Work Text:
Таков гнев богов. Боги не умеют прощать.
В чистые дни юности тайное место у моря лучилось бликами лазури. Фетида всплывала из недр, откидывая бурые витки водорослей, налипшие на нетронутую светом глубоководную кожу. Она поднималась, чтобы тронутся светом, напитаться теплом, внять в себя изумруд зелени — жадно нарвать всего, чего лишён её мир-обитель. Под солнцем бель кожи лилась перламутром, сравнимо поднятой со дна опустевшей ракушке. Волосы обсыхали, рассыпались по плечам, взлетали от ветра податливее паутинки. Фетида по-девичьи восторгалась улыбкой. Бережно, как умела, она дотрагивалась до творение своих родственниц нимф: лепестков величественных ирисов, столбиков пантедерия, сиреневых соцветий скромного кермека. Облачаясь в серые перья горлицы она из затейливости вливались к перекликиванию птиц. Её непосредственной грации однажды заворожился сам Зевс. Что за лесть, быть отмеченной царём богов! Чувство волнующе, чувство страшное — в глаза жжётся сияние Олимпа, такой свет, какого нереиде не дано коснутся со дна морских пещер, а в спину остриём пробивает опаска горечи судьбы каждой любовницы Зевса.
Волны тревожно буйствовали, когда одетая в пены Фетида выпрыгнула из объятий их мощных плавников. Снисходя, как до невесть от чего раскапризничавшихся детей она вгляделась в них, но слюдяная муть не отражала её лик. И Зевс не поджидал её в тот день.
Ветер хлестал морскую воду словно бы возничий лошадь, принуждая её захливатски ржать, перебивая все прочие звуки. Не спроста. Верно, тот ветер был божественным усилием. Фетида ничего не слышала.
О, как стремилась разорвать силок грубой удушливой хватки смертного. Ослеплённая она боролась яростнее гиппокампа, жаля, укалывая, кусая людскую плоть. Омерзителен был запах смертной крови, горячо пятнавшей её тело, что прежде не грелось ничьим теплом, кроме солнечного. Не то не важно. Смрад сточит с неё море и амброзия. Только бы ускользнуть из мужьих рук! На кону её честь, вся её жизнь, и она выжимала всю сокрушительную силу, на которую могла быть способна богиня. Ненависть этого стремления кипела чернью во всей ней. Она сердечно возжелала Пелею страданий и гибели. Но вот телесная боль возвестила о отчётности всех великих усилий. Фетида львицей проревела крик муки своего отчаяния. Всё конечно. В борьбе с той минуты не было смысла, и расправа над Пелеем не ответит грянувшего. Она повязана кровью со смертным. Истерзавший кожу колючий песок побурел под их телами. Как же Фетида мечтала навечно укрыться в волнах — они предупреждали её.
Но увенчавшие их боги отказали ей даже в том, чтобы найти утешения в прохладном мраке своего дома, среди своей стихии и родных. Ещё год в дворце супруга. Ещё год на возненавидимой суше. Желание вредительства в роковой день вобралось всей сущностью так огненно, что заклеймилось в ней, отравляя навсегда. Она разучилась бережности, и теперь всё от её касаний мёрло. Думала, что ненавидеть сильнее теперь невозможно, но выносить дитя от смертного! Разделить с его плотью свой ихор! Дорида, как носить на себе этот позор! Фетида твердила этот вопрос каждый день и каждую ночь, сточая свой облик гнётом своих терзаний. Не роняя ни взгляда, ни звука, она всё мертвенно белела, губы окрасились будто её собственной пущенной кровью, тело прозябало холодом утопленницы. Она умерла. Пелей убил её, и она не позволит ему забыть об этом ни мига их совместного года.
Проходило время. Её ярость — нет, не сбавляла, ни за что, боги способны ненавидеть долго, бесконечно — стала недвижимо увековеченной: зальдевшим океаном бурь. Приход Мойр переменил безнадежность убогой пустоты судьбы Фетиды. Её сын превзойдет своего отца — сказали они. Она разом поняла всё. Зевсу пророчество было открыто заранее, но он скрыл его от неё. Побоявшись за свою судьбу, если родится сын, превосходящий его (Фетида могла явить нового царя богов! Вот истинно чего её лишили!) он устроил так, чтобы смертной кровью поумерить силу её дитя. Отныне царь богов был у неё в должниках за содеянное.
Пророчество дало ей надежду обрести золотую песчинку утешения взамен своего незаслуженного позора. Пусть даже так, её сын всё равно будет носить её кровь! Она прославит его пусть даже только своими силами. Ощущая искру тепла в своём чреве Фетида любовно обещалась крохотной зарождающейся жизни, что не даст предать её забвенью. И с тех пор всё вторила пророчество, как прежде низвергала горькие молитвы своей матери Дориде. Благодатная Илифилия — богиня родов, ещё лестней смягчила своим предречением её рок. Хоть золотой сын Фетиды смертен, но будет лучших из смертных. «Лучший из ахейцев».
— Ахилл, — тогда-то Фетида выговорила своё первое слова с мига своего заключения в стенах Пелея.
В присутствие Илифилии она ревностно прижала младенца, когда пришёл черёд наречь его. Разящий молнией взгляд, метнувшийся в супруга, не допустил ему ни единого шанса оспорить свое право на имя своего же сына.
— Его зовут Ахилл, — грохотом падающей со скал воды утвердительно отчеканила она.
Час в час отведённого срока ныряя в столь долгожданные морские пучины она уже не грезила поскорее очутится в объятье утешения сестёр, не намеревалась слёзно молить отца покарать жителей суши, не мечтала изгнать и заточить себя под волны на века. Она вскоре вернётся за своим сыном. Ей не дали унести его в свои обители, но ни в чьих силах было препятствовать их встречам. Его достижения, его успехи, его сила и доблесть — всё для неё было с отзвуком боли. От того, что Ахилл смертен и живёт среди смертных. Фетида никогда не прекращала поиски средства, что сделало бы его богом, а меж тем, мысли самого Ахилла занимало другое.
Патрокл. Ахилл любил смертных слишком сильно, и не в её возможности было предотвратить то человеческое теплокровие, что росло в нём. Но разве он не понимал, как ранит свою мать этой верностью смертному? Как он мог уважать то, что сгубило её? Нахождение Патрокла — тщедушного бесчинного изгнанника — так близко к плоти её плоти бросало жгучую тень на личную честь Фетиды. Она не выносила этого позора, и уж как старалась отгородить своего сына. Чтобы тот не подобился ему, оставался чистым, достойным вознесения. Почему он спорил и не хотел понять её? Фетида так хотела ему блага.
Новое пророчество богам было уже не скрыть от неё даже если бы они очень старались, она бы все равно узнало ей бы проговорил во сне её собственное сердце. Либо её сын проживёт долгую бесславную жизнь, либо умрёт молодым, прославившись. Её сын умрёт. Старания будут напрасны ему никогда не стать богом. Её милый, сияющий подобно лучами первой весенней теплыни, Ахилл унесётся Хароном в Подземный мир, где Фетида вовек не увидит его. Она не готова отдать его, ещё слишком рано, он ещё слишком юн, она ещё так мало сделала для него. В страхе и отчаяние отсрочить рок пренебрегая всеми правилами, Фетида скрывает Ахилла. На её горе Скирос не морское дно, откуда ни одним рукам человеческой войны их не достать. Однако он дарует зыбкое забытье. Здесь словно в другом мире, Ахилл становится девушкой. Глядя на созданную ей “Пирру”, Фетида с болью грезит о другой истории, где ей предначертали родить девочку. Всего-то ещё одну ослепительную дочь Морей нереииду, которая была бы только её, и никто не стремился бы на неё посягать.
Красоту Пирры отмечают все Скироские воспитанницы. Не сводит глаз и царица Деидамия. И тогда-то Фемида пронзается мыслью. Они не отнимут у неё Ахилла всего! Хотя бы часть его крови она сохранит себе во что бы то ни стало. Чрево царицы немногим достойнее любой другой девушки из скироского дворца. Фетида тешит себя лишь её царским титулом, и что, быть может, от женского присутствия Ахиллу станется чуть менее печально здесь. Как знать, может вытравится с его губ имя позорного изгнанника. Как можно было предугадать, что это имя всё это время звучало молитвенным призывом, и что носитель его отзовется. А за ним явится другая беда — благословенный самой Афродиты, с решимостью разоблачения. Фетида не могла скрывать пророчество вечно, но до сих пор берегла от него Ахилла. Словно услышь он его, и пути назад не будет, оно тотчас вступит в силу, и уже ничего нельзя будет изменить. Однако ничего изменить нельзя было с самого начала.
— И так будет? — вопрошает к ней её растревоженный, уязвлённый за все живое в себе, Ахилл. Он как птенец нуждающееся смотрит на неё, хочет, чтобы она ответила. Как бы Фетида мечтала солгать! Сказать ему — нет, не будет. Никогда и ни за, что. Я знаю путь отвратить это предвестие. Я помогу тебе, кровь моя. Тебя ещё вознесут. И она говорит:
— Так будет.
— Что же мне делать?
Шепча отчаянную мольбу совета, Ахилл ставил Фетиду в положение, когда любое её слово означало послать своего сына на смерть. Скорую или далечную — а была ли разница? Этот выбор был слишком жесток для матери.
— Не проси меня выбирать.
Ахилл отправился в Трою. Фетида схватилась за половинку его крови, что вскоре останется у неё единственным утешением. Неоптолем — Пирр, за рыже-огненные волосы и в насмешливую отсылку на фальшивое прозвище, под каким отец зачал его. Это дитя Фетида забрала с собой. Внук стал огоньком света в мрачной обители её и сестёр. Фетида наблюдала блистанья Ахилла в сражения, и знала, что таков будет и его наследник. Ей было предсказание, что без него Троя не будет взята.
Когда погиб Патрокл Фетида с усилием сдерживала ликование подле сына. Более Ахилла ни что не станет сдерживать, слабить и поточить. Теперь он мог развернуться со всю божественную мощь, но… Фетида затрепетала, увидя, как сын мечется от горя подобно ей самой, когда она сочла себя убитой. Он фонтанировал оглохшей жестокостью и безумел. Боги не восторгались им, не отмечали за достойного вознесения. Они гневались на него, но он больше не внимал её предостережениям, ни как Богини ни как матери.
— Смертные умирают.
—Я тоже смертный!
Его крик в разгроме шатра, полнившегося тяжёлым духом сгнивающей плоти был ей самым страшным укором. Он смертен, и в том её вина. Он смертен, ведь она не сумела сделать его богом. Он смертен, и она уже не сможет это отвратить. Гектор мёртв, за ним его черёд.
В море её возвращения поджидает Пирр. На ужас нереид он пустил дельфинью кровь, растерзал их розовые чрева. Голова Пирра терялась в багровеющее черным облаке крови, как в калиптре. Он всё спрашивает: «— Довольна ли ты мной?»
Фетида просила его переждать. Скоро он сможет ступить на сушу и там сполна утолить свой дикий голод сражений смертными. Это будет благороднее напрасного губления нереидских тварей, за это его будут славить.
Когда Ахилл встретил свою гибель, Фетида почувствовала это. У погребального костра они говорили глазами. Без слов. Он грозит ей дикой зеленью своих глаз, запрещает приближаться, пока её сестры омывали члены его тела нектаром и розовым маслом. Оставаясь непроницаемой для людей, Фетида взывает к нему.
«Позволь мне собрать твой прах».
Ахилл глух и непоколебим.
«Прошу тебя, Ахилл! Я терпела муки, когда ты появился на свет. И сколько страданий после мне пришлось вынести за тебя. Так дай же исполнить мой последний матчи долг».
«Не прикасайся».
«Неужели ты хочешь проситься так? Я на смогу спуститься к тебе под землю, мы больше не встретимся уже никогда. У меня не будет другой возможности».
«А я и не хочу тебя больше видеть».
Ахилла могли убить, но нельзя было убить его гордость. Как по-божески.
— Богиня, яви нам свою волю. Надобно ли нам собрать его прах?
Фетида сдаётся.
— Соберите прах. Захороните. Я сделала всё.
— Великая Фетида, твой сын пожелал, чтобы его прах захоронили вместе…
Нет, ей невозможно дослушать до конца. Конечно, она знает, с кем Ахилл жаждет воссоединения. Знает, чему он предпочёл свою мать.
— Я знаю, чего он пожелал. Делайте, что хотите. Это не моя забота.
Ей подобает лишь пробудить свою гордость, поднять голову выше и уйти. За спиной остался прах её сына. Сестры нимфы вторили рыданьям её души.
Пирр занял его место. Вскормленный чёрным злом презрения Фетиды к смертным, ставший отождествлением и сосредоточением этого. Он бездушно разбрасывался их жизнями, как копьями. Глубокие воды обители Богинь выморозили в нём человеческое. Но Фетида взрастила не только свой гнев. Пирр взрос богом — гордым, тщеславным, беспощадным, с бесконечными аппетитами — запертым в теле смертного. Ещё одна её ошибка, явившаяся расплатой за все прошлые, и жестокое напоминание.
Вот каковыми они были, боги мужи.
Статус бога так залил ей глаза своим лучезарным почётом, что она стала слепа и забыла: началу её страданий положили именно они, боги.
С Пирром вымерла её надежда и ненависть. Воцарилась одна тихая пепельная боль.
Тогда вновь появился Патрокл. Фетида сразу поняла, что его голос у захоронения её сына не наваждение. Одерзев от смерти, Патрокл не страшился более извергать в неё свой истинный гнев. Она не могла ему ничего сделать, и он это знал. Она не хотела, и об этом он ещё не подозревал. Что теперь? У Фетиды не остались ничего, а речи Патрокла хотя бы навевали воспоминанья о том, что она имела. Она заговорила с ним. Он не соврал, сказав, что состоит из воспоминаний. И поведал ей о той стороне, которую она никогда не знала. О мальчике, которого она никогда не знала. Живой озорной луч солнца. Шелест зелени. Сладость смокв. Голос лиры. Патрокл рассказывал ей об Ахилле, совсем как Фетида когда-то очень давно ведала сёстрам о солнце и ветре суши. Во времена, когда она умела петь и касаться руками цветов, не губя их. И Фетида говорит с ним тоже.
— Отчего ты не пойдёшь к нему?
— Не могу, — боль. Боль матери, что больше никогда не увидит своего ребёнка говорит её голосом, родня Богиню с каждой матерью на свете. — Я не могу спускаться под землю. Я не смогла подарить ему божественной жизни.
— Но ты подарила ему жизнь.
Фетида презрела Патрокла с самых первых рассказов Ахилла о нём. Она не терпела его ни мгновения, пока осязала рядом с Ахиллом. Он знал и чувствовал эти проклятья от неё все эти годы. Но теперь, выказав ей столько выношенной ненависти, Патрокл даёт ей понимание. Мягкое напоминание о том, что только одно сотворение ею жизни Ахилла стоит уважения было соткано из сочувствия. Соткано из благоговения. Патрокл справедливо винил её так в многом, но был готов благодарить за жизнь Ахилла. За то, что тот мог бродить босыми розовыми ступнями по дворцу Пелея, что солнце могло золотить его волосы, что струны лиры могли ожить под его изящными пальцами. И за то, что Патроклу довелось восхищаться им всем.
Какое великое, какое отрадно удивительное стояло за его словами. Прощение.
Фетида вдруг оказалась под волной силы этого всеобъемлющего чувства. Богини не прощают. Она не смогла бы простить никого. Простить даже себя. Но Патрокл простил. И Фетида снова подумала о том, как одинок её Ахилл там, в неприютном мире мёртвых. И о его последнем стремлении, что он поставил выше всего. Решено. Больше Патрокл не должен быть неприкаянным.
— Всё. Иди, он ждёт тебя.
Красные клочки заката больше не брезжат по серому камню обелиска. В синем мраке берега Фетида остаётся одна.
— Знаю, такой как ты точно скажет ему, что я сделала. Неволей я знала тебя, как если бы и ты был моим сыном. Жаль, мне не узнать, смог ли он тоже просить меня.