Work Text:
Юрочке пять.
Карандаш из нового набора с надписью, которую никак не получается прочитать, яркий, красит ровной линией и не ломается, если нажать посильнее — не в пример старым, подаренным на прошлый Новый год каким-то маминым другом. Эти принесла мама после того, как красный карандаш пришлось заточить три раза за вечер, вручила с утра вместе с поцелуем в лоб, и старая коробочка пропала с широкого стола без сожалений.
Мама порхает туда-сюда по коридору — сегодня вечером она снова убегает на встречу, поэтому в какой-то момент тихие торопливые шаги сменяются знакомым глухим стуком, по дому плывёт сладкий запах духов, а со стола перед ним мамина рука хватает крупную брошку — тоже яркую и красную, она красиво блестит на солнце и очень нравится Юрочке. Второй рукой мама ласково треплет его по макушке и убегает собираться дальше. Юра болтает ногой, добавляя нарисованной маме острые, как палочки, каблуки, а сам прислушивается: когда в прихожей зашуршит её мягкая шуба? Мама всегда зовёт его к себе перед тем, как уйти, но поймать её самому, подбежать сзади и обхватить в объятиях ноги, чтобы мама засмеялась и подняла его на руки, намного веселее.
— Солнце, проводишь? — звонкий голос окликает его, а потом становится тише, и слов уже не разобрать. Юрочка спрыгивает со стула, забывая рисунок, и мчится к двери, где уже ждут раскинутые в ожидании руки мамы. Рядом с ней — человек в чёрной одежде, но до него Юре нет никакого дела.
— Ты когда вернёшься? — спрашивает он, утыкаясь носом в смешно-щекотную шубу, и цепляется за маму сильнее.
— Ну смотри, — мама показывает пальцем на круглые часы на стене. — Сейчас сколько времени?
— Шесть... и ещё немного, — задумчиво отвечает Юра; в этих чёрточках он ещё путается.
— А я вернусь, когда будет одиннадцать, — подмигивает мама, а Юрочка вспоминает: "одиннадцать" — это после десяти и как две единицы. На часах от шести до одиннадцати далеко. — И ещё немного.
— Долго... — тянет он разочарованно, но маму отпускает.
— А ты не заметишь. Гена с тобой сегодня побудет, ладно? — после этих слов высокого человека рядом он узнаёт сразу.
То, что Гена — не папа и не пытается им стать, Юрочка понимает быстро. На всех его рисунках они с мамой стоят вдвоём и занимают весь листочек, словно никого быть рядом и не должно. Маминой любви хватает за двоих, а чтобы по ночам было не страшно спать, у них есть высокий и большой Гена и ещё один дядя — чуть пониже, но с блестящим пистолетом, — сложное имя которого запомнить никак не получается. Гена и другой дядя всегда носят чёрную одежду, не обнимают и не целуют маму, как это делают другие папы с другими мамами, — значит, точно не папы, заключает Юрочка, — но зато по очереди присматривают за ним, когда маме нужно уйти по делам: Гена выглядит страшным и редко улыбается, но Юра верит, что тот хороший, потому что он часто рассказывает про королей и фараонов, терпеливо объясняет незнакомые слова и однажды приносит большую книжку про Грецию, говоря, что когда-то она нравилась его старшему сыну; другой дядя шутит шутки, понятные только ему одному — и иногда маме, даёт повертеть в руках тяжёлый пистолет, вытащив из него длинную чёрную штуку, и часто ругается с кем-то по телефону на странном языке — Юрочка принимает для себя, что он на самом деле шпион с другой планеты.
Дверь за мамой закрывается. Юрочка ещё раз смотрит на часы — всё ещё не одиннадцать — и возвращается к своему рисунку, пока на кухне щёлкает кнопкой чайника Гена. Юрочке пять, и он не понимает, зачем вообще нужен папа, про которого рассказывают другие дети, если есть мама, Гена и другой дядя.
Юре десять.
Майское солнце слепит сквозь стекло окна и заставляет щуриться, поэтому он недовольно отсаживается на диване чуть дальше; на какое-то время первенство в гонке за ним. С кухни доносится любимая мамина музыка, которой она наверняка ещё и подпевает, только за шумом воды в раковине не слышно: когда-то мама, танцуя перед зеркалом, сказала, что это называется "блюз", и Юра кивнул с умным видом, про себя думая, что незнакомое слово чем-то похоже на море.
Надкушенное зелёное яблоко кислит во рту, заставляя слегка поморщиться, но сделать ещё один укус, потому что это лучше, чем приторно-сладкие красные. Свободной, не липкой рукой Юра перелистывает страницу. Завтра вторым уроком будет годовая контрольная по математике, и стоило бы подготовиться к ней, пока есть время, но очередные приключения Незнайки, которые почему-то не проходят на чтении, выглядят намного привлекательнее; в конце концов, умножать и делить мама научила его раньше, чем это попыталась сделать учительница в школе. Первые две книги уже прочитаны и ждут на полке следующего раза, особенно вторая, которая оказалась намного интереснее первой, совсем детской, однако третья, про лунных жителей и какие-то акции, выглядит так, словно никак с ними не связана. Юра сосредоточенно перечитывает абзац про "Общество гигантских растений", когда в комнату заглядывает мама.
— Что читаешь? — спрашивает она, вытирая руки кухонным полотенцем. Юра молча поднимает книгу обложкой к ней. — А, хорошая вещь. Не рановато, как думаешь?
Юра пожимает плечами. Может, и рановато, потому что рассказ про лунный рынок выглядит скучным и непонятным, но так просто сдаваться не хочется.
— Почему коротышки с Луны так легко поверили в огромные растения? — вместо этого спрашивает он, поднимая взгляд на маму. — Они никогда не видели их, а у Незнайки с собой даже ни одного семечка нет, но ему все верят!
Мама задумывается.
— Понимаешь, солнце... — вздыхает она и присаживается рядом на диван. — Когда люди чего-то очень сильно хотят, но не получают, они готовы верить кому угодно, если он красиво пообещает это им дать. Ты же помнишь, коротышки на Луне плохо ели, потому что еды было мало, а денег у простого народа — ещё меньше. И тут внезапно появился странный человек, который стал рассказывать про то, как можно накормить всех и сразу. Как думаешь, был у них выбор?
— Наверное, нет... — Юра соглашается, нахмурившись. Из маминых уст это звучит складно, но всё равно слишком странно. — Получается, так можно убедить кого угодно в чём угодно?
— А почему нет? — мама смеётся и привычно треплет его по отросшим волосам. — Если ты поймёшь, что нужно человеку больше всего, и подберёшь правильные слова, то он будет готов сделать для тебя всё на свете и даже сам этого не поймёт. Вот представь, — Юра откладывает книгу, готовый представлять. — Тебе предлагают обменять твой рубль на листок бумаги, положить на полку, а через неделю этот же листок обменять уже на двадцать рублей. Как тебе такое?
— Звучит, как Поле чудес из "Буратино", — хмурится Юра. О чём это мама?
— Правильно, — она назидательно поднимает палец вверх. — Тебе всего десять, и ты это понимаешь. А несколько лет назад людям по всей стране сказали правильные слова, и они обменяли на листок бумаги не рубль и не два, а деньги, на которые мы с тобой могли бы жить целый год.
— Так много? — Юра округляет глаза в удивлении. Он с трудом представляет, сколько денег нужно им на год, но это точно больше двадцати рублей.
— Именно, солнце, — мама гладит его по голове и вздыхает. — Всё потому, что в то время люди очень нуждались в деньгах и были готовы поверить во что угодно, только бы их получить. А чтобы слова сработали ещё лучше, они были заготовлены для каждого отдельно: какие-то — для семей с детками, какие-то — для бабушек и дедушек, а какие-то — для женихов с невестами.
— А почему ты не поверила? — он задаёт закономерный вопрос и чудом вспоминает про яблоко в руке, торопливо откусывая ещё.
— Потому что я хорошо училась в школе, вот почему, — от лёгкого щелчка по носу не получается не засмеяться. — Обедать пойдёшь, Мавроди?
Юре десять, и только через несколько лет он поймёт, что в этот день мама на пальцах рассказала ему, что такое МММ. Пока что он бежит на кухню за маминым рагу и думает о том, что есть "правильные слова" и как их можно подобрать.
Юре пятнадцать.
Левый бок, в который прилетело ногой, до сих пор ноет тупой болью. Сильнее болит разбитая губа: на её обратной стороне остались ранки-ямки от брекетов — благо, не сломали их. Обиднее всего за дорогие очки, которые он же вместе с мамой кропотливо выбирал в салоне так, чтобы на лице смотрелись более чем выигрышно, и на чехле которых сейчас можно было спокойно написать "груз 200".
Генеральскому сынку в другом углу кабинета повезло явно больше: на его самодовольной роже ни следа драки, разве что кое-где остались царапины от коротких Юриных ногтей. Его высокопоставленный папаша, такой же рыжий и высокомерный, уже примчался по вызову директора и теперь в гробовой тишине вместе с сыном и тем самым директором давил своим взглядом Юру, ссутулившегося на противно скрипящем кожей диванчике в одиночестве. Маму эти гиены выдернули прямо со съёмок, и вот перед ней одной было стыдно до ужаса: обещал же ей, что проблем не будет...
Стук каблуков в коридоре становится слышен, наверное, с самой лестницы, и от каждого шага, кажется, съёживается не только Юра, но и директор, и даже рыжий генерал. Через пару секунд в приёмной за дверью начинается какая-то возня, секретарша пытается что-то возразить — вроде бы по поводу верхней одежды — но строгий голос мамы пресекает эти попытки на корню. Ещё через мгновение с грохотом распахивается дверь, и нескладная компания встречается с явлением Александры Фёдоровны. Высокая, в роскошной длинной шубе, с копной платиновых волос и тяжёлым съёмочным макияжем, благоговейный ужас она внушает с самого порога; директор испуганно икает, генерал вздрагивает, выпрямляясь, и даже его отпрыск, развалившийся в кресле, прячет телефон в карман.
Захлопнув за собой дверь, первым делом мама бросает взгляд на Юру. Сердце в момент падает куда-то ниже пяток, но лёд в голубых глазах напротив тут же тает. Она обеспокоенно оглядывает раненого сына, явно оценивая масштаб трагедии, останавливается на пыльном пятне на боку белой рубашки, но ничего не говорит, вместо этого отворачиваясь обратно к директору.
— Это что? — коротко задаёт вопрос Александра Фёдоровна, указывая пальцем на сына. Директор неловко разевает рот, но его перебивает генеральчонок.
— А ваш сынок сам виноват, — бросает он фривольно. — Это он начал.
— Начал? — мама вопросительно оглядывается на Юру. Тот задыхается от возмущения; он к этим ублюдкам и подходить не рискует лишний раз, какой "начал"?
— Нет! Он—
— Мне достаточно, — отрезает Александра Фёдоровна и возвращается к своей первоначальной жертве. Юра выдыхает. — Михаил Давидович, я плачу вашей школе неприлично большие деньги не за то, чтобы мой сын возвращался домой с побоями. Вы не в состоянии поддерживать дисциплину в своём заведении? Мне стоит привлечь соответствующие инстанции для проверки вашей профпригодности?
— А почему вы так уверены в безгрешности своего сынка, позвольте уточнить? — в разговор вмешивается генерал, и директор вновь уворачивается от кары небесной. — Или вы хотите сказать, что мой Вячеслав — какой-то гопник?
При всём своём богатом словарном запасе медленный поворот головы мамы в сторону генерала Юра сейчас может сравнить разве что с боевой турелью.
— Я хочу сказать, что у меня нет оснований не доверять своему сыну, — температура в кабинете, кажется, падает на несколько градусов. — А ещё я хочу сказать, что более чем имею представление о драках молодых людей и их последствиях, — генерал скептически вскидывает брови. — У вашего мальчонки руки разбиты, у Юрия — следы от ботинок на рубашке. Вам есть что добавить?
— Если ваш щенок умеет тявкать, но не отстаивать себя, это уже не мои проблемы, — хмыкает генерал одновременно со сдавленным смешком сына.
— Такими выражениями будете разбрасываться у себя дома, уважаемый, — отрезает Александра Фёдоровна. — Я сейчас же забираю Юрия и не снимаю побои на условии, что если хоть ещё один раз я встречусь с вами в этом кабинете, то дойду до вашего начальства и ещё выше. Поверьте, не только у вас есть связи в погонах, — она переводит взгляд на директора, сереющего лицом в мгновение. — Я сейчас же забираю Юрия и не снимаю побои на условии, что если хоть ещё одну несанкционированную царапину я обнаружу на теле сына после посещения вашего заведения, я протащу через все круги Ада школу и всё её руководство до последнего бухгалтера. Я ясно выражаюсь, Михаил Давидович? Прошу вас, не сомневайтесь в знакомствах, которыми я обзавелась в девяностые.
Подол шубы бьёт по ножке дивана вместе с тем, как мама поворачивается к двери, знаменуя окончания разговора. Юра поспешно вскакивает за ней и тут же кривится от боли в боку: хоть бы рёбра не переломали. Предчувствие чего-то нехорошего, всё это время подавленное тем, что внимание мамы было занято другими провинившимися, возвращается в грудину, однако вновь оседает, когда уже в дверях приёмной их настигает голос генерала.
— Вы бы научили парня драться по-мужски, да налысо побрили, — язвительно бросает он вслед. — А то как бы щенок в петушонка не превратился.
Юра холодеет, замирая одновременно с остановившейся матерью. Только этого не хватало. Он судорожно вцепляется в хвост светлых волос, лежащий на плече, прежде чем осознаёт свой жест.
— Если в вашем ограниченном мире все проблемы решаются грубой силой, то я уж точно обойдусь без ваших советов по воспитанию сына, — этот морозно-тихий тон Юра слышал лишь пару раз в жизни и предпочёл бы больше с ним не сталкиваться. Генералу откровенно везёт, что мама не поворачивается к нему лицом. — А на вашем месте я бы не о чужих предпочтениях беспокоилась, а о том, что отпрыск растёт быдлом, при таком-то отце. Держите своего щенка в наморднике, пока вам горло не перегрыз.
До машины идут в полной тишине. Юра покорно семенит за мамой под стук каблуков, распугивающих стайки младшеклассников и нерасторопных нянек-мамок, забирающих их из школы, и плотнее кутается в зимнее пальто, чтобы если уж трясло, то только от ужаса. Переднее сиденье автомобиля ощущается как электрический стул для смертников, но назад садиться, кажется, ещё страшнее. Два хлопка дверьми отрезают их от остального мира.
— Хороший мой, ты как? — в заледеневший голос мамы потоком льётся тепло, а Юра, забывший дышать, вздрагивает от неожиданности. Детоубийство откладывается? — Где били, покажи?
— По рёбрам и в живот, — он оторопело указывает пальцем, останавливаясь на губе, — и тут.
— Бедный мой ребёнок, — мама сокрушается и осторожно притягивает его к себе в объятиях. От облегчения хочется плакать. — Так, сейчас в больницу, пусть просветят тебя на переломы и кровотечения. И домой потом, если всё хорошо, завтра к своим вернусь, — она бодро запускает двигатель, на ходу меняя планы, пока Юра медленно обрабатывает всё только что случившееся.
— Так ты не будешь меня убивать? — глупо заключает он, и мама впрямь смотрит на него, как на дурака.
— Юрий, не демонизируй мать, побойся Бога, — восклицает она, проворачивая руль на выезд со школьной парковки. — Будто бы я тебя хоть раз в жизни за что-то ругала!
Претензия, конечно, более чем обоснованная, но для профилактики всё равно стоит бояться. Юра отворачивается к окну, разглядывая сугробы в зимних сумерках. Может, всё не так уж и плохо. Если рёбра не сломаны, и вовсе отлично.
— За что тебя так? — уже тише спрашивает мама после небольшой паузы. Юра слегка закусывает губу со здоровой стороны, не зная, что ответить.
— За... ну ты знаешь. За "пидорство", — он делает особый акцент на последнем слове, словно пытается за этим скрыть, что обвинения, в общем-то, не самые беспочвенные. Мысли об этом гложут по ночам, при каждом косом взгляде в школе, после каждой "правильной" парочки, встреченной на улице, вместе с каждой странной осечкой мамы, которые стали проскакивать в последнее время во фразах про невест и подобное. Мама у него хорошая, самая лучшая, наверное, и расстраивать её такой ересью не хочется совсем.
— В каком веке живём, а люди всё не привыкнут, что внешний вид мужчины не всегда должен оставаться на уровне орангутана, — вздыхает мама и поправляет зеркало заднего вида на светофоре. Юра поджимает губы, потупив взгляд.
— А если бы... Если бы оно так и было, мам? — криво спрашивает он, наверное, выдавая себя с потрохами исключительно виноватым видом. Мама молчит какое-то время, чем предоставляет Юре чудесную возможность перекопать всего себя изнутри.
— Солнце, пока все — совершеннолетние согласные homo sapiens, мне нет никакого дела до того, кто с кем спит по ночам. Тем более, если это касается моего ребёнка. Если ты счастлив, для меня это будет главным, а не то, с кем именно, понимаешь?
Юра понимает.
— Но ещё я хочу, чтобы ты понимал, что не все в нашей действительности готовы к этому так же, как я, — мама задумчиво стучит большими пальцами по рулю. — Ты помнишь Айдара?
"Другой дядя" из детства оказывается Айдаром и совсем никаким не шпионом с другой планеты, а всего лишь бурятом. Юра смутно помнит, как тот в один день просто перестал приходить, больше не сменяя Гену, и как он тосковал по весельчаку с большим пистолетом.
— Его убили свои же, когда увидели с мужчиной, — траурно произносит мама, и атмосфера в машине меняется в момент. Юра закашливается, морщась от укола в рёбра. — Не знаю, как именно, и, наверное, знать не хочу, потому что в то время такому спуску не давали. Сейчас всё немного изменилось, но не до конца, к сожалению. Поэтому, — тон её немного веселеет, уводя разговор в менее мрачное русло, — придётся либо научиться драться, либо найти мужчину, который будет делать это за тебя.
Юре пятнадцать. Он узнаёт, что рёбра не сломаны, а под ними есть место жизни. Разбитую, заброшенную могилу Айдара он найдёт лишь через два десятка лет и проведёт на ней полдня, отскребая гадкие надписи и выдёргивая из земли сорняки и ржавые иглы.
Юре двадцать.
Его маме в два с половиной раза больше, она — заслуженная артистка и уважаемая женщина. Она, словно и не было всех этих лет, проводит свой вечер с сыном, рыдающим у неё на коленях.
Чёртова семинария.
Про своего отца Юра узнаёт за несколько лет до совершеннолетия. Сидя таким же непримечательным вечером на кухне, мама между делом заводит разговор об этом человеке, и поначалу Юра даже теряется, потому что какой вообще смысл обсуждать человека, который все двадцать лет ни разу не появился на пороге этого дома, но история и впрямь оказывается нетривиальной. Мама рассказывает о священнике с настолько размытым отношением к вере, что даже ей, несведущей, это казалось странным с самого начала их знакомства: наизусть зная все основные законы и заповеди христианства, в реалиях бушующих девяностых он с неожиданной решительностью поступал поперёк каждому из них, когда того требовали обстоятельства. Юра тогда скорее про себя, чем на самом деле интересуется, зачем вообще служить в церкви, если вся твоя вера заканчивается на церковном кагоре, и мама со смешком рассказывает о том, сколько братков и прочих одиозных личностей по всему Ленинграду имело стойкое желание отпустить все свои грехи, вбухивая немеренные деньги на пожертвования храму и крышуя угодные им церквушки, и сколько их же рассчитывало через прикормленные богомольни в чёрную вести не самые богоугодные дела. Те, кому такой порядок дел оказался не по душе, сейчас докармливали рыб и червей по всей области; те же, для кого расцвет бандитизма стал родной стихией, могли позволить обеспечить неприкосновенностью не только себя, но и свою семью, пускай и не самую любимую. На условиях "ты не трогаешь меня — никто не трогает тебя" горе-папаша исчез из жизни бывшей девушки и своего сына; актриса, к тому моменту уже успевшая нарастить необходимый капитал и свою телефонную книжку, лишь пожала плечами и приняла новый порядок дел. Как итог, заводя речь о своих особых знакомствах, Александра Фёдоровна никогда не блефовала: те же Гена с Айдаром были щедрым подарком одного из авторитетов. Пока за окном убивали за последний кусок хлеба, Юрочка, сам того не зная, рос золотым ребёнком.
Братки и криминальные авторитеты остались где-то в детстве и отрочестве, но сфера, где от одного только умения задавать правильные вопросы и давать правильные ответы зависит, как вкусно ты можешь поужинать сегодня и на какой дорогой машине уехать домой, Юру, которому это умение передалось с кровью отца и молоком матери, не может не заинтересовать. На идею поступить в Петербургскую семинарию мама лишь с интересом хмыкает и советует быть осторожнее с этим, потому что пойти всё может далеко не так гладко, как у его отца. А потом приносит необходимые для поступления рекомендации с печатями из местного храма, чтобы любимого сына не только приняли, но и не отправили после обучения в какой-нибудь Псков.
Семинария Юру обожает, и добиться этого оказывается проще ожидаемого. Преподаватели ставят в пример непутёвым студентам ангельского юношу — даже столетний сварливый историк время от времени бурчит себе под нос что-то одобрительное — прихожанки на выездах совсем не православно вешаются на него толпами, одногруппники плюются, но ничего не могут поделать с собой и своими внутренними противоречиями. Актёрское мастерство в Юре течёт вместе с кровью и лимфой, правильные слова сами собой ложатся на язык, участливая улыбка и добродушный прищур начинают пристывать к лицу по долгу службы. Вот Аркаша, которому никак не даются языки, кроме родного русского, ему нужно ласково ткнуть пальцем в очевидное и похвалить за вызубренное предложение. Вот Егор по прозвищу "Юшка", который в семинарии оказался не от здравого ума — и как только медкомиссию обошёл? — его достаточно просто выслушать, покивать на его бред и отпустить с миром. Вот Георгий Викторович, с которым иногда нужно выпить чаю после занятий, потому что Юрины голубые глаза напоминают ему его дочь; Юра очень старается держать улыбку искренней и не кривиться от того, как он рассказывает о девушке. Вот Василий...
Василий — потомственный священник. По крайней мере, так считает его авторитарный отец, потому что сам Василий ругается с преподавателями, просыпает утренние молитвы и воровато курит прямо за семинарией. Когда Юру наставляют взять непокорного одногруппника под своё крыло, он лишь со скепсисом смотрит на этот ходячий подростковый бунт и обещает сделать, что возможно, даже не скрывая истинных эмоций в голосе. Василию учёба не нужна, он слушает нотации вполуха и шутит шутки, понятные только ему одному — и лишь иногда самому Юре. Тяжёлого пистолета у него нет, а язык просто грязный, но Юра всё равно однажды целует его в комнате общежития, потому что на всём курсе Василий улыбается только одному ему и всё время недвусмысленно касается то запястий, то светлых волос, а Юра — не железный.
Они трахаются в каждой подсобке и не только; подростковый бунт сталкивается с умелыми чарами и проигрывает всухую, гормоны в молодых телах плещутся через край. Семинария теперь ещё сильнее обожает Юру, потому что буйный Василий становится намного спокойнее и даже пытается учиться, чем делает огромное одолжение преподавателям, а самому Юре сносит голову напрочь. Он время от времени спит на занятиях — преподаватели с пониманием гладят его по голове, наивно полагая, что допоздна он с Василием занимается учёбой, — делит одну сигарету на двоих и совершает главную ошибку интрижек молодости: влюбляется. С его лёгкой руки средний балл Василия растёт, почти сравниваясь с падающим баллом самого Юры, и в один день в семинарию даже заявляется Лахтионов-старший, чтобы похвалить сына за то, что тот наконец взялся за ум. Той же ночью счастливый Василий долго зацеловывает ещё более счастливого Юру и награждает по-особенному, вынуждая прятать лицо в подушке.
Юра надрывно всхлипывает, чувствуя прикосновение мамы к растрёпанным волосам. Хорошо всё заканчивается только в фильмах и только у "правильных" пар. Ему же приходиться довольствоваться картинно виноватой мордой Василия, который после всего, что было, внезапно заявляет, что больше так не может, что всё это — против Господа, а сам он вообще любит женщин. Момент для своей исповеди он выбирает как нельзя более подходящий: вечером, когда Юра по обычаю тянется за поцелуем, Василий неловко отталкивает его, чтобы в следующую секунду в ответ на удивлённый взгляд огорошить признанием. Юриной выдержки хватает, оказывается, на многое, потому что вместо того, чтобы огреть его по голове чем-нибудь тяжёлым, он только кивает и ничего не говорит вслед уходящему бывшему любовнику.
— Солнце, я могу тебе чем-нибудь помочь? — обеспокоенная мама продолжает безостановочно гладить по голове сына, примчавшегося к ней в ночи полностью разбитым; даже её возможности не позволяют ей сделать большее.
— Не знаю, давай его на машине переедем, — сдавленно бурчит Юра ей в колени. Голова уже болит до ужаса от непрерывных рыданий.
— Ну, я могу поговорить с ребятами, — неожиданно предлагает мама. — Они и член ему отрежут, и на джипах четвертуют. Давай?
При всём уважении, на эти слова Юра даже отрывается от колен, чтобы взглянуть на неё с недоумением.
— Пусть живёт, мучается, — он машет рукой и утирает слёзы, наконец выпрямляясь. Предложение заботливой мамы в чувство приводит получше любой валерьянки. — Много чести будет об него машины марать.
— Тогда можем открыть коньяк, — мама меняет подход, заговорщически подмигивая. — Мне недавно подарили какой-то дорогой, как думаешь?
Юре двадцать. Через день после случившегося он доносит декану о том, что Лахтионов пытался склонить его к мужеложству и улыбается издалека в хмурое лицо Василия, которого разъярённый отец с позором забирает из семинарии. А позже подаёт заявление о смене отчества с "Васильевич" на "Александрович", чтобы рядом со своим носить имя человека, который сделал для него намного больше в этой жизни.
— Родной, ты уверен, что это хорошая идея? — обеспокоенно спрашивает Борис в сотый раз за этот вечер. Юра окидывает оценивающим взглядом два метра тревожности перед собой и жестом просит наклониться к нему.
— Это лучшая идея из доступных на данный момент, — он ещё на раз проверяет, насколько качественно замазал красную метку на лбу ненаглядного, поправляет кудрявые волосы и воротник рубашки, чуть сбившийся под пальто, и в конце награждает Бориса коротким поцелуем в нос. — Если хочешь остаться стоять здесь, то мне совесть не позволит бросить тебя в новогоднюю ночь. Давай, мама — далеко не самый страшный человек в Петербурге, уж поверь мне.
— Легко сказать, — Борис отводит взгляд в направлении подозрительно близком к лифту. Сцена в подъезде начинает затягиваться. — Это не тебе сегодня нужно произвести хорошее впечатление.
— Дорогой, ты не похож ни на уголовника, ни на подростка-неформала, что в тебе может производить плохое впечатление? — то, что они оба состоят в религиозном братстве, которое регулярно проводит ритуалы, несовместимые с жизнью, Юра пока решает умолчать, ибо некоторых вещей маме лучше не знать. У всех свои секреты. Он вытаскивает из кармана ключи от квартиры: сам же настоятельно запретил открывать дверь по всяким звонкам.
— Я всё ещё мужчина, хочу напомнить.
— Да хоть бесполое дитя, — Юра взмахивает ключом на полпути к замочной скважине. — Всё, давай, а то я сейчас тоже начну нервничать.
В квартире пахнет домом. По прихожей, куда мама всегда специально убегает, чтобы не пропахла вся квартира, тянет её любимыми сладковатыми духами, с кухни примешивается запах свежей курицы, а поверх этого всего — что-то особое, родное, как яркий карандаш, смешно-щекотная шуба, кислое зелёное яблоко и дорогой коньяк. Юра ставит на полку подарочный пакет — там новый флакон духов и редкая пластинка Томми Джонсона, которую мама давно хотела, — и разматывает шарф, вместе с этим прислушиваясь, шуршит ли позади Борис или впал в какой-нибудь ступор.
— А я думала, всё, не придут мои мальчики, — мама выплывает из коридора при полном новогоднем параде. Она не кидается на шеи и не причитает о том, что все её бросили, только подшучивает над ними за опоздание, но в голосе Юра уже слышит эти более чем знакомые старческие нотки, которых наслушался в приходе, и коротко закусывает губу.
— Борис не хотел заходить, боялся, что ты его расстреляешь с порога, — усмехается он, стягивая ботинки. Чужое смущение он чувствует спиной.
— Правильно, пусть боится, — одобряет Александра Фёдоровна и фразу заканчивает, уже исчезая в коридоре. — Послушнее будет.
Юре тридцать (и ещё немного). У него две мирские привязанности, за которые боязно, как за себя, даже если одна — взрослая женщина на короткой ноге с бывшими криминальными авторитетами, а второй — двухметровый лидер постапокалиптической секты, политические интриги и кровавые кошмары по ночам, но сегодня ему снова пять, десять, пятнадцать, двадцать, и мама ждёт его на кухне с ужином.