Work Text:
Бурах стоит в тени у двери, не подходя близко. Одним своим присутствием он моментально портит слежавшуюся атмосферу страха и безнадеги, как будто до инквизиции ему нет дела. Больших талантов человек.
Словами он портит все остальное. Перебросившись парой с Юлией и девушкой… Вероникой, Вороникой, неважно — самые едкие он приберегает под конец. И пока Даниил не может понять, это такое злорадство или снисходительность — разворачивается и выходит, неловко задев косяк плечом.
Движение непривычное. Подозрительное. Даниил неприятно резко трезвеет, прощается и выходит следом.
Так и есть.
Обычно Бурах бы уже виднелся в конце квартала, здоровенный и быстрый как конь на марше, сейчас он стоит у ближайшего фонарного столба, опираясь о бедро, и тяжело дышит. Звук привычный. Даниил слышит его каждый день в госпитале, на улицах, в кошмарном сне.
— Шёл бы ты, ойнон. В смысле, подальше от меня, раз без маски.
Вопреки его рекомендациям, Даниил немедленно подходит ближе.
— А вы бы ко мне. Уже пациентом. Давно это?
— Неважно. И не лягу, мне ещё кое-куда надо.
— Антибиотиков возьмите хотя бы, — устало говорит Даниил, понимая, что никакой анамнез, конечно, собрать ему сейчас не дадут. Не говоря уже о лечении. Да он и немногое может предложить.
— Иммуники оставь себе, а за это спасибо, не откажусь.
Бурах осторожно выбирает из пригоршни лекарств на его ладони маленький пузырёк с двумя сиротливыми таблетками неомицина, кивает на прощание. И срывается с места — только мелькает спина в пятнах света от фонарей.
Даниил секунду мрачно смотрит ему вслед, прежде чем устремиться в другую сторону.
Найти порошочек, найти Бураха, поместить первое во второе. Понятный, выполнимый план.
Закончив с тезисами для инквизитора, в полшестого утра Даниил Данковский, бакалавр медицины, роется в мусорке в поисках булавок и пружинок.
Позицию свою он не улучшит уже никак — доказательств нет, лекарств нет, в воспаленнном от недосыпа мозгу стрекочут сверчки при любых попытках выжать из него ещё хотя бы один разумный довод. Разносчика заразы он найти не может. Зато может найти пуговицу.
И ребёнка, который отдаст за неё порошочек.
Первое, что он узнает, добравшись до собора — панацея существует, и у них снова есть надежда.
На складах какой-то мальчишка поднят со смертного одра, в свидетелях вся их мокроносая братия. И конечно, с восходом об этом знает весь город.
Бураха видели засветло выходящим из собора — Инквизитор приняла его без очереди — и после этого не видел никто, в госпиталь он не являлся. Очень бы хотелось задать ему несколько вопросов.
Выходя в свою очередь с допроса, Даниил выжат как лимон в остывшем чае. Он чувствует облегчение — и лёгкую злость, что усилия пропали втуне, ему бы пригодились эти два часа сна, вместо того проведённые в помойке. Если бы он знал заранее.
Облегчение и злость, и он держится только на них, как щепка, плывущая по затопленному чёрной водой котловану на месте Танатики.
Он прикладывает усилие, чтобы не смотреть вглубь.
На обратном пути из госпиталя ему везёт. Неравнодушные прохожие поймали беспризорника, который пытался обворовать аптеку на площади Мост, и ведут навстречу, а тот вырывается и чуть не падает прямо под ноги.
Где-то он уже его видел. В обществе Бураха.
— А ну отпустите, — требует Даниил, заступая им дорогу. — Он мог быть в контакте с больными, мне надо его осмотреть.
В другом районе было бы рискованно ввязываться в спор, когда поблизости не маячит ни одного патрульного, но добрые горожане лишь негромко возмущаются и расходятся после того, как он берет жертву за плечо.
— Ну спасибочки, — говорит сорванец без тени благодарности.
— Зачем тебе антибиотики? Ты все равно не знаешь, как их надо принимать.
— Так я тебе и сказал. Ты, доктор, только на кладбище отправлять людей наловчился.
— Не как Бурах. Да?
Мальчишка отворачивается и чуть не плачет, и укол злости сменяет холодное скользкое осознание.
Какая глупость. Ну конечно, он не стал бы тратить панацею на себя.
— Веди, — говорит Даниил, мысленно пересчитывая остатки лекарств в саквояже. — У меня есть. Как там тебя?
Спичка ведёт его мимо Омута, на окраину города.
— Я короткую дорогу покажу. То есть не очень короткую, но без песчанки, только там сыро немножко, — тараторит он, забегая вперёд и возвращаясь. Даниил следует за ним широким шагом — он не может позволить себе бежать, всерьёз подозревая, что это зрелище может спровоцировать панику в пока здоровом районе.
Когда они спускаются по каменистому, поросшему жухлой травой склону и окна домов пропадают из вида, бежать ему все равно приходится.
Даниил осторожно спускается по ржавой лестнице, отмечает взглядом умывальник с почти целым куском мыла и стол в соседней комнате, явно оборудованный для примитивных операций. В сложных перегонных аппаратах у стены что-то тихонько шипит. Спичка отдергивает перед ним занавеску в жилую каморку, где стоят письменный стол и грубые козлы для сна.
— Как давно он здесь? — спрашивает Даниил, наклоняясь над неподвижным телом.
Тикают часы. Таймер. Он болен уже не меньше шестнадцати часов, скорее всего дольше. На этой стадии большинство заражённых либо мечется в бреду и неумолчно стонет, либо уже затихает в агонии — симптомы разные, но временные рамки схожи, статистика Даниила подползает к третьей тысяче.
Бурах лежит молча, стиснув челюсти и отвернувшись к стене, мышцы напряжены, висок усыпал бисерный пот. На подушке рядом лежит высохшая тряпка. Его даже не нужно трогать, чтобы диагностировать лихорадку, но Даниил все равно снимает перчатки, жалея, что латексные закончились, и приступает к осмотру. Симптомы приходится отмечать в уме — в блокнот можно будет внести потом, вымыв руки.
Сильный жар. Скорее всего, миалгия — от прикосновения Бурах вздрагивает и поворачивает голову, молча находит его взглядом.
Глаза мутные, с мелкой сеткой кровеносных сосудов на склере. В ответ на вопросы тихо, сипло кашляет, однако хрипов в лёгких пока нет — не найдя, как его раздеть, и приложив стетоскоп прямо к зелёному брезенту, Даниил слышит только упорную работу сердца. Неясно, узнает его Бурах или нет, но послушно глотает таблетки, коснувшись ладони шершавым языком. Даниил дает ему допить и лечь обратно.
— Это тебе, — говорит он Спичке, вкладывая в ладонь две потертые коробки. — Иммуники, каждая должна действовать четыре часа, но лучше считай, что три. Холодный компресс — это правильно, продолжай. Если я через четыре часа не вернусь, дай антибиотик, но только если он сможет пить сам. Всё понял?
— Не дурак, — мрачно кивает Спичка. Поднимаясь по лестнице, Даниил слышит, как он со звоном наливает воды в жестяной таз.
Выйдя в тёплый и солнечный осенний вечер, мысленно он продолжает осматривать спартанское логово Бураха и его пораженное болезнью тело.
Он должен выдержать, он здоровый молодой мужчина… молодой организм, поправляет себя Даниил, но лучше абсолютно не становится.
Это неуместно. Непрофессионально. Непорядочно, в конце концов. Он делает это потому, что город не может позволить себе потерять сейчас одного врача. Он не смог спасти лабораторию, но сможет спасти хоть кого-то. Он долго и тщательно оттирал ладони бруском грубого жёлтого мыла, и все равно на коже горит едва заметный след, оставленный сухими губами.
Крики вырывают его из раздумья. Со стороны кладбища навстречу бегут люди, а значит, он опять должен был следить за всем лично. Вместо этого он искал пуговицу, и если пожалеет на секунду, то наконец утонет.
— Сжечь. Всё сжечь, — бросает Даниил, теряя терпение. Лицо патрульного скрывает всплывшее в глазах пятно, а это уже совсем нехорошо. Барабан пуст, так что убедительность револьвера как аргумента зависит исключительно от того, насколько чётко целиться им в чужую голову.
Он чужак. Город отторгает его, как инородное тело. Горсть пуговиц бессмысленно бренчит на дне кармана.
Он понимает, что внимание тоже упало, когда неосторожно проходит под натянутыми поперёк улицы проводами и слышит влажный шлепок по обшлагу плаща. Над головой раздаётся издевательское карканье.
— Это к удаче, — зло усмехается Даниил и стряхивает кляксу резким движением рукава. Он не суеверен, но сейчас готов на любые уловки в изначально нечестной игре.
— А я знаю, что ты ищешь, дядя бакалавр. Давай я тебе подыграю.
Юноша лет шести в картузе, слишком большом и сползающем на одно ухо, стоит за спиной. Даниил делает мысленную заметку, что сейчас его может застать врасплох даже ребенок, и присаживается рядом, игнорируя щелчок в колене.
— Я весь внимание.
— Я тебе подскажу, где его взять, — доверительно шепчет мальчишка, подставив к губам чумазую ладонь. От него пахнет соленой рыбой и почему-то металлом, будто он только что воровал с заводов гайки и шестерни. — Что ты мне за это дашь?
Даниил молча выворачивает карман и раскрывает перед ним ладонь с россыпью собранных сокровищ — стеклянные шарики, рыболовные крючки, пружинки и прочий сверкающий мусор, за который городские дети обычно готовы продать что угодно. Юноша со скукой ковыряет в носу и отворачивается.
Время на исходе.
Даниил медленно вдыхает и выдыхает, давя тлеющий окурок надежды, и достает часы в попытке понять, сколько еще может себе позволить. Не чета тем, которые носят местные работяги — серебряные, с гравировкой на крышке, — он щурится на расплывшиеся стрелки и не сразу замечает вспыхнувший жадностью детский взгляд.
Уже давно стемнело, когда Даниил с трудом взбирается назад по крутой и скользкой каменной лесенке за самым краем мыса. Его мелко трясёт. В кармане в крошечной бумажной коробке лежит чудо.
В крови плывёт смесь кофе, местной травяной настойки и усталости. Без часов он не может отследить, сколько прошло с последнего удара колокола, и бежит “короткой дорогой” сквозь высокую траву.
Бурах лежит навзничь. У него растрескались серые губы и ввалились глаза. Спичка сидит на полу рядом, баюкая таз с водой для компресса, и даже не встаёт навстречу.
— Это ж отрава, — вздыхает он. Даниил ставит цветной коробок на стол и снимает перчатки.
— Знаю. Другой пока нет.
Он смачивает жаркий ссохшийся рот несколькими каплями воды, осторожно высыпает порошок под язык и отсчитывает секунды.
Чудо происходит.
Бурах ещё немного лежит неподвижно, потом вздрагивает, кашляет и корчится, перекатившись набок — эта дрянь жжется как едкий натр, Даниил помнит слишком хорошо горький химический вкус и как долго болит потом печень. Он достаёт из саквояжа бутылку молока и пережидает приступ дрожи, прежде чем сунуть её Бураху в руки.
Чёрное пятно с жирным радужным краем расползается в поле зрения, обещая скорое начало мигрени.
— Спасибо… эрдем, — говорит пятно голосом Бураха, хриплым и тяжёлым. Тон у него странный, Даниил жалеет, что не видит его лица.
— Не за что. Если вы тут дальше справитесь вдвоем, разрешите откланяться.
Он поднимается на ноги и с запозданием понимает, что совершил ошибку, когда слишком долго щурится на циферблат часов, луной колышущийся на воде. Широкая рука, все ещё горячая с лихорадки, возвращает его в вертикальное положение.
— Дай воды, Спичка? Не мне — ему.
Хорошо, Бурах определённо в порядке, судя по тому, как он бережно и неумолимо сажает Даниила на стул.
— Эрдем. Куда ты такой пойдёшь. Окажи мне ответную любезность, ложись здесь… если, конечно, не побрезгуешь.
Даниил хочет отказаться, но понимает, что не в состоянии спорить. Хотя бы потому, что не доберётся сейчас до Омута, не видя дороги. Он на ногах уже больше сорока часов и такими темпами рискует их протянуть, а работы все ещё слишком много.
— Благодарю, — отвечает он, сдаваясь. — Только недолго — к семи я должен быть в управе.
— Санитар Бурах смену принял, — мрачно шутит Бурах. Смеяться нет сил, и Даниил некультурно фыркает.
Он скидывает плащ, аккуратно повесив его на спинку стула, ложится на жёсткий, пахнущий пылью, потом и сушеной травой топчан и проваливается в глухую черную воду. И уже не чувствует, как плащ тяжело укрывает его сверху.