Work Text:
Государственные службы никогда не спят, не отдыхают и не закрывают глаз. Какой бы ни был сегодня день, Инквизиция начеку круглосуточно, шестеренки тайного механизма вертятся исправно, единственной причиной не явиться с утра может быть смерть, подтвержденная справкой с печатью. Все сотрудники обязаны быть – как основной штат, так и выполняющие временные поручения подчиняются одним и тем же правилам.
У Юлии Люричевой никакой справки не было, поэтому до восхода солнца она выходила из дома, чтобы с первым лучом солнца успеть пересечься с Аглаей Лилич на перекрестке. На том самом, что в паре кварталов от площади – она каждый день следовала одному и тому же кратчайшему маршруту. Там они непременно обменивались улыбками, милыми и теплыми; краткое рукопожатие в знак приветствия хотелось растянуть на весь день, идти дальше, взявшись за руки, и ничего не было бы важно… Но приходилось расстаться, и, оглянувшись напоследок, идти по параллельным улицам, чтобы не быть замеченными вместе лишний раз.
День в конце декабря тянулся долго. Бумаги на рабочем столе летали из стопки в стопку, бесконечные столбики чисел искали свои места в таблицах, графики оставались в пределах погрешности. Иногда документы приходилось носить из корпуса в корпус – и гулкие коридоры были безжизненны и бесчувственны, глотали каждого входящего, отправляли по строго индивидуальному маршруту, не оставляли ни шанса на нечаянную встречу. Даже пусть не обеденный перерыв вместе, пусть не долгий разговор, пусть хоть перекинуться парой слов! Но нельзя было даже дойти до другого корпуса, потерять пять минут не на своем рабочем месте, не отстав от собственного расписания. Приходилось возвращаться в свой кабинет, чтобы лишний раз не смотреть на чужие металлически-серые, одинаково холодные лица за бронёй инквизиторской формы. Чернильные пятнышки одно за одним нечаянно оставались на пальцах, но расчеты и итоги были написаны безукоризненно аккуратно. Здесь невозможно было позволить себе ни малейшей оплошности, нельзя было поспешить, и приходилось оставаться допоздна.
Наконец самое важное было завершено, вычисления сведены к простым равенствам, заполнены все отчёты. Можно было выдохнуть, насколько это вообще возможно в таком месте, и практически спокойно пойти домой. Юлия вышла на улицу и закурила по привычке. Огонёк мерцал маленькой звёздочкой, в голове оставалась тоскливая пустота, и это временное затишье не могло не быть облегчением.
Вдруг на плечо легла рука Аглаи.
— С Рождеством, милая моя.
— И тебя, моя дорогая.
Юле показалось, что её щёки порозовели, и вовсе не от холода.
Девушки шли вниз по улице дальше и дальше, то и дело поглядывая друг на друга. Только скрывшись в тени домов у утреннего перекрестка, они решились взяться за руки.
— Ты... ты же домой сейчас, да? - чуть смущаясь, спросила Юля.
Аглая кивнула – кажется, чересчур поспешно, и сжала ладонь Юли в руке.
Юле подумалось, что Аглая очень уж не хочет расставаться с ней даже на мгновение. Это показалось даже удивительным, ведь всегда сдержанная Аглая редко давала чувствам взять верх и цепляться за противоречивые знаки. Но, впрочем, с кем не бывает, упускать такую возможность было бы глупо, и она продолжила, наивно и чуть запинаясь:
— А может… пока нам по пути, пойдем через площадь?
— Не знала, что ты так любишь эти рождественские гуляния.
“Раскусила”, пронеслось в голове.
— Ладно тебе, пойдём.
И Аглая слегка улыбнулась ей.
Гуляния начинались днем и шли до самого вечера. Впрочем, время неумолимо летело к ночи, в этот час все уже обыкновенно были дома, со своими близкими. Грелись у камина, смотрели из окна на праздничные огни, шептали друг другу самое важное, самое сокровенное… Мечты о чем-то таком уютном и нежном захватывали Юлю, она и не заметила, как они обе дошли до площади.
И всё-таки было уже слишком поздно. Ярмарка подошла к концу. Пустые шатры смотрелись нелепо. Ткань трепетала на ветру, обнажала каркас, и еловые веточки сверху смотрелись совсем уж странно. В снежную кашицу были втоптаны размокшие мелкие кружочки из папиросной бумаги. Ещё недавно конфетти под детский смех вылетали из хлопушек, но сейчас вместо радости они вызывали грустную усмешку. Только рождественская ель еще стояла посреди площади, разноцветная и нарядная. Да ещё парочка продавцов собирали свой товар, то и дело косо поглядывая на девушек — купят-не купят?
Юля решительно подошла к ним и протянула пару монет в обмен на кулёк конфет в разноцветных обертках. Может, это и по-детски. Пусть. Разве одну ночь в году нельзя сбросить с себя ответственность напополам с бесконечными бумагами? Завтра всё повторится, но сейчас.. Всем можно, значит и ей... и им с Аглаей особенно нужно!
Юля робко протянула Аглае кулёк – мол, угощайся! это для нас обеих!
—Только глупые дети верят, что во всей этой мишуре — волшебство. А я была умным ребёнком.
В глазах Аглаи мелькнула грустная искра — то ли сожаления, то ли сочувствия.
— Ну и что? Конечно, чудес не бывает, но всё равно…
Вдруг под подошвой что-то тоскливо хрустнуло. Кажется, осколок елочной игрушки – наверняка кто-то выронил ее в суете и толкотне. Зеркальный шарик разлетелся на осколки, разбившись об заледенелую плитку. Наверное, днем и не обратили на это внимание. Может, пошутили, что это на счастье? Что это еще один повод загадать желание?
Разглядывать его не хотелось. Мелочь, конечно, но почему-то осколок под ногами кольнул прямо в грудь.
— Всё равно я…
И вдруг тихим, осторожным шёпотом – “люблю”.
Юля положила Аглае голову на плечо. “Всё равно с тобой. Пусть хоть что”, хотелось сказать ей. “Прошу тебя, не отпускай”, прочитала Аглая.
И обняла её, прижала к себе крепче.
Руки в перчатках вжались в суровую ткань пальто. Всем телом хотелось податься еще ближе, ближе, чем вплотную. Хотелось сказать, что время остановилось — но оно неумолимо летело с каждой падающей снежинкой, с мельчайшим движением, с каждым сбившимся выдохом. Морозный воздух врезался в легкие. Вдруг захотелось согреться за кухонным столом с обжигающе горячим чаем, когда тусклый свет лампочки пускает по стенам причудливые тени, всё приобретают особую загадочность. Да, непременно вдвоем, только Аглаю мечталось видеть рядом — без нее одинокими ночами темнота охватывает комнату, от дальних углов тянется дымом в уголки души, и зовет долго-долго стоять на балконе, едва ли накинув на плечи тонкий плед.
Целую вечность спустя часы пробили час ночи, и Аглая быстро, незаметно для окружающих поцеловала Юлию в шею перед тем, как разжать объятия.
Юля смутилась, мысли вдруг совершенно спутались. На секунду показалось, что от Аглаи пахнет ирисками. В разноцветных обертках, как в детстве.
Вдруг Аглая развернула её к себе лицом и произнесла пугающе серьёзным и тихим тоном:
— Мне надо уехать. Опять. Сегодня днём мне направили распоряжение срочного порядка. Я делала всё, что могла, но они непреклонны.
— Когда?
Изображать равнодушие было бессмысленно, но Юле очень хотелось, чтобы голос не дрогнул так уж заметно.
Больше всего на свете ей не хотелось слышать ответ.
— Что, прямо сейчас?
Шутка получилась неудачной.
— Утром.
И утро наступает, неизбежно и неотвратимо. Тёмное низкое небо давит на грудь,
Аглая в строгом форменном пальто стоит на перроне, и лицо ее не выражает ни страха, ни даже смирения.
— Не люблю долгих прощаний.
Юля поднимает взгляд и прячет тревогу за улыбкой.
— Пора.
Аглая прижимает к себе Юлю. В короткие объятья так хочется вместить целую вечность. Пусть поезда, прохожие, часы и минуты проносятся вокруг, пусть меняется утро на день, на ночь, они вдвоем останутся точкой среди бесконечно стремящихся линий! — но нельзя, запрещено, невозможно!... и две фигуры отстраняются, чтобы лететь в разные стороны по собственным орбитам.
Аглая поднимает голову, и лицо ее вдруг напоминает непроницаемую маску. В глазах не отражается ни одной искры, выражение становится равнодушно-сосредоточенным, отчего становится жутко, и холод пробирается куда-то внутрь. Руки вытягиваются по швам, походка приобретает неестественную размеренность.
“Как у заводной куклы” – думает Юля. Она прекрасно понимает, что кукла не умеет оглядываться назад. Отучили, вынули лишнюю шестерню, закрутили винтики потуже — не вздохнуть лишний раз.
В груди волной поднимается дикое, глупое желание побежать вслед. В вагон заскочить не дадут, и что! Можно схватить за руку, сбежать вместе, неважно куда, хоть на север, в бескрайние степи! И жить там только вдвоем, так невыносимо счастливо, как здесь не могло быть никогда! Уйти от погони, скрыться, заметать следы первое время — Аглая не может такого не уметь, для инквизитора не бывает невозможных задач! Она может вообще всё, если…
Если захочет, так ведь?
Не так.
Если прикажут, другими словами — заставят.
Непременно заставят. Тяжесть этих слов давит на грудь.
И тотчас же приходит осознание. Очень ясно представляется, что заставить Власти могут не только Аглаю, но и других инквизиторов. И, как бы ни хотелось думать, что Аглая самая лучшая, эта организация полна и другими талантами. Им найти их двоих будет не так уж и сложно. Инквизиция признает их дезертирами, осудит за предательство, протащит через несколько допросов и накинет на шею петлю в тот же день.
Снег вдруг начинает падать крупными хлопьями, ветер дует в лицо, и отчего-то думается, что умереть вместе — судьба не сильно-то страшнее, чем жить, как сжатая пружина.
Поезд дает гудок, и трогается, стремительно набирая скорость.
Юля разворачивается и уходит, чтобы не царапать сердце о непроницаемую броню поезда. Ей очень хочется верить, что скоро поезд вернется, и Аглая устало сойдет на перрон. После залечит царапины над грудной клеткой, отстирает форму от дорожной пыли и едва заметных пятен крови на рукаве. В общем — снова ненадолго скинет невидимую петлю с шеи, и, если повезет, успеет забыться чутким и беспокойным сном. На следующий день привычно встанет непозволительно рано, зачитает отчет на слушании по делу, а поздно ночью снова встретит Юлю перед тем, как вернуться домой…
***
В Городе-На-Горхоне не станут праздновать Рождество. Не будет ни службы в Соборе, ни шумных празднеств, ни прочей не нужной этому городу мишуры. Хотя в правящих семьях дети, пожалуй, забудут на одну ночь разногласия и соберутся с родителями за одним столом на праздничный ужин. Да ещё “Разбитое сердце” встретит всех, кому нужен очередной повод залить осточертевшие будни твирином покрепче.
Юлю не будет тянуть в эту холодную ночь ни к тем, ни к другим. Если совсем честно, то общем-то, ни к кому, кроме Евы Ян.
И она придет, ведь знает, что ее двери открыты для всех, а для нее – особенно.
Вечер пролетит непринужденно и приятно. Столичное вино будет литься в бокалы, а беседа будет легко перетекать от одной темы к другой. Начнется всё, конечно, с незначительных разговоров о погоде и делах — тут ничего не происходит, весь маленький город как на ладони. Чем дальше, тем интереснее будут становиться диалоги, и вот уже Юля под восхищённым взглядом Евы расчертит попавшийся под руку лист бумаги одной ей понятными линиями. Ей захочется поверить, ведь удивительно стройно выходит всё в жизни! Так, и нечаянные встречи не случайны, и будущее, верить в него или нет, выйдет для каждого таким, каким ему на самом деле надо… Заворожённо Ева расскажет об Утопии, о том, каким может стать этот городок, если только ему позволить, что сейчас все в одном шаге от чего-то столь невероятного и прекрасного, чего даже словами описать невозможно. Что, впрочем, не мешает говорить, а главное, мечтать…
Уже ночью они обе выйдут на круглый балкон обсерватории на крыше. Ночь будет, как нарочно, такой ясной, что звезды рассыплются над головой, хоть бери горстями, хоть лей в бокалы вместо вина! Ева скинет чехол с вышитыми созвездиями зодиака со старого каинского телескопа – едва ли они и сами вспомнят, как он оказался здесь; впрочем, до этого ли им с их новой игрушкой? Если навести его на Многогранник, может, и станет что-то виднее; понять бы, что? Они однажды, помнится, пробовали, и Ева всё рассказывала о бесчисленно малых ребрах, светящихся цветами, для которых нет слов в языке; а сама Юля всё возилась с резкостью, но так и не нашла нужную; уж не устала ли сама Башня от столь пристальных взглядов, не испугалась ли опытного геометра? Но впрочем, будет не до воспоминаний, а будет такое небо, что стекляшка причудливой формы не затмит его.
Юля снова встанет на колени перед прибором, под нос бормоча что-то о погодных условиях, которые влияют на оптику механизма; быть может, даже открутит пару деталей, протрет линзы краешком пальто и снова встанет, слегка оперевшись на протянутую руку Евы. Начнется загадочное действо, слишком научно-прозаичное для мистерии и слишком чувственное для лекции; широты звездного неба переплетутся с мифами и легендами, пути небесных тел перекрестком лягут на пути тел вполне себе земных и бесконечно влюбленных; и, быть может, получится загадать на падающую звезду желание? Пролетающая комета поставит достойную точку; ей не нужны ни слова, ни истории. Можно будет просто стоять, держать друг друга за замерзшие руки и видеть ее даже без телескопа. Что это за предчувствие? Нечто новое и прекрасное, покажется Еве; нечто трагичное, вспомнит Юля старый трактат. Впрочем, явно что-то новое, и если на комету можно загадывать желание, то пусть она унесет с собой в далекий космос и передаст вселенским силам его… самое-самое заветное…
Замерзшие руки дадут о себе знать, рано или поздно они спустятся с балкона и пойдут греться чаем. Быть может, чай с твирью, заботливо собранной летом, согреет быстрее и придаст мистическому вечеру еще более магическую атмосферу? Снова польется беседа, но уже не о небесных телах, а о чем-то нежном и личном, том, что обычно остается за драпировкой бытовой скрытности, а сейчас, сейчас течет свободно и легко, впрочем, мастерски обходя некоторые островки в прошлом. Обе догадываются — уж очень конкретный силуэт тени прошлого вырисовывается за эту ночь — но не спрашивают, зачем сейчас тревожить старые раны? После, после. когда будет подходящее настроение, а сейчас беседа всё чаще неизбежно клонится к темам душевным, тянется легкими, нежными поцелуями от щёк до губ, до шеи, ключиц, и ниже… Осторожные прикосновения станут смелее, сердце забьется быстрее, быстрее!
Скоро встанет солнце, Юля глянет на часы и неизбежно спешно засобирается к себе. Ева задержит ее лишь на чашку кофе — обжигающего, утреннего, поспешного и молчаливого, и спросит позволения лишь проводить до Невода, мельком пожалев, что он не столь далеко, чтобы путь длился чуточку подольше. Юля снова вернется к себе, мельком бросая взгляд на перспективу съехаться на горизонте будущего. Закурит уже в комнате, чтобы не видеть, как Ева разворачивается и уходит к себе. И дым будет горьким, повиснет в комнате стеной — а мало ли стен в Горхонске?
Не меньше, чем в сердце между живым и запрятанным.
Предсказуемо потянет достать чернил и писчей бумаги с полки, расчертить лист тонкими строчками текста, написать до боли знакомый адрес на конверте — тот самый дом в Столице на углу улицы, если его не снесли ещё. Сургучная печать встанет на конверт, замком закрыв навсегда всё то, что то ли всерьез, то ли по привычке хотелось сказать.