Work Text:
Суд длился дольше, чем Авантюрин предполагал.
Впрочем, он никогда не думал, что однажды ему вновь придётся смотреть снизу вверх. Думал, что удача — изменчивая стерва, почему-то облюбовавшая его, — больше не заставит его стоять и наблюдать, как кто-то в очередной раз за эту бесконечно долгую, наполненную грязью и болью жизнь будет решать, достоин ли он дышать или нет.
Может быть, он на это надеялся? Какое же глупое, слепое и бесполезное чувство — надежда.
В этот раз на нём не было оков, не давили тяжестью небосвода чужие взгляды. И в этот раз — ровно как и в прошлый — Авантюрин считал, что был абсолютно прав. Цель оправдывает средства. Забить хозяина кандалами, придушить его. Разрушить источник сил, за который многие отдали бы жизни, возможно, даже не свои.
Его планы, в конце концов, всегда оправдывали риски. Кроме тех, где он может умереть, — это действительно была его блажь, и Авантюрин не ожидал, что смерть в очередной раз отвернётся от него.
Чаша весов склонялась всё ниже. Разумеется, не в его пользу — мир всегда был против него. Камень за камнем… В Топаз и Яшме Авантюрин не сомневался, они надёжные деловые партнёры, у которых нет выгоды сбрасывать его с руки. Но Обсидиан… что ж, она ему никогда не нравилась. Интересно, сильно ли расстроится доктор, если он не вернётся? Заметит ли? Точно заметит…
Авантюрин спрятал улыбку в уголках губ, и там же залегла горькая складка. Его подарки никогда не нравились Рацио, и он сам… едва ли был ему симпатичен…
«Справедливости ради, Ваша Честь, — мысленно передразнивая происходящее в зале, заметил Авантюрин, — со мной доктору хотя бы есть о чём поболтать за бокалом вина».
У Рацио были крепкие руки, удивительно ухоженные, с белёсыми следами мела на пальцах. Он всегда очень бережно заклеивал стрипами раны Авантюрина после заданий, не давая появляться новым меткам-шрамам на теле — его путевому журналу от планеты до планеты. И так забавно хмурился — вертикальная морщинка разрезала его переносицу, но даже это ему удивительным образом шло. И нотации, которые Рацио неизменно читал, пока Авантюрин, раскачиваясь на стуле, хохотал, скрывая за широкой улыбкой боль. Никогда не задавал вопросов. Тех, дурацких, от которых хотелось морщиться. Лишь однажды он посмотрел в глаза и, странно вздохнув, спросил:
— Вам не надоело?
Авантюрин не понял, что именно имел в виду доктор, лишь беспечно улыбнулся, а тот вместо пояснений остро ухмыльнулся, и его глаза, напоминающие скол янтаря, наполнились отчуждением.
Чаша весов неумолимо продолжала склоняться не в его пользу.
Однако если бы сейчас Авантюрину задали глупый, раздражающий вопрос: «Ради чего ты выжил, если знаешь, что они хотят убить тебя?», — он бы самым спокойным из голосов, стиснув за спиной левую руку в кулак с такой силой, что, если бы не перчатка, ладонь бы кровоточила, ответил: «Потому что док велел не умирать».
Рацио не нужны были дорогие подарки, хотя редким изданиям он, разумеется, радовался: его взгляд теплел, а уголки губ чуть приподнимались, и эта улыбка стоила любых денег, которые Авантюрин тратил на него.
Рацио не нужны были фальшивая доброжелательность и заискивания. Он всегда понимал, когда Авантюрин искренне восхищался его познаниями, и тогда он мог, тихо хмыкнув или коротко усмехнувшись, взъерошить светлые, мягкие волосы. В этой сильной, крепкой руке, испачканной мелом, было столько тепла, и каждый раз оно превращало хребет в тонкую эбонитовую палочку.
Пусть они знали друг друга недолго, казалось, Рацио нужен был будто бы он сам, израненный, калечный, беспринципный, и этому так сильно, так отчаянно хотелось верить. И это же вселяло первобытный ужас, погружало в самые жуткие кошмары, от которых просыпаешься в ледяном поту с пугающим ощущением падения в пропасть. Авантюрин давно понял, что именно близких людей — людей, с которыми он хотел бы пройти бок о бок световые года, — судьба забирает, превращает в разменную карту. В чёртову монетку, и удача всегда будет выпадать ему… ценой чужой жизни. Он перестал сближаться с людьми, хотя единственным его неукротимым чаянием было стать кому-то по-настоящему нужным, дорогим не из-за богатств. Он лелеял мечту самому стать чьим-то сокровищем. Перестал видеть принципы морали и совести, хотя всегда стремился вырасти таким, что матушка и сестра гордились бы им. Перестал ценить жизнь, хотя прекрасно знал, чего она стóит и сколько людей заплатили головами, чтобы он мог встречать рассветы.
Но теперь в жизни Авантюрина появился человек, с которым он хотел бы пройти жизнь бок о бок, ловить его взгляды, касаться его — и чтобы бережно, ласково касались и его: грязного, мерзкого, отвратительного. Которого хотелось тихонько звать по имени, и от мысли выдавить вслух однажды не «доктор», а «Веритас» окатывало удушливым смущением. Человек, чью жизнь он сохранит любой ценой. Опорного камня. Своей. Планетарных систем. Всей вселенной.
Чаши весов выровнялись.
Парализующий страх холодной каплей пота стёк по хребту. Улыбка на губах даже не дрогнула, лишь спрятанная за спиной левая рука, сжатая в кулак, онемела.
Неудачник, что после стольких побед всё ещё до ужаса боялся проиграть.
Авантюрин напряжённо выпрямился, лениво размял затёкшее тело, покинув наконец огромный пустой зал суда, в очередной раз обретя мнимую свободу. Его походка была легка, будто всё, что произошло, — не больше чем фарс, несмешная, предсказуемая комедия. В каком-то смысле так и было. Опорный камень в руке засиял, казалось, ярче, наполненный силами и, возможно, чьими-то жизнями. Авантюрин поправил очки на переносице; лицо застыло в привычной маске легкомыслия. Возможно, так и было, но ему же не привыкать идти по головам.
*
— Доктор у себя?
Помощница смерила его внимательным взглядом.
— Учитель просматривает отчёт по последним результатам исследования, — уклончиво ответила она, и её одарили безупречной, белозубой улыбкой.
— У себя?
— Да, — в борьбе взглядов: её хмурого, настороженного и его прямого, нахального — помощница проиграла и отступила от дверей кабинета.
Авантюрин кокетливо улыбнулся ей; бедная девочка в очередной раз забыла, с кем связалась. Дверь открылась легко, с тихим шелестом.
— Я же просил не беспокоить меня.
Прозвучавший голос был способен заморозить не одну планетарную систему, но на Авантюрина, ожидаемо, не произвёл никакого впечатления. Губы невольно расплылись в улыбке, не притворной, какие он раздаривал направо и налево, а тёплой, немного дрожащей. Он и забыл, что может так улыбаться…
— Что-то срочное?
Рацио даже и не подумал поднять острый, как лезвие скальпеля, взгляд на нарушителя спокойствия. Видимо, бумаги действительно важные, иначе бы он уже метнул в проём кусок мела. Авантюрин тихо вздохнул и прошёл к столу, чтобы поставить на него коробку с тортом.
— Если доктор считает новости, что я жив, срочными, то да.
Рацио, мелко вздрогнув, поднял пронзительный взгляд. Между бровей залегла знакомая вертикальная морщинка, а губы поджались в тонкую линию.
— Признайся, док, ты рассчитывал, что больше не увидишь меня живым, — смех Авантюрина прозвучал немного искусственно, но он продолжил держать на лице приклеенную маску доброжелательности. — А я вот, торт тебе купил. Глюкоза полезна для мозга, знаешь.
Лицо Рацио больше напоминало его гипсовую голову: белое, холодное, отчуждённое и очень красивое. Документы с шелестом легли на стол, ладонь громко припечатала их сверху.
— Явились, — резюмировал он, исполненный мрачности, которая гораздо больше подошла бы для констатации времени смерти.
— С тортом, — фыркнув, напомнил Авантюрин, вольготно усевшись на край стола. — Твоя помощница сделает нам кофе? Устал от перелёта как собака. Смотри, док.
Авантюрин жестом фокусника достал из воздуха сияющий опорный камень и позволил себе дрожащую, жалкую улыбку.
— Я какого-то чёрта всё ещё жив.
Кресло со скрипом проехалось по полу; Рацио обошёл стол и рывком за грудки стащил Авантюрина со столешницы. Это было почти обидно: будто он нашкодивший котёнок, которого хозяин с лёгкостью взял за шкирку и поднял в воздух. Треснули пуговицы официального костюма, шляпа слетела на пол. Опорный камень с глухим стуком упал и закатился куда-то под стол. Видели бы это остальные… Заглянувшая в кабинет помощница тихо охнула, прикрыв рот ладонью.
— Сделаешь нам кофе? Едва ли доктор решится открывать шампанское, — Авантюрин рассмеялся, покорно повиснув в воздухе, с трудом дыша от врезавшихся в шею глухо застёгнутого ворота и галстука.
Он почти боялся проиграть в суде, но сейчас ему кажется, что там удача оставила его. Ледяной, острый взгляд пронзил насквозь, и лучше бы он, наверное, умер. Почему он так зло смотрит на него? Это режет без ножа, гораздо больнее тех ран, что остались с ним шрамами.
Неудачник в очередной раз выиграл бой, но войну, похоже, проиграл: Рацио желал его смерти. Он не хотел его, пусть столько раз давал намёки, что нуждается в нём, и Авантюрину бы порадоваться, ведь эту жизнь его чёрная удача не заберёт…
…но на самое крохотное мгновение ему так хотелось, чтобы на него посмотрели с теплом. Чтобы сказали снова, что он должен жить.
Помощница быстро ретировалась, опустив взгляд; дверь тихо закрылась. Рацио разжал кулак, и Авантюрин ловко, словно кот, приземлился на ноги, оправил испорченный костюм. Рубашка пришла в негодность, галстук сбился и смялся.
Повисло напряжённое молчание.
Авантюрин ослабил узел галстука и, стянув его с шеи, спрятал в задний карман брюк. На голову опустилась крепкая, сильная ладонь. Рацио, поджав губы, притянул его к себе, и в нос ударил едва ощутимый мускусный аромат, к которому примешивалось ощущение чистоты. Авантюрин крупно вздрогнул, судорожно сжал подрагивающие ладони в кулаки. Чуть развернув голову, он щекой уловил биение сердца: быстрое, гулкое. Волосы мягко взъерошили, и в этом жесте оказалось столько заботы, столько тепла, что губы начали дрожать.
— Вы всё ещё живы, — наконец тихо произнёс Рацио, и его руки сомкнулись в кольцо, прижав Авантюрина к себе так близко, отрезав его от остального мира. Будто теперь будут только они и эти удушающе-горячие объятия.
Авантюрин каркающе рассмеялся, спрятав лицо в груди, лишь бы не показывать, как у него задрожали губы, а в глазах застыла влага. Наконец он решился: осторожно вскинув руки, вцепился в белый халат, судорожно смяв ткань в кулаках.
Рацио прижал к себе теснее так, что стало нечем дышать, а его губы коротко коснулись светлой макушки.
— Вы всё ещё живы, — зачем-то повторил он, будто не веря. А может, он действительно не ждал, что Авантюрин вернётся?
— Ты же хотел, чтобы я выжил, док.
— Я надеялся, — еле слышно прошептал Рацио в макушку, обессиленно прикрыв веки. Его губы вновь коротко коснулись взъерошенной макушки, а ладонь скользнула по худой, узкой спине. — Какое слепое, бессмысленное чувство, но я… надеялся.
Авантюрин вздрогнул и с силой вжался лицом в чужую грудь. Наконец-то, спустя долгий, очень долгий путь ему стало тепло, уютно, безопасно и спокойно. В этих руках ему по-настоящему хотелось жить.