Work Text:
Омела не должна волновать Эймонда, когда он смотрит на растение, подвешенное перед входом на балкон, где никто, кроме Эйгона, не находится. Он слышал, как брат как-то расспрашивал Хелейну об омеле — никто из них не знает, почему Эйгон обратился именно к ней, но она была не против поделиться всем, что сумела узнать от матушки, — но никогда бы не подумал, что Эйгон на самом деле найдёт это растение, притащит в замок и решит использовать его хоть как-либо.
Как и не думал, что Эйгон сам же будет находиться у места, так близко расположенного к этой недо-ловушке. Эймонд считал, что если брат и воспользуется ей, то для какой-нибудь глупой или злой шутки над племянниками, которые недавно прибыли в замок, но развернувшаяся перед ним картина выглядит настолько безобидно, что подозрения только растут. После семейного, праздничного ужина Эйгон находился не в таком весёлом настроении, чтобы развешивать повсюду омелу лишь для своих личных целей.
— Что это? — Эймонд не двигается с места, несмотря на осознание последствий. Ему интересно, как выкрутится Эйгон, который так резко развернулся к нему, будто не ожидал, что его кто-то застукает здесь посреди ночи.
Эйгон смотрит на него с удивлением, оценивая ситуацию. Он ожидал, что проведёт этот день в одиночестве, а подвешенная омела над входом отпугнёт любого, кто пожелает заглянуть на этот неприглядный и далёкий балкон, особенно нежеланных дальних родственников. Прищурившись, чтобы не выказывать эмоций, Эйгон лишь слегка усмехается и отмахивается, словно и не понимает, о чём идёт речь.
— Омела. Хотел поймать кого-нибудь до нового года да поцеловать, — он надеется, что это заставит Эймонда испытать раздражение и желание уйти, но вместо этого брат лишь приподнимает бровь, словно не верит ему или сомневается в нём. Уголок рта дёргается, ухмылка становится более неуверенной на лице Эйгона.
— И для чего же? — вместо того, чтобы отступить обратно в коридор или выйти к нему, избежав небольшой ловушки, Эймонд зазывает Эйгона к себе поближе одним пальцем. Словно какую-то собаку.
Эйгону неуютно, но он медленно приближается к Эймонду. Если он будет идти неспеша, можно ли будет не заметить, как быстро соображают его мысли, чтобы найти оправдание? Он не знает, почему хочет оправдываться, особенно перед Эймондом, но всё равно пытается. И не находит ничего, что могло бы дать ему вескую причину, в которую бы поверил и он сам.
— Никогда не ощущал себя одиноким под конец года? — Эйгон отвечает единственным ему знакомым способом: грубой насмешкой, но эти слова были недалеки от правды. Чем больше времени проходило, тем более неуютно он себя ощущал. Особенно в этом огромном замке, где, кажется, все взгляды сосредоточены на нём одном в ожидании, когда он совершит ошибку.
Эймонд что-то замечает на его лице. Что-то, понятное лишь ему одному, а потому не говорит ни слова, но притягивает к себе Эйгона ближе за запястье, когда тот оказывается в зоне досягаемости. От неожиданности Эйгон почти бьётся грудью о грудь Эймонда, и они замирают лишь в паре сантиметров друг от друга.
— Значит, ты считаешь своим новогодним подарком — нахождение в этом же одиночестве? — Эймонд сверлит его внимательным взглядом, закопав все свои эмоции так далеко, что Эйгон чувствует раздражение в неспособности прочитать мысли брата.
— Может, и так, — он с раздражением стягивает с глаза Эймонда повязку, словно фиолетовый камень может дать ему ответы получше, чем холодный сиреневый глаз. Или словно это поубавит уверенность Эймонда в себе, что Эйгон вновь возьмёт под контроль ситуацию. — Но пока я не вижу этого подарка от тебя.
Эймонд с недовольством поджимает тонкие губы, явно желая что-нибудь сказать на этот невыносимый тон Эйгона, но замечает, как глаза брата поднимаются наверх. К омеле. Теперь они оба находятся под растением, и ловушка, которая, как думал Эймонд, предназначалась для злой шутки, захлопнула в себе и самого создателя. Вместе с Эймондом.
Эйгон раздражённо цокает языком, но его взгляд, опустившийся вновь на Эймонда, ясно даёт понять, что злости там нет от слова совсем. Это некое смущение. Робость. Страх... Эймонд на секунду теряется, разглядывая так близко эмоции Эйгона, впитывая их в себя, словно они могут дать ответ больше, чем слова. И замечает, что брат явно желает прокомментировать ситуацию.
Этому не суждено случится. Эймонд не знает, что его ведёт, чувствует, словно его кто-то слегка подталкивает вперёд — он не желает признавать, что подумывал об этом прежде, — но это происходит. Он целует Эйгона, затыкая ему рот, и ведёт рукой от запястья к плечу, чтобы сжать так крепко, чтобы Эйгон даже не думал вырываться.
Они находятся в некой борьбе ещё несколько секунд: брат всё никак не успокаивается, пытается вырваться или хоть немного увеличить дистанцию между ними, но Эймонд настойчив, использует вторую руку, чтобы удерживать хотя бы одну ладонь Эйгона и мешать ему вырываться. Когда же схватка прекращается, Эйгон замирает, словно в ожидании окончания глупой шутки, и Эймонд на секунду думает, что переборщил. Что сотворил что-то, вытащенное из глубин сознания, что Эйгон никогда не сможет простить.
Страх распространяется по телу, и он собирается отстраниться, когда в тот же момент чувствует, как Эйгон отвечает на его поцелуй. Слегка шевелит губами, приоткрывает их и даже касается его губ языком. Дыхание сбивается, поцелуй становится более глубоким, мальчишеским. Словно они оба в раз разучились целоваться, словно даже Эйгон прежде никогда этого не делал, а потому больше кусается, чем целуется, прижимаясь к Эймонду так, словно вот-вот собирается упасть назад. Рука Эйгона в его волосах. Она сжимает и натягивает локоны, что вызывает неприятное покалывание в затылке. Но с другой стороны, прерывистое, горячее дыхание, ответная страсть на мягкость — и этого достаточно, чтобы не замечать, как волосы явно запутываются и страдают.
Эймонд позволяет своим рукам удерживать тело Эйгона, держать его близко, но так, чтобы тот не падал. Чтобы никто из них не упал, несмотря на их совместное покачивание. Нужно просто ещё немного времени, чтобы насладиться происходящим. Осознать, что это реальность, и они оба ступают туда, куда никто из них не собирался идти сегодня.
Когда поцелуй становится более ленивым, когда дыхание настолько горячее, словно они оба готовы выпускать пар изо рта, они прерывают своё наслаждение, чтобы заглянуть друг другу в глаза.
— Всё ещё не хочешь поменять решение насчёт подарка? — голос Эймонда тихий, мурлычущий. Он не хочет давать себе передышку, пытается говорить ровно, пока всё внутри трепещет и бьётся, пока взгляд снова и снова бегает к губам Эйгона, что сейчас медленно расплываются в лукавой усмешке.
— Да… Думаю, ты прав… Этот подарок мне нравится гораздо больше.