Archive of Our Own

Все заканчивается болью, усталостью, облегчением, смирением, горем, страхом... Столько эмоций, очень много глубоких, разрывающих душу эмоций, которые он поклялся никогда больше не позволять себе испытывать. Но все что он может сделать в тот момент — ухватиться за них. Как будто они каким-то образом позволят ему удержать того, кто их источает. Спок не задумывается о том, что он чувствует, о том, что плачет; он прижимает ладонь к стеклу, как можно аккуратнее совмещая ее с ладонью по другую сторону, пальцы инстинктивно формируют та'ал.

Живи долго и процветай… Живи, Джим, пожалуйста…

Слова звучат в голове тяжелым набатом, но он не может их произнести. Он называл своего капитана другом, когда на самом деле тот... на самом деле Джим как раз… гораздо больше, чем друг, больше, чем Спок мог бы надеяться когда-нибудь объяснить.

Друг… Брат… Любовник… Спутник на всю жизнь… Родственная душа… Т'хай'ла…

Он мог бы почти поклясться, что, удерживая ладонь на месте, мысленно умоляя, чтобы Джим держался, он мог бы почти поклясться, что чувствует его внутри себя, в своей голове… в своем сердце. Как будто они на самом деле соприкоснулись обнаженной кожей. Как будто их ладони соединились, обнимая… El'ru'esta — объятие ладонью. Одно из самых чистых и сильных проявлений любви в вулканском обществе, допустимое только между близкими родственниками и... т'хай'ла…

В конце концов это происходит: в глазах Джима тускнеет свет, но буря эмоций внутри Спока не утихает, наоборот — взрывается. И внезапно он чувствует одну лишь ярость…

«Он — наш единственный шанс спасти Кирка!»

Словам Нийоты чудом удается прорваться сквозь пелену его ярости, но причина не в громкости ее голоса, не в том, что она стоит напротив, бросая вызов психованному сверхчеловеку (и разъяренному вулканцу), пытаясь его остановить. Нет, это все из-за фамилии. До него доходят ее слова только из-за того, что она произносит фамилию Джима. Спок мог бы поклясться, что на какое-то мгновение он слышит Джима где-то в глубине своего разума: без конкретных слов, просто пожелание выслушать Нийоту, прекратить то, что он делает…

Решительная, логичная часть разума Спока не понимает, как такое возможно. Как они спасут Джима? Он мертв! И все же Нийота просит, умоляет его остановиться. Она не из тех женщин, кто будет ему лгать. Она не лгала, пока у них были отношения, и уж точно не будет делать этого сейчас. Он верит ей и вырубает Хана, вместо того чтобы убить.

Когда они возвращаются, таща за собой потерявшего сознание Хана, доктор МакКой уже их ждет. Он сразу же принимается за работу, выкрикивая приказы. Спок обнаруживает, что оставлен не у дел, и, сам того не осознавая, оказывается в отгороженной области помещения, рядом с криокамерой, в которой лежит капитан Кирк. И тут реальность, наконец, настигает его: он жив... и если у МакКоя все получится, то так все и останется.

— О, т'хай'ла… — едва слышно шепчет он, прижимая два пальца к стеклу прямо над лицом Джима. Как он вообще объяснит все своему капитану? То, кем он для него является… Кем они должны стать друг для друга…

Спок знает, что Джим не настолько неразборчив, как может показаться большинству, и не настолько безответственен в выборе тех, с кем вступает в половую связь; и, конечно же, он не спал с каждой королевской дочерью или дочерью дипломата на планетах, которые они посетили с тех пор, как «Энтерпрайз» впервые отправилась в путь годом ранее (он бы знал, если бы это было так)... Джим, конечно, не спал ни с кем из команды, прекрасно осознавая, сколько правил нарушит. Хотя он и может флиртовать с Нийотой время от времени, совершенно ясно, что для них это просто игра, которая обоим доставляет удовольствие.

Нийота знает, что Спока влечет к их капитану, хотя даже она не подозревает, насколько все серьезно; хотя бы это ему удается сохранять в тайне. Она считает, что он должен что-то предпринять по этому поводу. Она убеждена, что интерес взаимен. Это одна из причин, приведших к очень неприятному разговору на гнормианском корабле, когда они преследовали Хана (в то время известного как Харрисон); вторым пунктом стал ее очевидный (и понятный) гнев на действия самого Спока во время пребывания на Нибиру. Даже если они, возможно, больше не будут вместе, он знает, что она в самом деле заботится о нем. Им лучше быть друзьями, чем любовниками.

К концу дня сыворотка готова. Доктор МакКой осторожно извлекает Джима из криокамеры и подключает его к чему-то похожему на старый аппарат для гемодиализа, предназначенный не только для фильтрации крови — чтобы избавиться от как можно большего количества радиации, — но и для инъекций. Джиму введут сыворотку, которая полностью восстановит кровь, а через нее и все тело. По крайней мере, так предположил доктор. Он был очень осторожен в выборе помощников, и ему ассистировала только одна медсестра; вероятно, Боунс пришел к выводу, что другим не стоит знать о том, что происходит с их капитаном, или о том, какие «экспериментальные методы лечения» он применяет. Такая информация может оказаться очень опасной, если попадет не в те руки. Несмотря на то, что многие слышали, что капитана объявили мертвым, как и приказ доктора вернуть Хана, они все — члены экипажа «Энтерпрайз» и, по сути, преданы Джеймсу Т. Кирку.

Это те мужчины и женщины, которые сразу после катастрофы с Нероном открыто попросили предоставить им возможность служить под началом этого человека, в любом качестве. Каждый из них, даже когда им, по сути, было предоставлено право выбирать любую должность, какую они пожелают, решил стать частью экипажа «Энтерпрайз», решил следовать за капитаном Джеймсом Т. Кирком. Они не предадут его.

Доктор МакКой обращает на него внимание лишь раз. После того как аппарат закончил фильтровать кровь Джима, он несколько секунд смотрит прямо на Спока. Тот ждет, что доктор спросит, почему он еще здесь, возможно, даже настоит на том, чтобы он ушел, и Спок уже готовит краткий и (в основном) логичный список причин, по которым он должен остаться. Но в конце концов все оказывается ненужным, так как доктор молча качает головой и уходит, бормоча что-то неразборчивое себе под нос.

Так что Спок остается там, где и был все это время — в углу палаты — в ожидании. Он не совсем уверен, чего именно ждет. Чтобы Джим умер? Чтобы Джим жил? Он чувствует себя неприкаянным, мысли разбегаются в разные стороны. Он не контролирует свой разум, и хотя обычно это воспринимается как большая неудача, в этот момент он не может заставить себя об этом беспокоиться. Его не может волновать никто, кроме Джеймса Т. Кирка. Поэтому он стоит, ждет, надеется… это все, что он может сделать.

В ту ночь ему снятся сны... сны о начале.

Такое случается нечасто. Обычно вулканцы не видят снов, поскольку никогда не погружаются в глубокую фазу. Впрочем, как многократно указывалось ранее разными отдельными личностями и по разным причинам, он частично вулканец, так что, возможно, в его случае сновидения не так уж и удивительны.

Он видит во сне тот день. Сразу после потери Вулкана, его матери, огромного количества разумов и связей… На мостике. То судьбоносное противостояние…

— Каково это — не испытывать гнева, душевной боли или желания не останавливаться ни перед чем, чтобы отомстить за смерть женщины, которая тебя родила? — эти слова произнес Кирк, и тогда он был просто Кирком, не более чем наглым, безрассудным, неуважительным щенком!

— Шаг назад… — говорит Спок, хотя совершенно ясно, что его не послушают.

— Ты бесчувственный! — настаивает Кирк. — Это не входит в твою систему координат! Ты мать не любил!

Эти слова… они подорвали что-то глубоко внутри. Что-то темное и уродливое; гнев, похожий на тот, что испытал в детстве, когда одноклассники называли его мать шлюхой. Только в этот раз все еще хуже — гнев стремительно сплетается с болью от ее потери. Поэтому он дрался, бил, теснил и чуть не задушил Кирка, прижав его к ближайшей консоли. Отец позвал его, но Спок не услышал, он ничего не слышал из-за грохота крови.… а затем раздался голос, который, он мог поклясться, услышал не только ушами:

*— СПОК!*

— Я более не пригоден для службы. Настоящим я отказываюсь от командования по причине своей эмоциональной заинтересованности...

— Я так и не извинился за это, да?

Спок моргает. Происходит что-то странное. Он остается на месте, наблюдая, как сам же уходит с мостика, как садится в капитанское кресло Кирк, как на заднем плане голос Сулу сообщает команде, что Пайк назначил Спока первым помощником, что позволило Джиму стать исполняющим обязанности капитана, как только Спок подал в отставку. Но даже не это самое странное. На мостике, рядом с ним, внезапно оказывается второй Джим Кирк, в командном золотом, а не в черном, как положено по Уставу. Спок снова моргает и решает принять как данность.

— В извинении не было необходимости... — начинает Спок. — Ты пытался...

— Нет, была, — парирует Джим. — Очевидно, что была и есть. Возможно, ты никогда не хотел моих извинений. И даже сейчас ты, возможно, не готов простить, но это не освобождает меня от необходимости принести их тебе, Спок.

Спок не знает, что на это ответить.

— Прости меня, — твердо, но тихо говорит Джим. — За слова, что сказал в тот день на мостике, и за то, что не настоял на извинениях и не объяснил тебе все раньше, — выдыхает он. — За все, что сказал в тот день. Никогда не верил ни в одно из них. Я хочу, чтобы ты это знал.

Это заставляет Спока отреагировать. С нескрываемым недоверием на лице он поворачивается и смотрит на Джима. Концентрация на происходящем вокруг ослабевает настолько, что люди бледнеют и исчезают, хотя сам мостик все еще на месте.

— Ну конечно, ты любил свою мать, Спок! — заявляет Джим, как будто это самая очевидная вещь в мире. — Как будто могло быть как-то иначе!

— Откуда ты знаешь? — спрашивает Спок. — И откуда она об этом знала? Я никогда ей не говорил.

— Существует тысяча способов выразить любовь, и для большинства даже не нужно произносить эти слова, да и вообще любые другие, если уж на то пошло, — тихо и мягко шепчет Джим. — Я понял это, когда увидел твои глаза на площадке транспортатора… — он не уточняет точный момент, в этом нет необходимости. — И даже раньше. Когда ты решил спуститься туда, несмотря на то, что вся планета разваливалась на куски. Я знал, что это не из-за вулканских старейшин… ну, по крайней мере, не только из-за них, — он выдыхает. — В любом случае, я очень и очень сожалею о том, что сказал. Я хочу, чтобы ты понял, я сделал это только потому, что знал, что это самый быстрый способ заставить тебя сложить командование.

— Ты хотел стать капитаном, — кивает Спок.

— Да... нет… — Джим раздраженно взъерошивает волосы. — Все не так просто. Я не возражал, чтобы ты был капитаном, — фыркает он. — Когда мы вернулись на Землю после Нерона. Как только было объявлено о повышении Пайка до адмирала, я был убежден, что тебе отдадут «Энтерпрайз». Пайк выбрал тебя своим первым помощником, и ты это заслужил. Кого еще он мог бы выбрать?

— Тебя.

— Да-а, но в то время это не рассматривалось. Честно говоря, в те первые дни я мог только надеяться, что меня не выпнут или что-то в этом роде. Ты помнишь, что мое дисциплинарное слушание так и не было завершено? Насколько я знал, я все еще находился в затруднительном положении. Комак с удовольствием вышвырнул бы меня вон...

— Я отозвал свою жалобу в тот же день, когда мы вернулись на Землю.

— Серьезно? Я не знал. Было бы здорово узнать, что... — бормочет он что-то себе под нос, но тут же вновь сосредотачивает внимание на Споке. — Я когда-нибудь говорил тебе, зачем я это сделал?

Спок моргает, не в первый уже раз задумываясь, что же, собственно, происходит. Он видит сон и знает это с достаточной степенью уверенности, даже несмотря на то, что вулканцы не видят снов, но ведь он наполовину человек, так что это может его оправдать. И все же ничто не может оправдать нынешнюю беседу с капитаном. Это невозможно…

Внезапно Спока будит звуковой сигнал коммуникатора. Это автоматическое уведомление: еще один член экипажа, пострадавший во время столкновения с «Возмездием», скончался от полученных травм. Таким образом, одиннадцать погибло, шестьдесят четыре все еще находятся в медцентре, включая капитана. У дюжины травмы настолько серьезные, что могут привести к летальному исходу. Как и следовало ожидать в сложившихся обстоятельствах, раненых оказалось больше, хотя у остальных оказались лишь незначительные повреждения и им было позволено спокойно разойтись по домам.

Спок решает отправиться в медцентр, чтобы разобраться с документами погибшего энсина. Там он сможет навестить Джима. Он не забыл тот довольно странный сон, но решает отложить воспоминание в сторону, поскольку размышления о нем не помогут. Джима нет с ним. Он в медцентре, лежит на кровати без сознания, и Споку нужно помнить об этом.

На этот раз он оказывается в аудитории штаб-квартиры Звездного флота. Но, в отличие от предыдущего раза, он не переживает события того дня — дисциплинарного слушания Джима, — а наблюдает за происходящим, как будто со стороны.

— При любом сценарии победа возможна, — заявляет Кирк тоном, в котором явно чувствуется нечто большее, чем обыкновенный бунт. Не слышно той напряженности, когда кто-то оправдывается или защищает принятые решения, но вместо этого ощущается безмятежность веры, заложенной в сердце…

— В таком случае вы и правила нарушили, и не поняли суть упражнения, — абсолютно бесстрастным тоном произнес прежний Спок.

— Хорошо, просветите, — сказал Кирк так, что это совсем не походит на просьбу.

— Вы, как никто другой, должны знать, кадет Кирк, капитан не способен обмануть смерть.

— Почему именно я?

— Ваш отец, лейтенант Джордж Кирк, принял командование кораблем незадолго до гибели, не так ли?

— Вы понимаете, что это удар ниже пояса?

Спок даже не удивился, внезапно обнаружив рядом с собой Джима, бесстрастно наблюдающего за молодыми Споком и Джимом. Как будто в этом не было ничего особенного или как будто он уже столько раз возвращался к старым воспоминаниям, что они потеряли свою новизну.

— Вас уязвило, что я прошел ваш тест, — возразил кадет Кирк, и в его тоне наконец-то послышались оборонительные нотки.

— Вы так и не смогли постичь главную цель теста, — невозмутимо продолжил Спок.

— Просветите еще разок, — ответил Кирк, изо всех сил стараясь сохранить вежливость.

— Познакомить студента со страхом, — заявил Спок. — Страхом неотвратимой смерти. Научить его принимать этот страх и сохранять контроль надо собой и над экипажем. Этим качеством должен обладать каждый капитан.

Сцена слегка расплывается, когда появляется адъютант, сообщая новости адмиралу Барнетту, который официально объявляет о получении сигнала бедствия с Вулкана. Ни Джим, ни Спок не обращают на это никакого внимания, сосредоточившись друг на друге.

— Я так и не сказал тебе, зачем я это сделал, да? — невзначай замечает Джим.

— Ты не веришь в безвыигрышные ситуации, — отвечает Спок, и это звучит почти как привычный ответ.

— Да, не верю, — соглашается Джим. — Проблема, Спок, в твоем определении этих ситуаций. Ты считаешь, что мой отец проиграл, потому что умер.

— Ты не согласен. — Только в этот момент он это осознает и не знает, почему этот вывод не пришел в его голову раньше.

— Нет, — кивает Джим. — Мой отец был капитаном всего двенадцать минут, за это время ему удалось спасти восемьсот жизней… Да, он погиб. Мы все знаем это. Но для капитана никогда не будет ничего важнее, чем его команда, и он сумел спасти их. Даже ценой своей жизни. Я в этом не сомневаюсь, потому что поступил бы точно так же.

Что и произошло.… Слова повисли в воздухе, хотя ни один из них не осмеливался их произнести. В этом не было необходимости. Только Спок понимает, что на этот раз он смотрит на воспоминание не со стороны, а находится будто внутри, проживая заново:

— Как корабль? — спрашивает капитан.

Голос был тихим, хриплым, и выглядел он измученным (не слабым! Спок отказывается думать о своем капитане, о Джиме, как о слабом человеке).

— В безопасности. — Ответ Спока прозвучал несколько рассеянно, его мозг работал с невероятной скоростью, пытаясь найти какой-нибудь способ открыть дверь, добраться до своего капитана. Конечно, он слышал, как мистер Скотт объяснял, почему это плохая идея, просто в тот момент он не мог заставить себя обращать внимание на такие детали (не говоря уже о том, что радиация убила бы и его).

— Хорошо, — ответил на выдохе капитан.

— Ты спас экипаж, — заявляет Спок.

— Ты использовал против него то, что он хотел получить. Красивый ход, — гордость за действия коммандера была почти осязаемой.

— Ты поступил бы так же, — отмечает Спок.

— А ты... поступил бы, как я. Это было вполне логично.

Они оба знали, что это так, хотя Спок не стал меньше ненавидеть. И впервые инстинктивная реакция Спока на подобные мысли дала сбой: он не стал убеждать себя, что это не может быть правдой, потому что ненависть была эмоцией, а он их не испытывает. Испытывает. На очень глубоком уровне. Он чувствовал ненависть, горе, отчаяние и... любовь.

— Мне страшно, Спок, — признание капитана, казалось, отняло у него все силы. — Помоги мне побороть страх. Как ты избавился от эмоций и чувств?

— Я не знаю, — признался коммандер (о, чего только стоило ему это признание!). — Но они возвращаются. — Слеза медленно скатилась по его щеке, а он даже не попытался остановить ее или смахнуть; если кто и заслуживал видеть его слезы, так это Джим.…

— Я не мог допустить, чтобы ты погиб… я ведь вернулся за тобой.

— Потому что ты мой друг, — практически не задумываясь произнес Спок.

Когда его капитан прижал руку к стеклу, Спок почти интуитивно сделал то же самое. Больше всего на свете желая проникнуть сквозь стекло. Чтобы прикоснуться к своему капитану, к своему Джиму... чтобы ладони могли обнять одна другую, хотя бы на мгновение…

Он не мог перестать упрекать себя. Почему осознание отняло у него так много времени? Почему он не мог признаться самому себе, как сильно он заботился о своем капитане, как дорог был ему Джим, до того, как увидел его умирающим? Но даже когда признался, все равно не был до конца честен, назвав Джима другом, когда тот был для него гораздо больше, чем…

Спок сидит согнувшись, не двигается, ожидая момента, когда рука сползет по стеклу и померкнет свет в голубых глазах Джима, но этого не происходит. Глаза Джима как будто становятся чуть ли не ярче, черты лица заостряются, и он смотрит прямо в глаза Споку.

— Ты знаешь… ты же знаешь, что ты больше, чем просто мой друг, верно? — Джим спрашивает его напрямую.

— Я знаю, — отвечает Спок, впервые не задумываясь об ответе. — Т'хай'ла...

*— Боже… Я дерьмово выгляжу.*

Стоя в отдельной палате медцентра, где лежит в коме Джеймс Т. Кирк, и услышав хорошо знакомый голос, Спок замирает ровно на две целых и тридцать четыре сотых секунды. Капитан в коме, без сознания, а это значит, что Спок никак не может слышать его голос…

*— Ты же знаешь, что бесполезно меня игнорировать, мистер Спок, — замечает Джим. — Я могу быть чрезвычайно настойчивым, когда захочу.*

Спок знает (на ум приходит «Кобаяши Мару»).

*— Как это вообще возможно? — спрашивает следом Джим. — Ну, если я... там, то как я… тут? Где бы это чертово «тут» ни находилось.*

Это невозможно, абсолютно нелогично, Спок знает, что нет никакой возможности…

*— Спок! — крик Джима прерывает его душевные терзания. — Не нужно расстраиваться из-за меня. Я бы спросил, по-настоящему ли все это, но размышляя, я вспомнил о старом выражении: «Я мыслю, следовательно, существую». Не уверен, что оно дословно применимо к данному случаю, но что есть. Смысл в том, что, вроде как, если у меня возникает мысль удивиться собственному существованию, это каким-то образом означает, что я должен существовать… мне кажется. Философия никогда не была моей сильной стороной.*

Спок ничего не говорит, он просто продолжает стоять, наблюдая за коматозным телом своего капитана. Голос Джима звучит у него в голове еще несколько раз, но Спок игнорирует его, каждый раз убеждая себя, что на самом деле он ничего не слышит (хотя и знает, что это не так).

*— Знаешь, я даже не собираюсь обижаться, — наконец, произносит Джим, вздыхая. — Не обижайся, если тебя никто не обидел, и все такое… Мне кажется, ты просто не готов признать то, что происходит… чем бы оно ни было.*

В конце концов приходит доктор МакКой, и Джим (или разум Спока, или что там еще) замолкает, чтобы послушать его. Кажется, все идет неплохо. Сыворотка подействовала даже лучше, чем ожидалось. Организм Джима не только оправился от повреждений, вызванных радиацией, но и стал здоровее, чем был за последние годы. Это особенно заметно по состоянию его почек…

*— Думаю, пора завязывать с выпивкой…* — тихо бормочет Джим.

— ...что означает, что если я смогу заставить его бросить пить, то этот паршивец, возможно, доживет до шестидесяти! — тут же восклицает МакКой. — Конечно, при условии, что этот идиот снова не погибнет, совершив какую-нибудь глупость...

*— Эй!* — резко вскрикивает Джим.

Спок реагирует одновременно с ним, резко вскидывая голову и впиваясь взглядом в доктора, но, к счастью, тот настолько сосредоточен на медкарте, что ничего не замечает.

— Доктор, могу я напомнить вам, что нынешнее состояние капитана связано с успешной попыткой спасения корабля и всех на нем, включая нас самих? — подчеркивает Спок, с трудом сохраняя нейтральный тон.

— Да-да, но это не значит, что это не было глупо, — парирует МакКой.

*— С этим я, пожалуй, соглашусь,* — пожимает плечами Джим в разуме Спока.

Спок молчит. Возможно, он не хочет признавать, что тоже согласен с оценкой доктора действий своего капитана. Джим тоже ничего не произносит.

Они находились в турболифте, направляясь в зал совещаний «Дейстром» на экстренный сбор после взрыва архива Кельвина в Лондоне.

— Не капитан, — натянуто заявил Кирк, сохраняя ровный тон. — Я спас тебе жизнь, Спок, а ты написал рапорт, и я лишился корабля.

Было совершенно ясно, что Споку трудно понять, как именно соотносятся эти события. Впрочем, Кирк не заметил замешательства: он вышел из лифта и направился вперед, смотря строго перед собой.

— Коммандер, я осознаю, что должен был предупредить вас о подаче рапорта. — Спок попытался понять, где именно он допустил ошибку.

— Я понимаю, у тебя какая-то навязчивая идея соблюдать правила, только я так не могу. — Кирк наконец обратил внимание на своего бывшего подчиненного, но лучше от этого не стало. — Там, откуда я родом, если кто-то спасает тебе жизнь, ты не всаживаешь ему нож в спину.

— Вулканцы не лгут, — слова вырвались машинально, лишенные эмоций, хотя внутри у Спока все провернулось, когда он попытался осознать то, что только что сказал его капитан... бывший капитан.

— Тогда я хочу обратиться к человеческой половине твоей души, хорошо? — это было еще подлее, но Кирк, похоже, этого не заметил. — Ты понимаешь, почему я за тобой вернулся?

— Коммандер Спок? — их разговор прерывает новый капитан Спока. — Фрэнк Эббот, USS «Брэдбери». Теперь служите у меня.

— Да, капитан.

Кирку потребовалось все его мужество, чтобы не признать, какую острую боль причинили ему эти слова из уст Спока, адресованные кому-то другому. Впрочем, они по крайней мере позволили ему абсолютно честно сказать еще кое-что:

— Честно говоря, я буду по тебе скучать.

Казалось, Кирк ждал какого-то ответа, но Спок молчал. По правде говоря, Спок не понимал, как так получилось, что всего за мгновение до этого Кирк обвинял его в предательстве, чего Спок никогда и не за что бы не сделал, а теперь говорил о том, что будет скучать по нему… Спок знал, что люди — противоречивые существа, а его кап... бывший капитан всегда специализировался на том, чтобы поступать так, как от него меньше всего ожидают, но Спок просто не понимал…

— Похоже, есть еще кое-что, за что я должен извиниться.

Спок не особо удивился, когда Джим внезапно оказался рядом с ним, и они вдвоем остались наблюдать за уходящими двойниками.

— В извинениях нет необходимости... — начинает Спок.

— Нет, есть! — перебивает его Джим. — Я причинил тебе боль! Я был настолько погружен в свои беды, что не осознавал этого.

— Ты высказал то, что считал правдой, — указывает Спок.

— Тогда я еще и идиот! Ты бы никогда меня не предал!

— Нет, я бы так не поступил.

— Хочешь знать настоящую причину, по которой я не указал всю правду в том отчете? Это было не потому, что я боялся, что… ну, произойдет то, что произошло. Речь никогда не шла о понижении в должности, потере корабля или о чем-то подобном. И не из-за высокомерия тоже. Дело не в том, что я думаю, будто ко мне не должны применяться правила... скорее, я думаю, что глупые правила не должны применяться ни к кому, — он качает головой, но не это самое главное. — Нет... все потому, что… я не хотел разочаровывать Пайка. Он был первым человеком, который вообще поверил, по-настоящему поверил в меня. Даже когда у меня ничего не было, когда я сам был никем, он верил, что я чего-то стою, что однажды я смогу заслужить звание капитана космического корабля. И я так старался, чтобы он никогда не пожалел об этом, никогда не пожалел о том, что убедил меня вступить в Звездный флот... Кажется, я забыл, что действительно важно.

Спок поворачивается и смотрит на него, вероятно, ожидая разъяснений.

— Люди, — добавляет Джим. — Мне нравится команда… мне нравится Боунс… мне нравишься ты, — он выдыхает. — В итоге, я разочаровал Пайка. Сильно… но даже тогда он не отказался от меня. Ему удалось убедить Маркуса понизить меня в должности, а не отправлять обратно в Академию.

Глаза Спока слегка округлились от удивления; он и не подозревал, что такое вообще возможно.

— Тебя я тоже разочаровал, да? — Джим не стал дожидаться ответа и продолжил. — Мне очень жаль, Спок! И не говори мне, что извинения нелогичны, просто... просто позволь мне извиниться, ты это заслужил. Прости, что причинил тебе боль. Но я не жалею, что спас тебя. Я не жалею, что нарушил Первую директиву ради твоего спасения. Не проси меня извиняться за это.

— Отрицательно. Я никогда не придирался к твоему решению вмешаться в спасение моей жизни, Джим… Я знаю тебя, это в твоем характере — бороться за спасение всех. Я никогда не осуждал тебя за это.

— Нет, только за то, что солгал об этом, — вздыхает Джим. — В этом-то и была настоящая проблема, да? Я нарушил правила, чтобы спасти твою жизнь, а потом не признался в этом. Создавая впечатление, будто… как будто я пожалел о сделанном. — Джим широко распахивает глаза. — Это не так! Ты ведь знаешь, да?

— Утвердительно.

Джим выдыхает. В течение нескольких секунд никто из них не произносит ни слова, пока, наконец, Джим нервно, без всякой на то необходимости, откашливается и произносит:

— Мы когда-нибудь поговорим об этом? — спрашивает он.

— Мне нужно знать, о чем ты хочешь поговорить, Джим? — ровным голосом уточняет Спок.

— Нет, не пытайся мне это впарить. — Джим, наконец, поворачивается к нему лицом. — Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Я говорю о том, что ты… ты спишь или что-то в этом роде, а я здесь. Мы в твоей голове! И... и я мертв, или полумертв, или еще что-то. Как я, блядь, здесь оказался?!

— Уверяю тебя, ненормативная лексика здесь совершенно ни к чему...

— Спок!

— Я не в состоянии постичь этот феномен.

— Значит, ты понятия не имеешь, что, блядь, происходит! Потрясающе...

Изменения происходят настолько внезапно, что застигают врасплох. Они оказываются уже не в коридоре рядом с залом совещаний «Дейстром», а снова на мостике «Энтерпрайз». Но и это еще не все. Они оказываются в день катастрофы, запущенной Нероном. Джим шипит, внезапно почувствовав боль, глубокую, острую, всеохватывающую боль... настолько сильную, что едва может соображать…

В паре метров от них Кирк борется с разъяренным Споком, падает спиной на пульт управления, а пальцы Спока сжимают его шею. Сарек стоит позади них и зовет Спока, но тот, похоже, его не слышит.

— Погоди, — окликает его Джим (того Спока, что стоит рядом с ним). — Если ты его не слышал, то как...

— СПОК!

Произнесенное голосом Джима имя звучит громко, властно, эхом разнесясь вокруг…

— Что?! — Джим чуть ли не падает от шока, но потом все-таки падает, когда мгновение спустя всепроникающая боль от удушья внезапно проходит. — Что, черт возьми, это было?!

Но Спок не отвечает. Он все еще смотрит на сцену перед ними. Замершую на том самом моменте, когда Спок перестал душить человека, но до того, как перестал прикасаться к нему…

— Т'хай'ла…

Это слово эхом разбивается на тысячи голосов, и в то же время оно вообще беззвучно. Больше похоже на ощущение, чем на настоящее слово.

— Подожди, я уже это слышал, — неожиданно произносит Джим. — Или почувствовал, неважно.

Спок обращает все свое внимание на Джима. Ему не удается задать вопрос, в этом нет необходимости, Джим все равно отвечает неожиданно.

«Энтерпрайз» исчезает, а на ее месте появляется заснеженная пещера на Дельта Веге и старый вулканец перед ними…

— Я был и всегда буду твоим другом, — в памяти эхом звучат слова Спока из другой вселенной.

— Т'хай'ла… — снова это слово.

Следующие несколько секунд обрезаны, и вместо них они наблюдают, как старший Спок и чуть более молодой Кирк стоят друг напротив друга. Как полувлканец подходит и прикасается к лицу Джима…

— Он вступал с тобой в мелдинг?! — практически рычит Спок.

— Я... да? — Джим не понимает, в чем именно проблема.

— Это было невероятно опасно. Особенно после уничтожения Вулкана, — объясняет Спок. — Ты хотел знать, что за острую боль испытал во время последнего воспоминания — это была боль от утраченных связей. Т'Пау, мой отец и я — это все, что осталось от нашего клана. Все остальные погибли в день Va'Pak [1] . Эта боль была вызвана внезапным разрывом всех семейных уз, которые у меня были.

— Но... настолько сильная боль... Я едва мог думать! — поясняет Джим.

— Утвердительно, — кивает Спок.

— Тебе было больно! А я сделал только хуже! Какого черта ты… другой ты не сказал мне об этом. Вместо этого просто сказал, чтобы я заставил тебя проявить эмоциональную скомпроментированность?!

— Он сделал все необходимое для ускорения результата. Это было неизбежно.

— Но это было неправильно.

— Ты уже извинился, Джим.

— Недостаточно, никогда не будет достаточно.

— Это в прошлом. Полагаю, что есть и другие вопросы, требующие нашего внимания в настоящее время.

Память начинает проигрывать воспоминание Джима в фоновом режиме, как будто кто-то только что нажал кнопку воспроизведения на головиде:

— Наши разумы, — произнес старший Спок, прижимая пальцы к определенным точкам на лице молодого Кирка. — Один к другому.

— Т'хай'ла… — опять это слово.

Мгновение спустя они уже далеко от снежной пещеры, но на этот раз они оказываются не в каком-то определенном месте, а просто похоже, что стоят посреди нигде.

— Ты знаешь, что произошло. — Джим произносит это скорее как утверждение, чем как вопрос, он почти чувствует, как Спок складывает кусочки головоломки, соединяя их один за другим.

— Думаю, что да, — соглашается Спок. — Ты не пси-нулевой... — он ненадолго замолкает, осмысливая отсутствие удивления в голосе Джима. — Ты уже знал об этом.

— Да, знал, — кивает Джим. — Я не какой-то там особенный, правда. Просто... можно сказать, восприимчивый. Как ты догадался?

— Твоя осведомленность об общем мысленном пространстве, — объясняет Спок. — А также твоя способность управлять им. Ты способен поделиться как своими воспоминаниями, так и своей точкой зрения на мои. Пси-нулевой не был бы способен на такие подвиги.

— Ладно, это объясняет по крайней мере одну часть происходящего, но не то, как я… здесь оказался... — отмечает Джим.

— Существует только два способа залечить рану, нанесенную насильственной потерей связей, — тихо поясняет Спок. — Медитация с целителем, который, возможно, сможет «прижечь», за неимением лучшего слова, рану в сознании вулканца. Или посредством формирования новой связи, которая может оказаться крепче, чем утраченные узы.

Джим прищуривается, сопоставляя факты. Ему не нужно, чтобы Спок и дальше пояснял что-то, он чувствует непроизнесенные слова…

— Мы связаны, вот о чем ты говоришь, — шепчет Джим.

— Верно, — соглашается Спок.

— И давно ты об этом знаешь?

— Два дня и четырнадцать часов. До того момента, как лег спать.

— Подожди, подожди… Возможно я теряю время с выяснением пребывания «не-в-своем-теле», но разве не тогда… когда я... чуть не умер?

— Утвердительно… — Спок пристально смотрит на Джима и поясняет. — Я чувствовал ее, чувствовал связь, о существовании которой и не подозревал, пока она не натянулась, истрепалась и почти оборвалась. Боль была просто… невыносимой. Потеря матери, потеря стольких вулканских разумов стали для меня тяжелым ударом. Теперь я верю, что причина, по которой я смог так быстро прийти в себя — в тебе, Джим. В связи, что установилась между нами. Я бы не пережил, если бы потерял тебя.

— О, Спок…

— Т'хай'ла…

Спок действовал на инстинктах: он скрещивает руки в запястьях, повернув ладони к Джиму, который понятия не имеет, что именно происходит, но все равно немедленно повторяет жест. В тот момент, когда их ладони соприкасаются… это ощущается как разряд. Много боли, горя, сомнений, страха, облегчения, надежды и, прежде всего… любви... так много любви…

— Джим… — первое, что слетает с губ Спока, когда он просыпается на следующее утро.

*— Я здесь, т'хай'ла, — шепчет человек в глубине сознания Спока. — Я не оставлю тебя, никогда. Обещаю.*

На губах Спока, всего лишь на мгновение, появляется едва заметная, но очень красивая улыбка, а затем он возвращается к обычному, нейтральному выражению на лице и встает с постели. Пора начинать новый день.

В последующие дни Спок все меньше времени проводит в больнице, что, по мнению Боунса, означает, что «зеленокровный хобгоблин» наконец-то оправился от того психического срыва, случившегося, когда Джим «временно умер»... или, может быть, его это не так уж сильно волнует. Он не может знать, что, пока тело Джима восстанавливается в отдельной палате, в охраняемом крыле медицинского центра Звездного флота, его разум надежно укрыт внутри разума Спока. Потому что они связаны, потому что они были связаны со времен «инцидента на мостике», о котором никто не говорит, а большинство предпочитает делать вид, что его вообще не было (Джим позаботился о том, чтобы Адмиралтейство не смогло найти доказательств); и теперь они наконец знают об этом. Они осознали, что связаны и что эта связь означает не только в краткосрочной перспективе, но и в долгосрочной. Они связаны, и это навсегда.

На самом деле, Джим совершенно уверен, что единственная причина, почему он на самом деле не умер, — это их связь. Впрочем, об этом они еще не говорили... столько всего, о чем они еще не говорили. Хотя постепенно к этому приближаются.

Споку все еще снятся сны. И Джим привык погружаться в них, особенно когда они становятся кошмарами или могут превратиться в таковые. Он делает все возможное, чтобы помочь Споку осознать это. В конце концов они говорят о потере Аманды и Вулкана, а также о решении Спока выбросить Джима на ледяной планете, когда тот настаивал на погоне за Нероном.

Они очень кратко говорят об отношениях Спока и Нийоты и о причинах, по которым они закончились. Их было две, сильно отличающихся друг от друга: сначала Нийота разозлилась на Спока из-за то, что он собирался сложить с себя полномочия и покинуть Звездный флот, даже не обсудив это решение с ней; он не говорил с ней об уходе, как и о том, что после разговора со своим двойником из альтернативной Вселенной, он останется и займет должность первого помощника на «Энтерпрайз». Кроме того, Нийота считала себя очень замкнутым человеком, она ничего не имела против его телепатических прикосновений и была готова время от времени вступать в поверхностный мелдинг, но постоянная связь... Она не была уверена, что сможет справиться с тем, что кто-то будет иметь постоянный доступ к ее мыслям. Кроме того, хотя Спок никогда и не высказывал этого вслух, не сомневаясь в ее силе, он не знал, как она отреагировала бы, столкнувшись с его Временем. Джим никогда не говорил Споку, правильно он поступил или нет. Это были их отношения, и решения должны были приниматься ими самими. Однако в конце концов он выражает радость по поводу того, что Спок решил остаться (и однажды, в не столь отдаленном будущем, Джим заверит Спока, что он не против связи, и хотя он, возможно, не все знает о Пон-Фарре, он помнит достаточно из воспоминаний старшей версии Спока и знает, что как бы это ни было тяжело, они пройдут через это).

В конце концов, они также обсуждают и более недавние события, все то, что они сделали неправильно или правильно за год, прошедший с тех пор, как «Энтерпрайз» под их руководством отправилась в путь.

Спок — первый, кому Джим признается в своей неуверенности о том, что иногда сомневается, что достаточно хорошо выполняет работу и в самом деле заслуживает быть капитаном. Что его высокомерная маска — это всего лишь видимость, игра, призванная скрыть всеодолевающее беспокойство, нервозность и неуверенность в себе.

Ровно через неделю после того, что стало называться не иначе как «Инцидент с «Возмездием», наконец-то состоялись похороны адмирала Пайка. Споку не понравилось, что Адмиралтейство не стало дожидаться, пока очнется Джим.

*— Они не знают, что мы были близки, — поясняет Джим, когда Спок идет во внутренний двор, где проходит очень официальная, очень помпезная служба. — Боже, Крису бы это не понравилось…*

На протяжении всей службы Спок стоит позади. Слушая, как несколько адмиралов и капитанов рассказывают не только о Крисе, но и о нескольких других офицерах Звездного флота, погибших в тот день в зале «Дейстром». Служба предназначена не для всех, а только для самых высокопоставленных персон (что, вероятно, объясняет, почему она настолько пафосная).

Спок дожидается ее окончания. Когда все расходятся, он пересекает внутренний двор и встает перед памятником адмиралу К. Пайку. Он проводит пальцем по мрамору, мысленно вызывая в памяти тот момент в зале «Дейстром», когда он скользнул в разум Криса за несколько мгновений до его смерти. За пределами всей этой боли, страха, одиночества.… было кое-что, о чем он раньше не рассказывал Джиму:

«Спок… пожалуйста, присмотри за ним… он... сын...» — это была последняя мысль Криса.

Спок чувствует глубокую скорбь Джима (во время своего следующего визита в медцентр он услышит комментарий МакКоя о том, что Джим пролил несколько слезинок, находясь без сознания, по неизвестным причинам... или, по крайней мере, неизвестным ему).

*— Tushah nash-veh k'dular[2], а... т'хай'ла,* — мысленно шепчет Спок.

*— В случившимся нет твоей вины, Спок.* — Джим даже в конце концов признал, что и его вины в этом тоже нет. Во всей этой неразберихе виноват Маркус от начала до конца; даже Хан, несмотря на то, что именно он стрелял, был не более чем оружием.

К такому выводу пришел Джим, но Споку все еще трудно его принять, хотя Джим считает, что его логика верна: Хан сам сказал им, что был усовершенствован во всем (он не использовал именно эти слова, но суть такова). Дело не только в улучшениях на физическом уровне, но и в повышении работоспособности его разума. Благодаря этому он мог быстрее реагировать, составлять планы и просчитывать тактику, казалось бы, на лету. Джеймс — один из лучших тактиков в истории Академии Звездного флота, способный мгновенно придумывать безумные планы и претворять их в жизнь, но Хан превзошел его. Джим считает, что они также, намеренно или как своего рода побочный эффект, изменили способ воссоединения Хана с его людьми. Таким образом, помимо всего того, что он делал «лучше», он также и «чувствовал» сильнее, на неконтролируемом им уровне (очень похоже на то, как его вулканский партнер впал в состояние психотической ярости, увидев, как «умирает» Джим).

*— Это не оправдывает того, что он сделал,* — говорит Спок, проследив за ходом мыслей Джима.

*— Нет, но в какой-то мере объясняет. — Джим мысленно пожимает плечами. — Маркус заставил его поверить, что убил всю его команду, его семью. Поэтому Хан придумал наилучший способ отомстить за них, убив Маркуса и уничтожив «его организацию». И даже узнав, что они на самом деле все еще живы, Маркус должен был умереть, чтобы его люди больше никогда не подвергались опасности. Хан был настолько одержим этой идеей, что ему и в голову не пришло, что в процессе мести в прицел могут попасть и невинные люди, которые могли оказаться в другой команде… Или это просто никогда не было его приоритетом. Мы не должны забывать, что он, по сути, был военачальником, созданным и обученным для войны. В то время люди смотрели на вещи по-другому: «допустимые потери», «сопутствующий ущерб» и все такое прочее… Я не говорю, что я на его стороне, просто… он видит мир не так, как мы.*

Спок все еще не до конца согласен с этим. Но он знает, что это помогает Джиму справляться с трудностями, поэтому ничего не говорит. В конце концов, это не имеет значения.

(Это будет иметь значение, в конечном итоге, когда Спока назначат руководителем группы по контролю за возвращением Хана в криокамеру. Он предложит разместить остальные криокамеры в помещении до того, как доставят аугмента, якобы для практических целей. Это позволит Хану увидеть камеры, увидеть свою команду, свою семью, живыми, но спящими. Это будет последнее, что увидит Хан перед долгим сном.)

*— Я не рассказывал тебе, как мы с Крисом познакомились?* — неожиданно спрашивает Джим.

*— Нет, т'хай'ла,* — отвечает Спок, очень заинтересованный.

Его интересует все, что он может узнать о своем телсу[3].

*— Полагаю, ты ознакомился с моим досье до моего маленького дисциплинарного слушания, — начинает Джим. — Однако ты должен знать, что кое-чего там нет. Что-то удалено из соображений безопасности, другое — потому, что я позаботился о том, чтобы никто никогда об этом не узнал. Одно из таких… я провел несколько лет на планете проклятых… которую называют Тарсус IV. Я был там во время эпидемии, голода и... всего остального, что последовало за этим.*

Спок замирает от этого откровения. Он знает о трагедии, о безнравственных поступках... о всех тех ужасных вещах, происходивших на Тарсусе IV. Не обо всех, потому что все, что касается последних нескольких месяцев существования колонии, хранится в настолько сильно засекреченных файлах, что доступ к ним имеют только капитаны и выше, и даже тогда это информация предоставляется по принципу «необходимо знать».

*— Я... на самом деле я не люблю говорить об этом,* — признается Джим.

*— Тебе не обязательно, а... т'хай'ла,* — уверяет его Спок.

*— Может быть, когда-нибудь, только... не сейчас, — продолжает Джим. — Единственная причина, по которой я вообще упомянул об этом — это спасшие нас люди. Все было так плохо, так безнадежно, что мы все думали, что Звездный флот появится еще как минимум через месяц, а к тому времени будет уже слишком поздно. И тут прибыл USS «Йорктаун»… со свежеиспеченным капитаном Кристофером Пайком…*

В памяти Спока всплывают воспоминания, вынуждая его поблагодарить судьбу за то, что решил посидеть на скамейке под деревом, позволяя тем самым сосредоточить все внимание внутри своего разума. Воспоминания больше похожи на фотографии, чем на реальные сцены, но и этого достаточно. Он видит подростка Джима, покрытого пылью, грязью и даже запекшейся кровью, в синяках, но все еще сильного, защищающего группу маленьких, истощенных, перепуганных детей. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем Джим решается подпустить кого-нибудь из Звездного флота поближе, но когда это происходит, остальные следуют его примеру. Настолько они ему доверяют.

*— На самом деле это была Номер Один, — объясняет Джим. — Она была первой, кто посмотрел нам в глаза и отнесся к нам, как к взрослым. Она не ходила вокруг нас на цыпочках. Не пыталась притворяться, что после всего, что с нами случилось, мы все еще остались детьми. В смысле, я пытался защитить других детей, как мог, но ни один из нас, в итоге не остался прежним ребенком, — он качает головой. — По крайней мере мы были живы. Полагаю, это уже кое-что.*

*— Я благодарен за это, т'хай'ла,* — заверяет его Спок.

*— Итак, мы доверились Номеру Один, и она, в свою очередь, убедила нас довериться Крису. Они вернули нас на Землю, а затем возникли еще одни сложности. Потому что в конце концов нам удалось найти членов семьи, которые могли бы забрать Кива, Тома и остальных, но не было никого, кто мог бы забрать меня.*

И только тогда со Споком происходит нечто очень важное: семья Джима. За последние несколько дней он отправил письма с соболезнованиями семьям членов экипажа, погибших во время падения «Возмездия» (к счастью, их число не увеличилось, и большинство раненых уже выписаны из больницы). Но как насчет семьи Джима? Конечно, в письме не было необходимости, но разве они не должны были знать, что Джим находится в больнице и, по крайней мере, выздоравливает? Учитывая, что «Инцидент с «Возмездием» обсуждается по всей голосети и что Адмиралтейство даже не пытается скрыть, что в нем замешан «Энтерпрайз»… Сарек попытался связаться с ним немедленно, как и сестры Нийоты, и Спок знает, что даже доктору позвонил его ребенок. А что насчет семьи Джима?

*— Это было бы сложно, учитывая, что для этого им нужно было бы осознавать мое существование или вообще реальный мир,* — заявляет Джим, явно следивший за ходом мыслей Спока.

*— Аш… Т'хай'ла..?* — не понимает Спок.

*— Причина, по которой я оказался на Тарсусе IV, в том, что меня отправили жить к моим тете и дяде после того, как выяснилось, что Вайнона не в состоянии позаботиться о себе, не говоря уже обо мне, — объясняет Джим. — Она… Не думаю, что она по-настоящему оправилась после смерти отца. Она… Думаю, что назвать это отрицанием было бы не так далеко от истины. На протяжении долгих лет. Она оставила нас с Фрэнком, братом отца, и вернулась в Звездный флот сразу, как только смогла. Полагаю, находясь среди звезд, она чувствовала себя ближе к мужу... Фрэнк был строг. Некоторые назвали бы это старомодностью. Сэм ненавидел это, ненавидел его и сбежал, когда ему было шестнадцать, а мне двенадцать. Тогда я сделал… ну, кое-что довольно глупое. Даже не уверен, чего именно я пытался этим добиться…*

Спок мысленно выругался, когда перед его мысленным взором возник образ молодого Джима за рулем антикварной машины, несущейся к краю обрыва.

*— Нет, я не пытался покончить с собой. — Джим так не считает. — Фрэнк был в ярости. Он позвонил Вайноне и сказал, что больше не может справляться с этим «маленьким ублюдком». К концу недели она вернулась на Землю. Тогда я этого не знал, но, по-видимому, ее начальство искало причину, чтобы отослать ее на некоторое время. Многие были уверены, что она психически неуравновешенна, но никто ничего не говорил. Не уверен, было ли это из-за моего отца или была какая-то другая причина. В любом случае, отказ Фрэнка присматривать за мной пришелся в тему. Она была с почестями уволена со службы и вскоре получила новую работу на верфи прямо там, в Риверсайде. Поначалу я думал, что все будет прекрасно. Мечта сбылась… это было глупо. — Его мысли становятся самоуничижительными. — Мечта продлилась всего лишь несколько лет. Затем нам позвонили. Сэм был мертв. Из того, что они смогли нам рассказать, мы узнали, что он сумел добраться до колонии Денева, где встретил какую-то девушку, влюбился в нее до безумия, и они поженились. Он устроился на работу в тамошнюю лабораторию, ассистентом или кем-то еще, и некий эксперимент пошел очень плохо. Они оба умерли. Вот тогда-то Вайнона и сошла с ума. Очевидно, то, что Сэм сбежал, ее не особо волновало. Она могла бы сказать себе, что он просто живет в другом месте или придумать еще какую-нибудь отговорку. Но узнав, что он мертв… с этим она не справилась. Пришлось на некоторое время поместить ее в лечебницу. Но даже когда она вышла, когда ей помогли лекарства, в Службе опеки решили, что она просто не в состоянии присматривать за ребенком. Поэтому меня отправили к моим тете и дяде на Тарсус IV. Они умерли на планете проклятых…*

*— Значит тебя забрал адмирал Пайк?* — предполагает Спок.

*— Ненадолго, — кивает Джим. — К тому времени мне было уже шестнадцать. Я мог подать заявление о достижении совершеннолетия и подал его. Так было удобнее во всех отношениях, это позволило мне сделать свой собственный выбор. Несмотря на то, что последние несколько месяцев на Тарсусе были настоящим адом, правда в том, что все было не так уж плохо, в смысле до того, как начался голод. У них были ограниченные возможности в области технологий, что, кстати, стало огромной проблемой и одной из причин, по которой большинство членов Федерации до сих пор не знают, насколько плохи были дела... и в то же время у них была очень хорошая образовательная программа. У меня были отличные оценки. Настолько хорошие, что, когда Крис убедил меня подать заявление сразу на несколько университетских программ, я получил положительные ответы. Беркли даже предложил мне полное финансирование обучения по их инженерной программе. И было приглашение поступить в Академию Звездного флота. Хотя у меня были сомнения. Я не был уверен, действительно ли они предлагают это мне потому, что я этого заслуживаю, или просто потому, что я сын Джорджа Кирка…*

У Спока не было сомнений на этот счет. Он видел расшифровку его оценок (хотя и не знал, что тот завершил образование на Тарсусе). Он также знает, что Джим поступил в Академию Звездного флота в двадцать два и никогда не учился в Беркли… Он получил диплом в университете Айовы...

*— В итоге вышло совсем иначе, — продолжает Джим. — Мне позвонил доктор Хиллс, который, по-видимому, был новым психиатром Вайноны. Оказалось, что доктор Уэстон, ее прежний лечащий врач, только что умер, и либо он действительно болел в течение нескольких лет и отказывался признать это, либо проявил преступную халатность, а возможно и то, и другое. Вайнона была в плохом состоянии, и ее нужно было либо поместить в больницу, либо поручить кому-то заботиться о ней. Я не мог просто оставить ее в беде, каким бы я был тогда сыном? Так что в конце концов я попрощалась с Крисом и Номером Один, воспользовался стипендией, предложенной университетом Айовы, и поехал домой, чтобы присматривать за мамой, насколько это было в моих силах. Это было... ну, были хорошие дни и плохие дни. Иногда я верю, что это того стоило, что мой выбор дольше удерживал ее в здравом уме. Иногда я думаю, что просто оттягивал неизбежное, — он качает головой. — Когда мне было двадцать, она просто... она опустила руки. Сказала, что ей не нравится реальность, она предпочитает жить в мире своих фантазий. Даже принимая лекарства, она так сильно хотела существовать в другой реальности, что просто... Я потерял ее.*

*— Ты не виноват, а… Джим,* — говорит ему Спок.

*— Может, и нет. — Джим пожимает плечами. — Хотя я долгое время отказывался это понимать. Вместо этого я разозлился. На ее врача — за то, что не прописал ей лекарства, которые действительно могли бы помочь; на нее — за то, что она не хочет быть частью реального мира; на себя — за то, что оказался недостаточно хорош и не заставил ее захотеть остаться… Это были тяжелые два года. А потом Крис нашел меня однажды вечером в баре…*

Спок видит вспышки воспоминаний в глубине своего сознания: бар, несколько подвыпивших кадетов, Нийота тоже там, выпивала со своими друзьями. Джим флиртовал с ней, а она вела себя с ним отвратительно (что вполне оправдано, поскольку он был уже наполовину пьян, и, более того, совершенно ясно, что до этого к ней уже приставали другие кадеты). И когда начинается драка, кажется, что все выходит из-под контроля, пока не вмешивается Пайк. Однако эта часть воспоминаний — нечто большее, чем просто вспышки, они воспроизводятся полностью, с кристальной четкостью (примерно тогда Спок понимает, что у Джима почти такая же хорошая память, как у него):

— Я писал диссертацию на USS «Кельвин», — сказал Джиму Пайк. — Заведомо проигрышных ситуаций не бывает. Так говорил твой отец.

— И получил от жизни урок, — мрачно ответил Кирк.

— Смотря что считать победой. Ты же выжил тогда, — отмечает Пайк.

Спок с удивлением осознает, что именно Пайк научил Джима верить в безвыигрышные ситуации и, более того, воспринимать действия отца как победу, а не поражение.

— Спасибо, — благодарит Джим за выпивку.

— Эта склонность не глядя бросаться вперед была и у него. Нынешний Звездный флот этого лишен, — продолжил Пайк.

— А зачем это вы мне рассказываете? — после стольких лет, не получая даже писем, он был уверен, что Пайк его бросил, не то чтобы Джим давал ему повод держаться поблизости.

— Пока ты слюнявил пол, я посмотрел твое личное дело. У тебя прекрасные способности! Что не так? Нравится быть единственным хулиганом-гением Среднего Запада? — продолжает давить Пайк, пытаясь добиться от него хоть какой-то реакции.

Он не упомянул ни о лете, которое они провели вместе, ни о том, от чего тогда пришлось отказаться Джиму, и тот тоже ничего не сказал.

— Да, я тащусь, — парировал Кирк.

— Неужели смерть отца не научила тебя бережнее относиться к самому себе? — настаивал Пайк. — А может, ты создан для большего? Чего-то особенного? Запишись в Звездный Флот.

— Записа… — Кирк рассмеялся, почти истерично. — Не можете выполнить план по призыву в этом месяце?

— Будь ты хоть на половину, как твой отец, ты бы очень пригодился Звездному флоту. Будешь офицером через четыре года. Капитаном через восемь. Ты понимаешь, что такое Федерация? Эта армада выполняет миротворческую, гуманитарную миссию.

Было ясно, что Пайку хотелось сказать гораздо больше, но он не осмеливался. Параллельно с текущим воспоминанием, которое все еще проигрывается, всплывают фрагменты нескольких попыток общения, предпринимавшихся на протяжении многих лет. Как Пайк пытался убедить Джима продолжить образование, принять предложение Беркли или Звездного флота, не сдаваться... Ничего не помогало. И чем больше он старался, тем более враждебным становилось общение. Кульминацией стал видеозвонок, во время которого Джим много кричал, но мало говорил, а затем полностью оборвал общение почти на год. До того дня в баре.

— Мы закончили? — скучающим тоном спросил Кирк.

— Я — да, — кивнул Пайк. — Риверсайдская верфь. Шаттл с новобранцами отбывает завтра в восемь ноль-ноль. Твой отец был капитаном звездолета двенадцать минут и успел спасти восемьсот жизней, включая жизнь твоей матери. И твою собственную. Сделай верный выбор.

Джим никогда не мог устоять перед вызовом.… И он сделал выбор. Справился лучше. В свою первую миссию он, в одиночку, спас целую планету!

*— Ты тоже там был, — напоминает Споку Джим. — Я бы не справился без тебя, Спок. Как бы то ни было, в нашем маленьком путешествии по закоулкам памяти был смысл. — Человеческие состояния. — Вайнона все еще жива, да. Нет, она не узнает о том, что со мной случилось. По правде говоря, нет смысла пытаться рассказать ей, потому что это ничего для нее не значит. Она даже не помнит о моем существовании. Она живет в небольшом сообществе в Серенити, колония в системе Альтаир. Вся колония посвящена людям с психическими расстройствами. Некоторые пребывают в стационаре, но большинство живут в квартирах или домах под обычным наблюдением. Я ежемесячно получаю отчеты от ее врачей. Она чувствует себя достаточно хорошо. Живет, в основном, в созданном в ее голове мире. Она убеждена, что ей все еще двадцать. Что во время какой-то миссии в дальнем космосе она заболела и ей пришлось уйти в отставку, а у моего отца заканчивается контракт, и однажды он заберет ее. И они будут жить долго и счастливо, — он вздыхает. — Что ж, по крайней мере, она счастлива.*

Возможно, она и счастлива, но Джим — нет, и Спок очень сильно желает, чтобы он мог чем-то помочь... вопреки тому, что вулканцы не «желают».

*— В любом случае, спасибо тебе, — говорит Джим с улыбкой, слабой, но все же улыбкой. — А еще, хоть я и расстроен из-за смерти Криса, я верю, что он сейчас счастлив. Так что это помогает.*

*— Я не могу понять, как смерть может способствовать чьему-то счастью.* — Если только это было не самоубийство, а Спок совершенно уверен, что Пайк таковым не был.

*— Нет, Крис не был склонен к самоубийству, вовсе нет. — Джим снова вздыхает. — Ты же помнишь, что Номер Один была назначена капитаном «Фаррагута», да?*

*— Утвердительно. Ее повышение привело к тому, что капитан Пайк официально обратился ко мне с просьбой принять должность его первого помощника,* — согласился Спок.

*— А потом случился Нерон, — добавляет Джим. — Номер Один погибла вместе с остальными на «Фаррагуте» и еще четырьмя другими кораблями, отправившихся на Вулкан и прибывших раньше нас.*

*— Я в курсе.* — Конечно, он знает об этом, но Спок не понимает, почему это так важно.

*— Крис и Номер Один... они были влюблены друг в друга все то время, что я их знал, — задумчиво объясняет Джим. — Хотя они никогда и не показывали свой любви на публике, никогда не заявляли о ней официально, доходило даже до того, что отрицали ее, когда их спрашивали напрямую. Они были вместе много лет. Единственная причина, по которой они так и не поженились, заключалась в том, что это противоречит правилам Звездного флота, когда два человека, находящиеся в одной цепочке командования, состоят в романтических отношениях. Кучка старых ублюдков заявила, что они не смогут правильно поступить по отношению к своему экипажу и к Звездному флоту, если супруга займет место первого помощника. Абсолютно нелепо, как по мне, но причина именно в этом. Они знали, что Звездный флот их разлучит, если станет известно, что они вместе, — он качает головой. — Ну и конечно, в конце концов все вышло наружу. Какая-то сучка йомен пыталась соблазнить Криса, а когда не удалось, принялась шпионить за ними, пока не нашла доказательства, которые смогла использовать против них. Ее, конечно, уволили, но ущерб уже был нанесен. Я думаю, они планировали сбежать, а после побороться со Звездным флотом, чтобы получать совместные задания, даже если это означало, что одного из них понизят в должности. А потом…*

А потом случился Нерон, и Номер Один погибла. И Крис провел весь следующий год в одиночестве, оплакивая любовь всей своей жизни, а на публике ведя себя как самый лучший адмирал.

*— Это еще одна причина, почему мы никогда и никому не говорили, что были знакомы до всего этого или что мы… на самом деле дружили... были семьей, — тихо добавляет Джим. — Ты должен понимать, что Адмиралтейство, если бы знало, никогда бы не позволило ему стать нашим адмиралом.*

Да, они бы не позволили.

*— Наконец он теперь вместе с Номером Один,* — меланхолично произносит Джим.

Спок ничего не говорит на это замечание. Он никогда не был приверженцем каких-либо определенных религиозных верований. Он знает, что вулканская катра существует, но человеческая душа и все, что с ней связано (включая возможность загробной жизни), — это такая странная концепция для него. Однако... уже не так сильно, да? Душа должна существовать, в какой-то степени, потому что иначе Джима не было бы с ним. Что означает… это означает, что душа его матери тоже существовала, возможно, все еще существует на каком-то уровне, в каком-то другом измерении… эта возможность, наряду с вероятностью, что однажды она и его отец могут воссоединиться, что даже он сможет когда-нибудь снова увидеть ее, приносит странное удовлетворение, умиротворение, которого Спок никогда раньше не испытывал.

Джим все это время молчит, хотя Спок не сомневается, что он без труда улавливает ход его мыслей. В конце концов, гибрид вулканца и человека может просто почувствовать тепло «мысленных объятий» Джима, как он привык их называть. И этого достаточно.

— Мы что, так и не поговорим об этом?

Прошло еще несколько дней после панихиды по погибшим в зале «Дейстром». Спок присутствовал на нескольких разборах полетов. Джим в его разуме молчал, иногда потому, что, по-видимому, не полностью контролировал свое там нахождение, а иногда просто потому, что знал — лучше не делать и не говорить ничего, что может отвлечь Спока. Совершенно очевидно, что Джим раздражен постоянно повторяющимися вопросами (и уже страшится момента, когда настанет его очередь и «эти идиоты», как он называет большую часть Адмиралтейства… на самом деле, всех, кроме Арчера и Барнетта — их он способен выдержать, — поджарят его вопросами). Но, по крайней мере, никто, похоже, не пытается обвинить их в коварном плане Маркуса или в хаосе, который устроил Хан, уронив «Возмездие» в залив.

Ночи проходят в его (их?) воображении: на заднем дворе старого дома Спока на Вулкане, с садом камней и любимыми пустынными розами его матери. Это место существует теперь только в воспоминаниях Спока и его отца (а теперь и Джима). Спок был сильно удивлен, когда они появились там в первый раз да еще и не в обычной униформе Звездного флота: на нем была темно-синяя вулканская туника; Джим в белоснежной футболке, черных джинсах, ботинках на толстой подошве и старой, потрепанной черной кожаной куртке (которая принадлежала его отцу — это была единственная вещь, сохранившейся у Джима, хотя обычно он хранил ее на Земле, не желая рисковать ей, пока они в космосе). Внешний вид Джима дополнил градус удивления, хотя с тех пор он привык к нему, и даже стало нравиться видеть Джима таким непринужденным.

Именно Джим задает этот вопрос, когда они вдвоем сидят на каменной скамье, окруженные песком и розами.

— Аша... Т'хай'ла? — Спок в замешательстве, что привело к этому вопросу?

— Вот, именно об этом я и говорю. — Джеймс резко встает со скамьи, делает несколько шагов, резко оборачивается и указывает на Спока. — Это не первый раз, когда ты начинаешь что-то говорить, как-то называть меня, а потом замолкаешь. Хотя сейчас это очень близко к настоящему слову...

Возможно, Спок и способен контролировать выражение своего лица в мельчайших деталях, но они у него в голове, и он не может спрятаться от своего партнера. Джим чувствует эхо его удивления, как ударную волну, и улыбается.

— Я также заметил, что иногда, когда ты произносишь или думаешь о слове «связанный», оно приобретает другой смысл, — продолжает Джим. — Дело не только в этой... связи наших разумов. Я знаю это, я чувствую… Ashaya[4]...

Спок резко отшатывается, как будто его ударили. Даже тогда он не произносит ни слова, ожидая, пока Джим скажет все, что хочет.

— Ты знал, что я говорю почти на трех десятках языков? — спрашивает Джим, казалось бы, ни с того ни с сего. — И я знаю, что это даже не десять процентов всех языков в Федерации, но все же я стараюсь. Я был казначеем Клуба ксенолингвистики в Академии... и вопреки тому, что могут сказать некоторые, дело было не в свиданиях. Мне нравятся языки, и я люблю их изучать… Мне нравится быть занятым чем-то, и точка, — он качает головой. — В любом случае, среди языков, на которых я говорю, есть клингонский, потому что на нем удобно ругаться и потому что всегда полезно знать, что могут сказать потенциальные враги. Изучал ромуланский по той же причине. Я также знаю орионский, андорианский, телларитский, язык колари и ференгов и другие… включая современный и высоковулканский, — он берет паузу, достаточную для того, чтобы Спок смог осмыслить смысл сказанного, а затем произносит на безупречном вулканском, даже без акцента: Taluk nash-veh k'dular[5], ashayam[6]...

И на всякий случай, если слов будет недостаточно, Джим делает глубокий вдох, а затем сознательно разрушает стены, которые он возвел вокруг своих чувств, позволяя Споку почувствовать все: нервозность, колебания, волнение, страх, сомнения, восторг, желание, надежду… и любовь…

Спок безотчетно встает со скамейки и приближается к Джиму медленно, но незамедлительно, как хищник, и останавливается, не дойдя до него. Джим не двигается. Просто стоит, смотрит на вулканца и ждет…

— K'hat'n'dlawa[7]... — выдыхает Спок.

На мгновение Джим задумывается, не проверяет ли его Спок на знание вулканского, включая древнюю его версию. Джим и его знает, он точно знает, что сказал Спок, и не может в это поверить. Не может поверить, что такое слово может быть адресовано ему. Этот термин не просто так вышел из употребления после Реформации… И затем Спок делает то, чего Джим меньше всего ожидает: он обхватывает лицо Джима ладонями и соединяет их губы в человеческом поцелуе…

Они никогда не говорят об этом. В этом нет необходимости. Они любят друг друга, и это все, что в конечном счете имеет значение.

*— Как ты думаешь, я буду помнить… все это? В смысле, когда я наконец очнусь?*

Этот вопрос застает Спока врасплох как раз в тот момент, когда он входит в отдельную палату медицинского центра, где в коме лежит Джеймс Т. Кирк. За те две недели, что Джим существует в его голове, Спок сумел привыкнуть не только к тому, что он там теперь не один, но и к тому, что Джим может прокомментировать все что угодно и в любой момент. Кроме того, после их небольшого «разговора по душам», когда обоим наконец-то удалось преодолеть нервозность с неуверенностью и выложить все свои карты на стол, они больше ничего не скрывали друг от друга. Джим готов позволить Споку увидеть свою неуверенность, весь тот груз, который он несет на себе из-за хренового прошлого, и того, как оно продолжает влиять на него: все то, что большинство людей думают, что знают о Джеймсе Т. Кирке — ложь… Спок, в свою очередь, позволил Джиму увидеть и его самого, все, что он чувствует, даже если он давно привык скрывать это, увидеть, что его спокойствие помогает не только ему, но и всем вокруг (иначе гораздо большему количеству людей пришлось бы прочувствовать на себе нервный захват, несомненно, они оказались бы глупцами, но Джиму бы это понравилось… он также знает, что это было бы нехорошо с политической точки зрения, так что для всех будет лучше, если Спок будет контролировать себя; по крайней мере, он научился впускать Джима в свою жизнь).

Они даже поговорили о Тарсусе, прямо и открыто. До всего этого Джим был уверен, что не сможет это обсуждать. Разговор между ними произошел после одного из дневного разбора полетов; что-то произнесенное во время него запустило в мозгу Джима цепную реакцию, вызвав в воспоминаниях самые мрачные дни его жизни. И Спок был рядом, чтобы вытащить его из них, выслушать эту ужасную историю и утешить его, когда Джим закончил рассказывать. Кодос был выродком. Считал, что он бог в своей маленькой общине, а поскольку многим и так хорошо жилось, они не понимали, каким монстром он был, пока не разразился голод... а потом стало уже слишком поздно. Джим никогда не сможет забыть крики, кровь, запах мертвых тел… именно из-за этого он и по сей день не выносит запаха готовящегося мяса.

Кроме того, их разговор той ночью — откровение о способе выбора Кодосом, кому жить, а кому умереть, о его вере в евгенику, — заставляет Спока осознать, насколько близко все это перекликается с ситуацией с Ханом. Особенно потому, что сам Джим… попал не в тот список. Он должен был быть в списке выживших, потому что был гением, и как ученый Кодос хотел спасти все самые яркие умы; и все же кто-то добавил его имя в список приговоренных к казни из-за его бесконечного числа аллергий (больные и пожилые попали первыми в этот черный список). Единственной причиной, по которой Джим выжил в этой бойне, — это его гениальность и любовь женщины, его тети Стейси, отдавшей свою жизнь, чтобы дать ему шанс выжить.

Такая связь, как у них, означает, что когда они оба готовы открыть свои души и сердца (на самом деле они абсолютно и безумно влюблены друг в друга, «пока последняя звезда не упадет с неба»), сомнений больше не остается. Они чувствуют любовь друг друга, да и сама их связь основана на проявлении этой любви. И хотя их страхи и сомнения не совсем неуместны, их можно преодолеть: теперь Спок знает, что Джиму все равно, если он не будет проявлять свою привязанность на публике (по крайней мере, не так, как принято у людей; Спок этого еще не знает, но ему понравится обмениваться быстрыми вулканскими поцелуями при каждой возможности); Спок также понимает, что даже если Джим никогда не скажет «я люблю тебя», потому как ненавидит их (это последнее слова, которые перед смертью отец сказал Вайноне и только родившемуся ему; это так же последние слова Сэма Джиму перед тем, как тот сбежал и не вернулся; это то, что сказала ему тетя, а потом их с дядей убили на Тарсусе IV; и, в конце концов, эти слова произнесла Вайнона до того, как решила остаться в своем выдуманном мире и никогда оттуда не возвращаться. Иными словами, все, кто говорил ему эти слова, оставляли его, поэтому они ему не нравятся). Он, на самом деле, любит его и выражает это различными, менее традиционными способами (от вулканских поцелуев и мысленных объятий до использования определенных слов и нежных выражений на множестве языков, особенно на высоковулканском).

*— Я не знаю,* — тихо признается Спок спустя, как ему кажется, целую вечность.

Спок ненавидит не знать, но в данном случае это особенно раздражает, поскольку он даже не задумался об этом. О том, что как только Джим вернется в свое тело, в свою жизнь, он, возможно, забудет о последних двух неделях. Все, о чем они говорили, чем делились, обо всем, что пережили… Они связаны, и ничто никогда этого не изменит, но как Спок объяснит это Джиму, если тот все забудет?

Они отдаленно слышат, как Боунс что-то бормочет себе под нос, берет кровь и в спешке покидает комнату.

*— Доктор беспокоится о тебе, т'хай'ла, — комментирует Спок. — Прошло две недели, а ты все еще не очнулся. Это беспокоит его как в личном, так и в профессиональном плане.*

*— Я знаю, знаю, — произносит Джим в разуме Спока. — Но, клянусь, я все перепробовал. То есть откуда мне вообще знать, что делать? Пока что одно лишь желание мало что дало. Ты дотрагивался до моей руки... А ведь мы даже не прикасались друг к другу, когда мы... когда все произошло!*

Джим чувствует, что Споку приходит в голову идея, и он мысленно называет это «моментом озарения».

*— Что, хочешь попробовать метод «Спящей красавицы»?* — нахально спрашивает Джим.

*— Мне неизвестно, какое отношение к нашей нынешней ситуации имеет история о члене королевской семьи, где мужчина навязывает себя спящей принцессе, которая, проснувшись, обнаруживает, что у нее начались схватки, т'хай'ла,* — заявляет Спок совершенно ровным тоном.

Если бы Джим не почувствовал искру веселья в уголке их общего мысленного пространства, он мог бы даже подумать, что его телсу понятия не имеет, о чем он говорит.

*— Я смотрел в детстве старый диснеевский фильм, т'хай'ла, — через несколько секунд признается Спок. — Это был любимый фильм моей матери.*

*— Оу... мой любимый — «Красавица и чудовище», — заявляет Джим. — И «Мулан». Она была крутой.*

*— Я отдавал предпочтение «Тарзану», — говорит Спок, и в его мысленном голосе слышатся нотки меланхолии и счастья при воспоминании о той, кто познакомил его с этими фильмами. — Это была крайне нелогичная история, но мне нравилось слушать, как мама поет песни.*

Конечно, он — дитя двух миров, и Джим был бы удивлен, если бы Спок, посмотрев этот фильм, не отождествил себя с главным героем; фоном он смутно услышал, как Аманда пела «Ты будешь в моем сердце»[8] совсем юному Споку.

*— Что касается нашей изначальной темы разговора, — наконец заявляет Спок. — Я не считаю, что метод «Спящей красавицы», как ты его называешь, пригодится в данном случае. Однако есть кое-что, что нам предстоит испробовать.*

Это привлекает внимание Джима.

*— Ты в моем сознании, т'хай'ла, — объясняет Спок. — А я телепат.*

Джим понимает, что собирается сделать его телсу буквально за мгновение до. Спок, который уже стоит у кровати с бесчувственным телом, поднимает руку и очень осторожно устраивает пальцы на точках слияния на его лице.

— Мой разум к твоему разуму… — шепчет Спок, в основном самому себе.

*— ...мои мысли к твоим мыслями,* — мысленно заканчивает Джим.

И затем… он исчезает.

Или нет, не исчезает. Если Спок сосредоточится, то может почувствовать связь, глубоко внутри (в своем разуме, в самой своей сути), и он знает, что именно она связывает его с т'хай'ла. Он задумывается, ощущает ли ее Джим в своем сознании…

До того как Спок успевает что-либо сделать или сказать, в комнату врывается доктор МакКой (должно быть, получил сигнал с мониторов слежения). Спок отступает, позволяя ему выполнять свою работу. Проходит почти час, но наконец Джим приходит в себя. Голубыми глазами он смотрит на мир, настоящий мир, впервые за несколько недель; он резко вдыхает, как будто впервые дышит самостоятельно. МакКой немедленно оказывается рядом.

— Не нужно этой мелодраматичности, — отрывисто произносит доктор, в конце концов, стараясь казаться беспечным, хотя Спок знает, что он беспокоился за своего друга. — Ты и умереть-то не успел. Скорее это последствия переливания крови. Ты две недели пролежал без сознания.

— Переливание крови? — хрипло спрашивает Джим, как будто понятия не имеет, что происходит.

— Ты получил сильную дозу радиации, — сообщает ему МакКой. — У нас не было выбора.

— Хан? — и он действительно спрашивает так, будто понятия не имеет.

— После его поимки я синтезировал сыворотку из его супер-крови, — конкретизирует доктор. — Скажи честно, нет желания кого-нибудь убить? Склонности к деспотизму?

— Не больше, чем обычно, — шутит Джим. — Как ты его поймал?

Спок замирает, всего на несколько секунд. До этого момента он и не осознавал, что доктор МакКой перевел разговор на него, пока его Дж… т'х… капитан не обращается к нему напрямую.

— Ты спас мне жизнь. — Джим улыбается, и Споку хочется верить, что это та же улыбка, что и прошлой ночью, та великолепная улыбка, предназначенная лишь для него... Но это не так.

— Мы с Ухурой тоже немного в этом поучаствовали, — вмешивается МакКой, воспользовавшись затянувшимся молчанием Спока.

— А вы спасли жизнь мне, капитан, и всему экипа… — наконец произносит Спок.

— Спок, послушай... спасибо, — перебивает его Джим.

— Пожалуйста, Джим. — Это все, что может сказать Спок, просто… что еще тут можно сказать? Что, если его Джим, его т'хай'ла забыл обо всем, что действительно важно?

Боунсу удается продержать Джима в больнице неделю, прежде чем тот окончательно сводит его с ума и доктор выписывает его. После этого Джиму приходится вытерпеть целую неделю того, что он называет «адские разборы полетов», хотя на самом деле все не так плохо, как он мог ожидать. Его экипаж проделал очень хорошую работу, и все, что ему нужно, — это быть последовательным, никому не противореча. Есть вещи, которые они держат в секрете по очевидным и не очень причинам: только адмиралы самого высокого ранга знают правду о Хане (и его команде), большая часть Звездного флота и Федерации все еще знают того как Джона Харрисона, бывшего офицера Звездного флота, который сошел с ума и пытался уничтожить Звездный флот.

Официально Джим «чуть не умер», предположительно, из-за неисправности защитного костюма. Также, по официальной версии, его поместили в криокамеру, чтобы держать ситуацию под контролем, и МакКой смог его вылечить. Любые возможные несоответствия легко отметаются под видом искаженных новостей и слухов; и никто ни словом не обмолвился о каких-либо сыворотках или «экспериментальных методах лечения» любого рода.

Кроме того, поскольку Джим всегда старался быть открытым со своей командой, он дал указание Нийоте транслировать речь Маркуса на все палубы, все на «Энтерпрайз» знают об адмирале Маркусе и «Возмездии». Некоторым адмиралам это не очень нравится, особенно более консервативным, таким как Комак и Лью. Если бы это зависело от них, они бы предпочли держать действия Маркуса в секрете от всех, как за пределами, так и внутри Звездного флота. Поскольку поезд уже ушел, Джим соглашается на некоторое время стать «лицом» Адмиралтейства и подтвердить историю, которую в итоге придумал адмирал Барнетт: объявить Маркуса изгоем, который после потери множества подчиненных, и даже своей жены во время задания в глубинах нейтральной зоны годами ранее, пришел к убеждению, что единственный способ предотвратить события, подобные случившимся или трагедии с «Кельвином», — это действовать первым, нанести «упреждающий удар», как некоторые это назвали бы. Но Звездный флот таким не занимается. По словам покойного адмирала Пайка, они представляют собой «миротворческую и гуманитарную армаду».

Джим терпеть не может выступать лицом Звездного флота, но он сделает это, если понадобится, потому что последнее, что ему (им) нужно, — это чтобы кто-то не тот, кто нужно, обратил слишком пристальное внимание на некоторые вещи. И дело даже не только в его собственной «почти» смерти. Речь идет обо всех не совсем разрешенных экспериментах и модификациях Скотти (и его постоянных попытках создать какой-нибудь вид алкогольных напитков); речь идет обо всех способах, которыми они со Скотти переделывали репликаторы, чтобы те выдавали еду хотя бы вполовину приличнее; речь идет обо всех женщинах-офицерах, которые носят леггинсы вместо колготок, если они не на базе или на другой планете, и, хотя это не совсем соответствует правилам, Джим никогда не запретит им, потому что понимает, что женская форма слишком коротка; речь идет о том, что все члены экипажа на его корабле общаются друг с другом, несмотря на то, что «неуставные отношения» не поощряются — если только это не настоящий брак, — поскольку считается, что это влияет на эффективность работы (и Джим может только удивляться, как кто-то может узнать кого-то настолько хорошо, чтобы решиться на брак, если предполагается, что свидания запрещены, это же просто смешно!). В общем, на его корабле происходит немало такого, к чему он предпочел бы, чтобы никто не присматривался слишком пристально, ради всеобщего блага, а не только своего собственного. Адмирал Пайк знал большую часть, главным образом потому, что Джим никогда не умел что-либо скрывать от этого человека, особенно когда они были в хороших отношениях и разговаривали друг с другом. Он всегда говорил Джиму, что до тех пор, пока они будут поддерживать надлежащий общественный имидж (особенно в том, что касается униформы и выполнения своей работы всеми членами экипажа), у них не будет проблем.

На все это уходит почти две недели, но в конце концов Джиму удается выкроить немного времени для себя. И он точно знает, что с ним делать. Он также знает, что это, вероятно, будет нелегко, поэтому составляет подробный план. Начиная с того, что покупает какао, сахар, сливки и молоко, смешивая все это в своей крошечной квартирке, предоставленной Звездным флотом. В эту смесь он добавляет остатки из бутылки очень хорошего виски. Они с Крисом пили из нее вместе за день до того, как «Энтерпрайз» отправилась в свой первый официальный полет. Этот виски был последним, что они распили вместе (тот раз в баре, когда Крис нашел его после заварушки на Нибиру, не в счет); и хотя с тех пор Джим выпивал несколько раз, этот особенный напиток он до сих пор не трогал. Затем, когда все хорошо перемешается и охладится, он переливает смесь обратно в бутылку и закупоривает ее.

С бутылкой в рюкзаке он направляется в свой любимый итальянский ресторан, куда он позвонил заранее, и где его уже ждет заказ. Джим благодарит, расплачивается (оставляя щедрые чаевые, он в хорошем настроении!) и отправляется дальше, доверившись интуиции в выборе направления.

Спок сидит на диване и читает настоящую книгу. Это часть коллекции его матери, большинству экземпляров уже несколько столетий. У него есть книга с собранием романов о Шерлоке Холмсе, написанных Артуром Конан Дойлем в конце 19-го — начале 20-го века; есть книга с произведениями Толкиена и антология одной из любимых писательниц его матери — Джейн Остин. Та, что сейчас у него в руках, это сборник старых сказок или, точнее, их менее известные варианты: например, в этой версии «Белоснежки» «злую мачеху» заставляют танцевать в раскаленных башмаках во время свадьбы принцессы; или в другой — волк из «Красной Шапочки» оказывается отцом главной героини; в то время как в «Красавице и чудовище» у Белль две сестры, есть волшебное кольцо, но нет Гастона, зато много недоразумений, ревности и, конечно же, любовь в конце. Он задумывается, понимает ли Джим, насколько по-настоящему романтична эта история... учитывая, что какая-то его часть всегда будет утверждать, что не верит в любовь и все такое.

Звонок в дверь застает его врасплох. Особенно когда он ее открывает и обнаруживает на пороге никого иного, как Джима с парой пакетов в руках. Достаточно того, что ему с трудом удается скрыть удивление; он совершенно уверен, что никогда не говорил своему капитану, где он живет. С другой стороны, Джим, вероятно, может легко найти эту информацию, просто открыв файл с досье…

— Нет, я не искал твой адрес в досье, — беспечно произносит Джим. — Честно говоря, мне это и в голову не пришло… — фыркает он и пожимает плечами. — Ты пригласишь меня внутрь, мистер Спок? Полагаю, этот разговор ты предпочел бы провести наедине.

— Я остаюсь в неведении, какого рода разговор, по вашему мнению, нам нужен, а... капитан, — заявляет Спок, тут же отступая в сторону, впуская Джима.

— Правда? — беззаботно спрашивает Джим, целенаправленно протягивая два пальца и проводя ими по руке Спока до самого запястья. — Мне показалось, это будет вполне логично.

Спок открывает рот, собираясь что-то сказать, но, когда Джим прикасается к нему, тут же закрывает, ощущая сильную волну вожделения, страсти, отчаяния, любви и надежды. Все это пронзает его насквозь. Ему требуется несколько секунд, чтобы прийти в себя и последовать за Джимом в квартиру, где тот ставит пакеты на обеденный стол и медленно разгружает их.

— Я принес итальянскую кухню, — объявляет он. Спок вновь открывает рот, но Джим перебивает, не давая вставить и слово. — Я знаю, ты ее не очень любишь, но пиццы нет, так что руками мы есть не будем. Тут у нас вегетарианская лазанья, палочки моцареллы, жареные цукини и чесночный хлеб, — он открывает рюкзак. — А вот и бутылка шоколадного ликера, приготовленного по моему собственному рецепту: из смеси очень хорошего шоколада и лучшего виски. Потому что мы оба заслуживаем того, чтобы хотя бы немного опьянеть, а это лучший способ.

— Капитан, я... — Спок не знает, что сказать или сделать. Действия Джима, его слова, само его присутствие не имеют никакого смысла.

— Полагаю, мы не на дежурстве, Спок, ты вполне можешь звать меня по имени.

— Джим.

— Или любое другое слово, которое тебе нравится, т'хай'ла...

Спок перестает дышать.

— Знаешь, это почти смешно, — продолжает Джим. — Эта... штука в голове, как бы ты ее ни описывал. Думаю, я всегда осознавал ее, в той или иной степени, с самого начала. Я просто не знал, что это такое. Знал, что это важно. Красиво, тепло... правильно. И были времена с особенно тяжелыми днями, когда простая концентрация на этом золотом свечении помогала их пережить, — он улыбается мягкой, великолепной, идеальной улыбкой. — Я дорожил этой связью еще до того, как понял, что она значит. Для меня, для тебя, для нас… а теперь...

Он замолкает, когда понимает, что Спок так ничего и не сказал, полувулканец просто стоит и смотрит на Джима, как будто не может до конца поверить, что тот здесь.

— Я помню, — заявляет Джим. — Я... я знаю, что твой разум, наверное, блуждал в ужасных местах, когда я проснулся и… Тебе когда-нибудь снился сон, такой красивый, такой удивительный, такой совершенный, что, когда просыпаешься, то не можешь понять, где именно ты находишься, что реально, а что нет? А в моем случае, все произошедшее было, безусловно, сном, но в то же время и абсолютно реально… — он слабо и беспомощно улыбается. — Уверяю, мне не требовалось столько времени, чтобы прийти в себя. Однако ты меня больше не навещал, а когда я, наконец, уговорил Боунса меня отпустить, Адмиралтейство настояло на проведение «адских разборов полетов»… и это не тот разговор, который мы могли бы вести по комму или в штаб-квартире Звездного флота. Так что я ждал, и сейчас… Я здесь, ашаям, и я помню...

Кажется, именно этого и ждал Спок, потому что через несколько секунд он пересекает комнату, обнимает лицо Джима ладонями, а затем их губы соединяются в человеческом поцелуе.

*— K'hat'n'dlawa…* — слово пришло к Джиму по связи, вновь яркой и открытой.

*— Taluk nash-veh k'dular, ashayam…* — отвечает Джим так же, как и в тот день, в их общем мысленном пространстве.

В конце концов потребность дышать становится приоритетной и им приходится прервать поцелуй. Но даже так они еще несколько секунд тесно прижимаются друг к другу, как будто заново знакомятся. Последние две недели Спок полагал, что Джим не помнит об их связи, а тот, прежде чем отправиться за своим телсу, сначала удостоверился, что все в безопасности, что ни Адмиралтейство, ни кто-либо другой не сможет ничего испоганить. У них есть все для романтического ужина и пары стаканов выпивки, а потом… что ж, вечер только начинается.

И тут Джиму приходит в голову идея, он отступает назад. Споку это не нравится, но прежде чем он успевает выразить свое несогласие, видит, как его партнер скрещивает руки в запястьях, повернув к нему открытые ладони. Это… Споку ничего не остается, кроме как повторить жест, делая шаг вперед, позволяя их ладоням соединиться. Позволяя их рукам и душам (их катре) обняться.

Слова отдаются эхом в глубине их сознания. Они не знают, кто именно их произносит, но вскоре оба говорят в унисон:

*Мы расстались, не расставаясь, никогда и вечно друг друга касаясь.*

И тогда все становится абсолютно идеально…

Примечания переводчика:

1 — Неизмеримая потеря (название, данное разрушению Вулкана Нероном)

2 — Я скорблю вместе с тобой

3 — связанный

4 — любовь

5 — я дорожу тобой

6 — любимый

7 — самое сильное эмоциональное значение, поскольку оно означает «половина моего сердца и души»; возлюбленный; любовь всей моей жизни. Используется для семейных пар

8 — песня английского барабанщика и певца Фила Коллинза из анимационного фильма Disney «Тарзан», выпущенного в 1999 году