Work Text:
Воскресенье показался ему интересным. Самые страшные пожары начинаются с искры любопытства, ему ли не знать, он снял несколько фильмов в начале карьеры. Ему ли не знать – хранитель памяти погибнет ради нескольких кадров.
Мистер Река всюду следовал за ним.
Воскресенье сдирал в кровь колени, молясь – мистер Река стоял у него за спиной. Воскресенье впервые прикоснулся к Порядку – Река прятался в тенях, что отбрасывали марионетки. Прошлое, Будущее, Настоящее. Ломанные танцы, которые не поставил бы и лучший хореограф, замершие на грани гротеска и вульгарности образы – в любой другой миг он бы обнял ассистентку от восхищения, но… Река смотрел не на них. Сведённые брови. Тонкие обкусанные губы. Золотые глаза, в которых сосредоточение соседствовало с неофитством. В меметической – бесплодной – груди проклюнулось новое чувство.
Любовь.
Воскресенью оно было знакомо.
Недотёпы придумали отличную шутку: они с Галлахером оказались невероятно похожи. Схожая комплекция – Галлахер шире в плечах, а Река выше, – цвет глаз, оттенок и структура волос. Мистер Река несколько раз порывался принять его облик. Перекинуться парой слов с завсегдатаем в баре, раскрыть несколько дел, поигрывая леденцовой конфетой, приготовить солнцу его любимый коктейль – горький, с противоестественным сладким послевкусием. Каждый раз останавливался. Доскональное знание привычек, точный облик – мистер Река мог обмануть любого, не сверкавшего золотом над головой. Образ мыслей подделать нельзя. Случайная улыбка не стоит мгновенного отторжения, так ведь? Так?
Эоны, каким же он сделался жалким.
Хранителю памяти должно оставаться беспристрастным, Крематору в большей степени. Любая посредственность дотошно отснимет историю на камеру, только мастер доведёт фильм до конца. Вырежет лишнее, расставит акценты, сгладит углы характеров или, напротив, добавит им противоречий искусством монтажа. К плёнке Воскресенья мистер Река не прикоснулся. Плёнку Воскресенья он закинул в самый дальний ящик, прежде чем отправиться за Доктором Примитивом. Режиссёр слишком долго сидел без дела.
Кремень, искра любопытства, в этот раз пожар перекинулся на него.
Загибаясь от меметического вируса, вновь и вновь повторяя строчки сценария – отвратительный актёрский дебют, – мистер Река мог думать лишь об одном: он напрасно себя ограничивал. Исполнять клятву Фули было бы проще, сохрани он хоть одно личное воспоминание. Лунные блики в глазах. Невесомые сизые перья. Кардиган, аккуратно повешенный на спинку стула, приглушённый стыдливый смех: Воскресенье слишком привык закрывать рот ладонью. Увы.
Мистер Река, может, и способен менять прошлое, но никто не снимет о нём фильм.
Это его дело – снимать.
– Мистер Река? Не сочтите за грубость, но у меня есть весьма заурядная просьба…
– Вы? И заурядность? Какой же оксюморон.
Мистер Река скептически относился к романтике в лентах, но сейчас… Воскресенье сидел напротив него – чёрные перчатки в сантиметре от его руки, крылья еле заметно подрагивали от комплимента. Как же сладко. Отрешённость, жгучая ненависть, обожание, нежность и тихий гнев – Река видел всё, что бы Воскресенье ни смешал на эмоциональной палитре. Он никогда не прекратил бы смотреть.
– Я хотел бы заказать у вас Световой конус, – Воскресенье опустил голову, «Вы так уверены?» читалось в поднявшихся на миг плечах. – Скоро я отправляюсь в путешествие, и ни одного из моих близких не будет рядом. Я хотел бы… Я хочу помнить о них, несмотря ни на что.
Электрическое касание, ладонь на ладони. Мистеру Реке не нужды гадальные карты, чтоб предсказать их грядущий разговор, но… Он должен притворяться несведущим.
– Первая, я так полагаю, Зарянка, а второй…
– Галлахер, детектив из клана Гончих.
Ожидаемо, но… Слева в груди потянуло фантомной болью. После всех недомолвок, шпилек под рёбра, накипевших ссор под пустыми предлогами и почти что предательства Воскресенье всё равно…
– Он причинил вам боль и не единожды.
– А солнце слепит глаза, – парировал Воскресенье, – но продолжает согревать кости. Простите, если оскорбил вашу эстетику хранения воспоминаний, но…
– Я возьмусь, – бросил Река слишком резко и грубо даже для себя самого. Со дна души поднималась тёмная мутная взвесь. Он бы мог снять феерию страсти и подавленной боли – так, чтобы удовлетворить пожелания клиента, но оставить его сломленным и опустошённым. Он бы мог забрать все счастливые воспоминанья о Галлахере – абсурдные рассказы, случайные взгляды, молчаливые объятья в сигаретном дыму – и сжечь их зажигалкой. Он бы мог испортить плёнку, выдав себя за Галлахера, и Воскресенье никогда б ничего не узнал. Он мог бы, но... Река колебался. И это было самое страшное.