Work Text:
Снова тонет осень за минусом два в диоптриях, как корабли теряются в бескрайнем море, расходятся сизые с налётом персикового облака по небу, отражающиеся в разводах бензиновых луж; в них старые конверсы с барахолки утопают стабильно с понедельника по пятницу и по кругу в ограниченном по времени жизненном цикле, и Дань Хэн старается на честном слове не впасть в затяжную хандру и не послать в пешее эротическое путешествие на три весёлых буквы учёбу, имеющую мозги с изощрённым чувством жёсткости.
Будто мало проблем, одна из которых — глубоко личная, в памяти засевшая порослью клёнов и ликорисами на могильных плитах, пустившими ростки в самое сердце вместе с проснувшимися чувствами, игнорировать которые равносильно удару током.
Не менее болезненным, чем пребывание в хосписе на учебной практике от университета, в коридорных лабиринтах с бело-серыми с редкими яркими вставками и палатами, где за прозрачным толстым стеклом пребывают на постоянно-временном те, кого уже не спасти и полноценно состояние не облегчишь, чтобы подольше оставаться на этом свете — жизнь не вернёшь, раковые клетки на четвёртой стадии онкологии убивают быстрее, чем кажется. Смотреть больно, с комом в горле и резко, жмуря глаза, остаётся только улыбаться, давя в себе порыв хоть как-нибудь помочь, чтобы в глазах читалась жизнь, а не умирающая постепенно надежда или самое невыносимое, что ранит без ножа ещё сильнее лезвия бритвы.
Принятие неизбежного. Смирение с билетом в один конец и тем, что от себя осталось.
Вовсе не жалость, да, конечно.
И вовсе не переизбыток эмпатии к ближнему своему вкупе с излишней мягкостью ко всему живому.
Или, может, всё же немного сочувствия есть внутри, иначе бы так не ломало внутренности и суставы не выкручивали спазмы в груди от подавляемых с титаническим трудом рыданий всю дорогу до общежития, куда возвращаться желания никакого, но надо: там ждали, ждут и будут ждать, даже если Дань Хэн продолжит убегать и прятаться всякий раз, как Блэйда видит на горизонте, в плен ликорисовых радужек попадает и старается не сдохнуть от раздробленного за грудиной сердца и неосознанной тяги то ли выйти покурить в окно при отсутствии балкона на пятом этаже, то ли прижать соседа к ближайшей стене, вонзить в него зубы и с позором разрыдаться с позором от гиперчувствительности и чешущихся клыков в период отвратительной линьки.
А после — с таким же позором под недоумённый взгляд, как полгода назад — собирать после себя шерсть из всех мест, где она чисто физически не могла оказаться сама по себе, если только ветром в приоткрытое во избежание запаха табака в двенадцати квадратах не раздуло по щелям на радость мышкам, смотреть слезящимися глазами от бесконтрольного чиха и забившегося рыжевато-белыми волосками носа, уткнувшегося в разлёт острых ключиц, куда иногда позволяют спрятаться и обо всём забыть.
По-дружески, естественно.
Как и переспать просто по-дружески, раскинувшись под Блэйдом безвольной, несопротивляющейся, готовой на всё, податливой куклой, кого оргазмами накрывает чаще, чем дышать успеваешь сквозь стоны от до боли нежных ласок, воздух проникает в лёгкие вместе с нотками переспевшей черешни от чужих длинных волос — в них словно солнце путается на тёмной озёрной глади с переливом в редкий красноватый на кончиках, лезущих в лицо и приятно щекочущих. В них пальцы утонут привычно, сжав у корней до шипения, посылающего мурашки до низа живота вместе с повторным возбуждением и намёком на второй раунд, где сверху уже Дань Хэн, и он просто так не слезет, не вытрахает всю душу и не заставит давиться спазмами и просить оседлать член заново, пока не утолит внутреннего голодного ёкая до приятной сытости.
От одной лишь мысли петля возбуждения в морской узел завязывается, приливая кровь именно туда, куда нужно, и, к счастью, под пальто не видно очевидного дискомфортного стояка, вынуждающего зашипеть и на несколько минут остановиться возле комнаты — их с Блэйдом пристанища на весь последний оставшийся учебный год, не решаясь туда войти просто потому, что дико стыдно, крайне неловко и очень сильно хочется тактильности, но давить на соседа не хочется.
Слишком навязчиво будет обвиться вокруг него руками и ногами и раствориться полностью в запахе, улавливаемом чувствительным носом, среди ноток черешни и вина с ментолом от сигарет потерять себя вместе с самообладанием в желании просто признать очевидную взаимную симпатию, вызванную не столько лисьими чарами — два идеально совместимых ёкая на всех уровнях существования, предначертанные друг другу самой судьбой, почувствуют мощный всплеск внутри себя и притянутся магнитами, словно потерянные кусочки одной мозаики, — сколько банальной искренней влюблённостью безо всякого лисьего древнего поверья и присущей ёкайской магии.
И без неё тошно, будто Блэйд — истинный предначертанный и крышу именно по этой причине сносит, стоит в радиусе метра с ним оказаться.
Однако от запаха сигарет сегодня даже не сводит лёгкие и желудок в рвотном рефлексе как обычно при входе в сжатые до минимума двенадцать квадратов с узкими стенами со старыми дырявыми в некоторых местах обоями, завешанными плакатами исполнителей поп-культуры и других медиа, на которых видны характерные для когтей следы и подрисованные, видимо, от чешущихся рук, усы перманентным маркером, «для антуража».
Фигура Блэйда в свете заходящего солнца сквозь тюлевые — цвета ржавчины — занавески напоминает гротескную скульптуру пьяного художника под травкой, карикатурно высунувшуюся наполовину из окна с выставленной напоказ, обтянутой серыми спортивными штанами, задницей, где, если вспомнить хорошенько, царапины с прошлой ночи трёхдневной давности сохранились, замеченные сегодня утром ненавязчиво краем глаза.
Не нарочно, даже не намеренно, если только это не очередной способ сорвать самому себе, но так и не поверить, что Блэйд укусы и царапины Дань Хэна специально не убирает с кожи присущим ему исцелением и ускоренной регенерацией, любуется, удовольствие смакуя и на повторе воспроизводя в памяти каждую ночь, проведённую вместе в развратно-красном неоне, где никого больше нет и не будет.
От Блэйда сущность истинная вопит и скулит, зарываясь когтистыми лапками в плоть и разрывая на ошмётки душу, являя бесконтрольно лисьи уши по обеим сторонам на макушке среди растрёпанности собранных в хвост волос, которых на затылке чёрный кончик грязно-белого хвоста касается и будто живёт своей жизнью, не поддаваясь дрессировке, в сторону соседа тянется и по спине шлёпает в намерении обратить дурацкое внимание и хоть что-то сделать.
И Дань Хэн взвыть готов от самого себя: такого клыкастого, несуразного, с прижатыми ушами к голове, с оскалом на искривлённых губах и виляющим и стороны в сторону пушистым придатком, которого у людей не стало в процессе эволюции, да только не человек он вовсе и не совсем нормальный, а самый настоящий наркоман с персональным золотым уколом, к которому тянет не с целью закончить свою жизнь в одном моменте — продлить кайф на как можно дольше.
К Блэйду тянет нестерпимо.
К повернувшемуся всем корпусом, с приподнятой бровью и спавшей с лица привычной ухмылкой, без которой странно вообще смотреть на это красивое лицо. С ореолом заката над головой в подобии нимба — парадокс абсолютно нелепый и демонам несвойственный — Дань Хэн ком в горле сглатывает вместе с вязкой слюной и губу кусает, глядя на длинные, приближающиеся к нему ноги и остановившиеся в дюймах десяти, не больше.
Иначе приступ удушья от недостатка парня в радиусе метра убьёт наповал выстрелом в голову или инсультом с летальным исходом вдарит.
Или ладонью. Уютной, тёплой пятернёй по волосам, зарыться в мягкую шерсть и почесать как домашнего кота — Блэйд жалеть глухо бьющееся между четвёртым и пятым сердце не собирается, второй рукой к основанию хвоста тянется и вынуждает невольно заскулить. До жалких слёз. Знает же, гад, что эта часть самая чувствительная, только Дань Хэн такой подлостью не пользуется, в отличие от Блэйда, от чьей улыбки то ли закурить за компанию, чтобы ближе быть, то ли зацеловать прямо сейчас и надолго.
Остаться так на подольше, в окружении кокона тепла, резонирующего внутри под кожей и по венам к сердцу. Хочется-хочется-хочется, и отказать себе в маленьком эгоистичном желании будет настоящим преступлением.
У Дань Хэна мысли улетучиваются с осенним вечерним ветром, гуляющим по комнате между страницами конспектов и разбросанных соседских мольбертов в углах и за шкафом, от касаний зудит и вибрирует; на автомате утыкается в ладонь носом и разлагается внутри на токсины, хвостом виляя от удовольствия и ластясь нагло, как настоящее домашнее прирученное животное, — Блэйд издевается, это точно.
Такой же хвост, только сплошняком иссиня-чёрный, пушистый, подобный самому дорогому в мире бархату, касается покрасневшей от прохлады (врать нормально даже в мыслях так и не научился за три года) щеки, каждую родинку и мелкие неровности соединяя в созвездия только для того, чтобы во все глаза смотреть на трепет длинных слипшихся солёной влагой ресниц и наслаждаться видом открыто.
У Блэйда тяга к ушам Дань Хэна, к мягкому хвосту и гибкому податливому телу с душой в целом, — тут не нужно думать слишком долго, чтобы прийти к такому выводу, какой обычно складывается при взаимодействии с человеком.
У Блэйда среди ликорисовых бутонов во взгляде обожание и невысказанные слова с истинным отношением, значащим гораздо больше банального «я, кажется, давно влюбился по-настоящему в соседа по комнате и не собираюсь точку зрения менять».
И такое чувство, будто действительно всё очень даже взаимно и вовсе не по дружески.
Естественно.