскидывает брови. — Да, мне хреново. Доволен? Тебя это никак не касается, и мы не друзья, чтобы совать нос в проблемы друг друга, поэтому оставь. Меня. В покое.

Он отворачивается обратно. Обострившееся внимание легко цепляется за незаконченную таблицу и помогает сконцентрироваться лучше.

— Прости, — звучит так тихо, будто мерещится перенапряжённому мозгу сложенным из фоновых шумов.

Минхо остывает мгновенно.

А Феликс, кажется, воспринимает всё очень близко к сердцу — и так же очень расстраивается. Молча возится с канцелярией за кассой, поправляет книги и мягкие игрушки без аниме в наушниках и обходит целый торговый зал в одиночку. Минхо хватает решимости подойти к нему только после закрытия смены.

Крошечная раздевалка давит темнотой и молчанием. Феликс, отвёрнутый, копается в своей сумке, вжикает молнией куртки и шуршит её рукавами. Минхо цепляется взглядом за его плечи и спину, ловит отворот щеки и взмах коротких ресниц в луче коридорного света. Он и правда… другой. Неземной. И хороший — при всех своих странных наклонностях. Стыд глушит уверенность, но не мешает подобрать слова.

— Извини, что нагрубил. — Феликс замирает будто бы на полпути, разогнуто-согнутый. Голос Минхо звучит неожиданно чётко даже для него самого — жалостливый тон заставляет помешкать. — Я не хотел отвечать так резко, правда, и я не считаю, что ты суёшь нос куда не надо, просто иногда… у меня совсем нет настроения говорить о плохом.

Феликс оборачивается.

— То есть что-то всё-таки случилось?

Минхо закатывает глаза.

— Ты простишь меня или нет?

Вот Феликс улыбается — и Минхо уже почти готов рассказать ему что угодно.

— Конечно прощу. — Он отворачивается; щёлкают кнопки-застёжки, полупустая сумка у него на плече звенит сыпучими переливами. — Но из-за тебя я не успеваю в Старбакс за карамельным фраппучино, поэтому посмотрим, на сколько минут меня хватит…

Сдержать улыбку удаётся с трудом.

— Будет тебе фраппучино.

Феликс, явно довольный, сталкивает их плечами на пути к узкому выходу. Выскакивает в коридор, обступает входную дверь и пропускает Минхо.

— Сегодня.

Минхо стопорится, опешив. Оборачивается.

— И где я его тебе достану? Ты же сам сказал, что Старбакс закрыт.

Феликс играючи уводит глаза, пока ковыряется в замочной скважине и гремит ключами по тонкой двери. Дует губы. Его светлая копна волос вспыхивает солнечным маревом, озвончает и так радостный тон.

— Ладно, можно завтра с утра. — Вскидывает указательный палец в очередном всезнающем жесте. — Но это край!

Минхо заторможенно хмурится.

— Но твоя следующая смена только в пятницу…

— Да, такое бывает. Давай рассказывай, что у тебя там происходит.

//

— Тысяча, две, три, четыре, девять, двадцать три, двадцать пять… Нет, двадцать одна… Двадцать… семь? — Стопка наличных в руках сливается в рассыпчатый кошмар. Числа мешаются в голове и меняются цифрами, касса гремит автоматическим замком, а компьютер подгоняет дурацким окном с пересчётом. До закрытия смены десять минут. Господи. Господи. Господи.

Минхо ненавидит пересчитывать кассу, но ещё больше он ненавидит разбираться с техникой и деньгами одновременно. Поэтому считает вручную: раскладывает купюры по номиналам и открывает калькулятор. Напряжёнными глазами цепляет довольного Феликса, проверяющего ряды плюшевых игрушек с явным знанием дела — наглаживая особенно пухлых корги и расправляя всех длинных котов и лисиц. И почему у Минхо всё валится из рук именно тогда, когда от него зависит немного больше, чем количество хороводов из ручек-бананов и слив?

Палец мажет аккурат мимо нужной цифры и стирает уже посчитанную сумму. Минхо приходится пересчитывать в третий раз — внимательно, аккуратно и без резких движений. До закрытия четыре минуты.

«Внимательно» растворяется в едва слышном шорохе, с которым открывается дверь в магазин. Минхо с предвкушением представляет, как провожает свои три целые нервные клетки в последний путь, и мысленно прощается с премией за этот месяц — эту смену он явно закроет с ошибками.

Минхо поднимает глаза.

— Мы закрываемся через че… — «…тыре минуты» встаёт комом в горле и перекрывает дыхалку — знакомый силуэт крошит все мысли. Глаза пригвождают к невесомости параллельной вселенной, смотрят, смотрят, смотрят . Минхо теряет ощущение мира вокруг, теряет ощущения себя самого — и смотрит в ответ. Не может не.

Компьютер снова бурчит системным уведомлением, кассовый аппарат опять автоматически втягивает в себя ячейки с деньгами. Минхо отрывается взглядом от его лица и теряет не только в дыхании, но и в жизни. Числа плывут перед глазами, дрожащие руки жмут лишние клавиши, сердце подлетает к горлу так резко, что Минхо держится, чтобы не закашляться. Потому что знает, что потом будет хуже.

Мозг не может осмыслить слова с монитора и реальность, в которой находится. Время сжимается в абстрактное сколько-то, в груди непривычно ноет: чувства, почти зарытые в однообразии будних, выстреливают тупой болью и вспыхивают острым жаром там, где когда-то распускались цветами. Минхо нервничает — по-настоящему, глупо. Ещё не убранные купюры цепляются к низу ладони и разлетаются за прилавком праздничными конфетти. «Аккуратно» уходит туда же, куда и его самообладание. Далеко и надолго.

Серые стенки кассовой стойки высятся жутким подвалом, узким проходом во тьму, газовой камерой — да чем угодно, что отбирает свободу и мешает вдохнуть. Минхо не замечает, как подбирает последнюю тысячу вон, набирает код от кассы исключительно по памяти. Знакомый скрип окончательно путает бардак в голове; глухой удар, точно дверцы прилавка о бетонную стену, заставляет замереть. Медленно обернуться.

Он так близко, почти нереальный. Те же губы и те же черты. Те же складки над веками, те же ресницы. Те же прошитые их глубокой связью глаза. Сердце пронизывает боль, вшитая теми же нитями. Почему он вообще здесь?

— Что ты…

Вопрос валится на губы обрубленным шёпотом — и вдруг растворяется на чужих. Прикосновение ощущается дымкой на коже, иллюзией лихорадки сознания; поцелуй пробивает на слёзы. Неровный выдох скатывается по щеке, его губы прихватывают так аккуратно, что Минхо не чувствует перед собой человека.

Родной аромат накрывает запоздалой волной именно тогда, когда подкашиваются ноги. Он отстраняется тягучей ватой: оставаясь сахаром в уголках губ и дыханием прямо по центру. Его взгляд обрисовывает их дрожью, мажет по всему лицу и в конце концов снова оказывается на глазах. Нити стягиваются крепче.

— Привет, хён. Я люблю тебя.

Минхо молчит. Перегруженный мозг отказывается прогружаться в эту реальность. С губ, горящих призрачными поцелуями, сваливается едва слышимое:

— Что?

Джисон улыбается. Джисон . Улыбается так, будто всё понимает. Будто уже знает, что будет дальше. Ласково, почти умилённо. От родного лица возвращается время, заново вырисовывается пространство вокруг. На фоне звякает динамик компьютера. Феликс — господи, Феликс же всё ещё здесь — звучно грохочет чем-то прямо у кассы.

— Какого хрена, Ли Минхо?!

У Минхо отключается мозг — и заканчивается смена.

//

Они говорят. Долго и много. Часто. Словами, взглядами и касаниями. Конечно , они говорят. На той же кухне, на тех же местах — но спустя две недели; глаза в глаза и сердцем к сердцу. Ладонью в ладони. Губами к губам.

Минхо знакомится с Ёнхи, дарит ему очередную игрушку из книжного (теперь Джисон водит его туда ещё чаще обычного) и зарабатывает статус самого лучшего человека после Джисона и их тёти Сохи просто своим существованием. И знанием английского — совсем немножко.

Ёнхи зовёт его в гости, делится мелочами и дарит так много любви, что Минхо начинает понимать, откуда её столько в Джисоне.

Но Джисона Минхо, оказывается, любит куда сильнее, чем представлял. 

Чувства, проскочив от пустой вспышки интереса, зрели долгие месяцы. Подпитываясь концентрированной искренностью, слепой доверчивостью и осторожной, но всё равно неловкой внимательностью, прорастали всё глубже. Оплетали корнями рёбра и щекотали бутонами лёгкие. Необъятной нежностью распускались по венам. Это не было неожиданностью, остро впившейся прямо в сознание. Привычное влечение, выросшее из случайной искры, всегда казалось чем-то само собой разумеющимся: Джисон — значит приятно, Джисон — значит тепло. Джисон — значит Джисон. И не чувствовать к нему всего этого едва ли было возможно.

Чувства не давят на голову и не подставляют подножек, не взрываются острым обожанием в теле и не преуменьшают проблем. Возможно, потому что это вовсе не ново: чувствовать нежность к Джисону. Возможно, потому что Минхо знал об этом чуть дольше, чем несколько дней или даже недель. Возможно, потому что теперь он и правда готов осознавать свою любовь и делиться ею открыто. 

Со временем Минхо понимает: Джисон — значит родной.

Его запах становится запахом дома. Тёплый, едва уловимый, но всегда неизменно целующий — рецепторы и душу. Его смех, его радость и грусть, тепло и бессилие — неизменно говорят, что он рядом. Они рядом и они — вместе .

Они говорят о чувствах и страхах, говорят о любви и печали. Они говорят — и Минхо, однажды лёжа у Джисона в объятиях, обнаруживает себя с въевшимся под кожу теплом и цветущей жизнью, делённой надвое. Кажется, ближе им просто некуда — только если руками под рёбра и губами на сердце. 

Примерно тогда же приходят результаты экзаменов.

И Минхо всё-таки поступает.