Work Text:
— Просыпайся, — раздаётся над головой сухой, слегка хриплый голос.
Авантюрин сонно мычит, но глаз не открывает, даже когда его волосы бережным жестом взъерошивают. Пряди скользят по лбу, смежённым векам, щекоча кожу. Тёплая, крепкая ладонь умиротворяет, и под неё хочется подставиться.
— М-м, — отзывается наконец Авантюрин, приоткрыв подёрнутые поволокой сна глаза.
— Я пойду, приготовлю завтрак, — индифферентно сообщает Рацио, привычно сдвинув брови на переносице. Его взгляд не то раздражённый, не то раздосадованный: спросонья не понять. — И научись уже застёгивать пижаму.
Авантюрин мычит что-то под нос, сначала напряжённо потягивается, а затем с головой заворачивается в одеяло, цепляясь за ускользающую дрёму. Хлопает дверь спальни; на кровати возятся коты-пряники. Наверняка Рацио подсадил их, чтобы скрашивали побуждение. Вчера они поздно легли: доктору, как всегда, перед самым сном пришла гениальная идея, и пока он строчил тезисы, Авантюрин клевал носом в кабинете, но уходить в постель категорически отказывался. Рацио лишь хмыкал, закапываясь в расчёты, но долго заставлять его ждать не стал. А мог бы: раньше Авантюрина безмерно удивляло, откуда у гениального доктора Рацио брались его бесконечные мигрени, недовольство всем и каждым и поразительно сварливое настроение в любое время суток. Ответ на этот вопрос оказался до смешного простым: при всей любви к порядку в жизни, исследованиях и голове режим сна катился к чертям из-за очередной феноменальной идеи. Сейчас всё по-другому, и отчасти — Авантюрин тихо усмехается, приласкав тыкающееся в бок создание, — в этом есть и его заслуга.
Повалявшись в постели ещё с четверть часа, он отбрасывает одеяло в сторону, долго потягивается. В сон всё ещё клонит, но есть вещи, от которых просто невозможно отказаться. Например, сваренный Рацио кофе. Авантюрин спускает питомцев с кровати, одного стискивает в руках и выходит из спальни. На кухне его встречают аппетитные запахи, шкварчащая сковородка, уже готовый салат и широкая спина у плиты. Что-то говорит ему про пижаму, а сам стоит нагой по пояс, такой красивый — будто скульптура. Авантюрин опускает кота-пряника на пол и позволяет себе то, что делает каждое его утро — теперь — особенным: обнимает Рацио со спины, утыкается носом куда-то между лопаток. Совершенно неповторимое, ни на что не похожее чувство тепла окатывает с ног до головы.
— Кофе? — спрашивает Рацио, даже не вздрогнув, когда его оплетает кольцо худощавых рук.
— Угу.
— Возьми на столе.
Авантюрин сцеживает зевок ему в спину, и Рацио строго хмыкает, больше не отвлекаясь на него. Какой же он всё-таки…
— Вредный, — вслух бубнит Авантюрин, потеревшись щекой о лопатку. Спустя мгновение оставляет на коже томный поцелуй. — Док, я не заслужил объятий?
— Ещё раз, и больше я не буду варить тебе кофе, — веско припечатывает Рацио. Его голос звучит сурово, того и гляди бросит мелом.
Авантюрин приглушённо смеётся, отступает к столу. Крепкий кофе бодрит, как всегда, отменно приготовленный. Есть ли вообще что-то, в чём Рацио не гениален? Авантюрин усаживается на столешницу, снова от души зевает, запускает пятерню в волосы.
— Сегодня опять в лабораторию?
— Нужно проверить тезисы студентов.
— Это можно делать и не в лаборатории, — замечает Авантюрин, сделав хороший глоток из кружки. У него выдался редкий выходной, и он хотел провести его в праздном безделии. Например, они могли бы сидеть и читать: Рацио — очередную научную статью на рецензию, а Авантюрин — новостные сводки для составления стратегий реализации. Но, если его доктор сбежит к своим драгоценным бездарным студентам, выходной утратит три четверти очарования.
— Я и не сказал, что пойду в лабораторию, — сухо замечает Рацио, бросив на Авантюрина острый взгляд. — И слезь со стола!
— Да-да…
Авантюрин устраивается в плетёном кресле, его тут же осаживают коты-пряники. Встрёпанный, заспанный, чертовски уютный в этой расстёгнутой пижаме, худощавый, белее фарфора и молочного нефрита. Рацио переводит взгляд на сковороду. Одна его часть — неожиданно пылкая, страстная, — хочет стиснуть невыносимого, несносного пройдоху-Авантюрина в объятиях. Другая — рациональная, мудрая, — настаивает на том, что сначала необходимо приготовить завтрак и лишь затем дать волю низменным желаниям.
Рацио в очередной раз вспоминает, как в первый раз проиграл им, как сжимал в объятиях до хрустящих костей, — каким же Авантюрин в его руках казался миниатюрным, больше похожим на хрупкую статуэтку с горящими безумством глазами, так напоминающими драгоценные камни. То, каким он оказался желанным, горячим, отзывчивым, жадным.
То, каким он был испуганным, пустым, когда Рацио впервые остался у него и ночью встал записать пришедшую на ум теорию. Он даже не может вспомнить, как давно это случилось, но произошедшее по-прежнему свежо в его памяти, острое, почти ранящее. Его не было едва ли больше часа, и, когда он вставал, Авантюрин крепко спал, свернувшись калачиком под его боком, слишком уставший после ночи любви. Какой-то час… а когда Рацио довольный вернулся в спальню, то застал его сидящим на постели, обхватившим руками плечи.
— Авантюрин?
Ему не ответили, и это подняло в Рацио волну раздражения. Он подошёл ближе и замер, сосущий ужас сковал его по рукам и ногам. Авантюрин сидел на кровати, глядя в одну точку абсолютно пустым, стеклянным взглядом, методично сдирал с плеч кожу. Царапины кровоточили, пальцы, вымазанные алым, впивались с такой силой, будто он хотел исполосовать себя до самых костей. Прокушенная губа посинела… И Рацио впервые за долгие годы почувствовал удушающую беспомощность и холодный, липкий страх. Авантюрин не отвечал, не реагировал, продолжая сдирать кожу, сколько бы его ни звали. Казалось, он начал приходить в себя, лишь когда Рацио крепко обнял его, отняв окровавленные руки от плеч, прижав к груди, шепча какой-то несусветный бред в макушку. Будто только биение его сердца смогло стащить с Авантюрина поволоку безумства.
Спина расслабилась, словно кто-то вытащил из неё хребет, плечи задрожали, на глазах выступили слёзы.
— Просто кошмар, — прошептал он безжизненно, когда Рацио, злой, испуганный, виноватый, прорычал ему в макушку: «Какого чёрта ты творишь, игрок?!» — Всего лишь кошмар…
Больше в одиночестве Рацио его оставлял. Мирился с тем, что Авантюрин, как кот, заползал ему на грудь, прижимался ухом к сердцу и засыпал крепко-крепко, беспокойно ворочался, и его приходилось обнимать, горячего, будто уголёк, но всегда с ледяными пятками. До него Рацио терпеть не мог спать на спине. Сейчас привык, не мог не привыкнуть, а если и переворачивается набок, то подтягивает ближе сонного, послушного, доверчиво льнущего к нему Авантюрина, несмотря на то что жарко, и он постоянно стягивает одеяло на себя. Потому что стоит присутствию Рацио ослабнуть, авгин начинает метаться по постели, почти сразу же встревоженно просыпается и снова подползает под бок, долго не может после этого уснуть, подрагивая. Будто боится, что всё это сон, что, пока он спит, случится беда.
Со временем Рацио привык к этому. И к привычке ластиться, выпрашивать ласку — может, в котах-пряниках и Авантюрине есть одинаковые гены: нужно бы проверить, — сидеть на столе и не застёгивать пижаму на все пуговицы. К заспанному и одновременно лукавому взгляду лазурно-лиловых глаз, похожих на драгоценные камни. Даже к тому, что с утра они вместе принимают ванну и им тесно, что приходится усаживать Авантюрина к себе на колени. А он, точно ребёнок, плещет ему в лицо водой, играет с уточками и строит из плотной пены непонятные фигуры. К тому, как сияют его глаза, какие сладкие его тонкие губы и как легко, самозабвенно Рацио отдаётся в его плен, подобно праведнику, сдавшемуся на милость пороку. Как он вообще в это впутался? В какой момент оказался бабочкой, попавшейся в ловко расставленную паучью сеть? Когда проиграл?
Рацио выключает плиту, раскладывает завтрак по тарелкам, быстро сервирует стол под пристальным, испытующим взглядом Авантюрина. Зыркнув на него — тот тут же весело смеётся, широко улыбается, и в нём нет ни капли фальши, как такое вообще возможно? — берёт свою кружку с остывшим кофе и делает хороший глоток.
— Я положил тебе сахар, — легко говорит Авантюрин, когда на него вновь кидают взгляд. — Ты же точно забыл.
— Я не забыл, — холодно парирует Рацио, — я…
— Да-да, док, ты не успел, а это мой максимум из кулинарии, на какой я способен, — мягко, с лукавством соглашается Авантюрин, и весь его вид так и кричит о распущенности. — И это наша традиция, разве нет, Веритас?
Рацио раздражённо кидает в его сторону прихватку, и Авантюрин задорно хохочет; коты-пряники снуют под ногами, выпрашивая свою порцию ласки.
— Ни на что не променяю приготовленные тобой завтраки, — доверительно делится он, когда Рацио подходит вплотную к плетёному креслу. Авантюрин смотрит снизу вверх; его светлые волосы пушатся и больше напоминают птичье гнездо. — Я бывал во многих ресторанах, но твоя еда — самая лучшая.
Рацио наклоняется, позволяет себе целомудренный поцелуй в висок, после чего лёгким движением подхватывает охнувшего, обвившего его плечи руками Авантюрина под худощавые ягодицы.
— У тебя отвратительный вкус, игрок, — с удивительно мягкой, умиротворённой усмешкой произносит Рацио, подарив короткий поцелуй в скулу.
— Я знаю, — легко соглашается Авантюрин, утыкается лицом в плечо, чтобы спрятать полное неверия, почти детского счастья лицо, — мне ведь нравишься ты, Веритас.