Work Text:
Кафка останавливается в дверном проёме.
– Тебе лучше переждать здесь, пока я закончу дела, – замечает она бесцветным тоном – если что и можно в нём уловить, то не заботу, а легкую озадаченность. – Я слышала, будет дождь.
Она ещё мгновение задерживается на месте, медленно барабаня по косяку изящными пальцами, словно пытается решить задачку, но решает в итоге лишь, что она не стоит её внимания. Сценарий обречен на воплощение в жизнь, и канва событий не разрушится от того, что Блэйд будет бежать в какую бы то ни было сторону – в ярости за или в страхе от. Но почему бы, если исход всё равно один, не выбрать из всех вариантов самый безболезненный? Почему бы не перестать бередить и без того незаживающие раны, оставить кому-нибудь другому ворошить золу в поисках тлеющих углей? Чудак-человек, звонко отбивают её каблуки по камню.
Блэйд ждёт, пока силуэт Кафки не растворится за порогом. Она немало времени потратила на то, чтобы стабилизировать его состояние, но, к сожалению, единственное действенное лекарство от самого себя – смерть . Кровь в нём по-прежнему вскипает, обжигает вены изнутри, трещит раздираемая жгучей болью плоть, и скрипучий голос – острыми когтями по безобразным рубцам – настойчиво требует облегчения, которое приходит к нему лишь на короткий миг между холодным металлом, пронзающим истрёпанное сердце, и болью в груди от резко устремляющегося в лёгкие воздуха.
В горячке, пожирающей остатки разума, пальцы сами нащупывают единственную вещь, которая может подарить отрезвляющую прохладу, – драконий наруч. Прикосновение к нему, как спусковой механизм, влечёт его наружу, под шквал ледяных капель и дальше – в бездну Древнего моря, притаившуюся в холодном, отчужденном взгляде серо-зелёных глаз.
Искусственное солнце почти скрылось за горизонтом, уступив место бледной луне, и чем гуще становятся сумерки, тем явственнее и ближе Блэйд ощущает присутствие Дань Хэна. Он не торопится встретиться с ним, несмотря на поспешность, с которой выскочил на улицу, нет. Когда они сталкиваются лицом к лицу, Дань Хэн сбегает. Исчезает, оставляя после себя вкус крови на языке и новые шрамы на теле. Их мимолетные встречи сотканы из страха, отторжения и яростного забытья, которому оба поддаются, как единственному выходу из тупика. Оно приносит облегчение ненадолго – со звоном стали, кромсающей ребра, словно прутья тюремной решетки. Но с каждым разом всё больше, чем почувствовать облегчение, Блэйду хочется узнать кое-что.
Ему хочется понять, почему ему лжёт его собственная память. Как полотно, на которое случайно расплескали сосуд с яркой краской, она полнится обрывками воспоминаний, теплых настолько, что они выжигают вены не хуже проклятья, поселившегося в его теле. Или он и есть проклятье, занявшее тело того мужчины, которому видъядхара, выглядящий точь в точь как Дань Хэн, с нежной улыбкой напевает вполголоса какую-то мелодию, чтобы тот заснул у него на коленях?
Блэйд выходит на вымощенную камнем дорожку, протянувшуюся вдоль берега озера. Чуть поодаль, оперевшись бедрами о невысокую ограду и подставив лицо дождю, стоит, прикрыв глаза, Дань Хэн. Как завести с ним разговор, как объяснить, почему его вообще принесло сюда, он не придумал по дороге, поэтому он говорит первое, что приходит в голову:
– Здесь не было раньше ограждения, – он касается пальцами мокрой металлической поверхности.
– Ты бывал здесь? – отзывается не сразу и как будто бы равнодушно – но отзывается – его невольный собеседник.
– Не я.
Блэйд вспоминает ночь, тёмную и зябкую, что невольно задумаешься, какого чёрта тебя вообще понесло на улицу. Она была бы совсем непроглядной, если бы не тусклая холодная луна, изредка выплывающая из-за облаков. Инсин и Дань Фэн сидели у самой кромки воды и, чтобы согреться, снова и снова разливали вино по чаркам. Дань Фэн самодовольно хвастался недавней вылазкой, а Инсин не мог не подшучивать над ним. Слово за слово – Дань Фэн вдруг подхватил копьё, лежавшее рядом в траве, и выбежал на середину озера.
– Вода поднималась вокруг него, принимала форму цветущих лотосов, которые горели золотом изнутри, и золотое зарево освещало всё небо, – рассказывает Блэйд, сам не зная зачем, как будто слова могли вновь наполнить безмолвную пустоту светом, непрошеным свидетелем которого он стал. – Дракон кружился между ними, разрезал точными росчерками копья, и тогда всё рассыпалось горстями золотого жемчуга. А он опускал копьё, проводил по водной глади и вздымал высокие волны, чтобы в небе зажглись новые цветы.
А потом из ниоткуда неожиданно хлынул дождь, такой же холодный и сильный, как сейчас. Они заторопились домой, но, когда уже поднялись к дорожке на вершине холма, Дань Фэн остановил Инсина за плечо и заговорщически подмигнул. «На самом деле, я хотел бы потанцевать с тобой. Ну же, смелее, танец начинается с первого шага», – он взял Инсина за руки и, смеясь, потянул к себе, хотя весь взгляд Инсина выражал ужас и несогласие.
– Он пытался вырваться, а Дань Фэн – танцевать, и в итоге после первого шага у них ничего не вышло: поскользнулись на мокром камне и кубарем покатились обратно вниз по склону холма, – заканчивает рассказ Блэйд.
– Хотел бы я попробовать вино, от которого хочется танцевать под таким-то дождём, – усмехается в ответ Дань Хэн как-то непривычно тепло.
И, видимо, смехом можно высекать искры, иначе Блэйд не знает, как ещё объяснить, почему его лицо вспыхивает жаром, несмотря на то, что он вымок до нитки. Это не жар безумия, впившегося в его существо звериными когтями, это неизвестная, но знакомая жажда, выскользнувшая из чужого глупого воспоминания. Она крадётся по краю сознания тихим, но уверенным шёпотом – если я пьян, то только от любви – и сердце бьётся как бабочка, попавшая в лазурную сеть. Не его сердце, потому что то всё небыль, которой никогда не случалось, и он отвечает хрипло:
– Прошло семьсот лет. Вряд ли его ещё делают.
Он смотрит на Дань Хэна. Дань Хэн смотрит в сторону озера, и пёстрые огни соседних шумных кварталов, отражающиеся в неподвижной водной глади, сверкают в его глазах битым стеклом давно минувших дней. Кто-то такой же давно минувший не знал, как уберечь его, хрупкое и тонкое, от падения, и теперь оно сыпется на плечи невыносимым грузом, и в какой-то момент смотреть становится слишком тяжело.
Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем Дань Хэн произносит, выдыхая тёплый пар в свежий ночной воздух:
– Я думаю, это было красиво.
– Это было красиво, – подтверждает Блэйд.
– И больше не повторится.
Юноша с лицом Дань Фэна бежит от него, как от чумы, – это аксиома. Потому что он Блэйд – сломанный клинок, лишь достаточно острый по-прежнему, чтобы вспороть драконью чешую. Стоят ли изрезанные ладони того, чтобы держать его в руках?
Он уродливая бесцветная бесконечность среди вспыхивающих и быстро гаснущих вспышек фейерверка. Когда-то Инсин его голосом – тогда он звучал иначе, бесстрашно и дерзко, и, казалось, мог сотрясти небеса – заявлял, что его короткая человеческая жизнь будет ярче и ценнее, чем бессчётные столетия, отведенные долгоживущим видам. И Блэйд видел, что это правда. Видел звёзды в глазах Дань Фэна, самой ослепительной из которых был Инсин. Ощущал отголоски прикосновений, нежных, как к величайшей драгоценности. Его же жизнь не стоит ничего – Дань Хэн не усомнился ни разу, в каждую встречу пронзая его тело заточенным, как бритва, копьём. Глупо надеяться на иной исход.
Блэйд поспешно поднимает голову, чтобы уловить на мгновение хотя бы спину, движение плеч, прежде чем они расстанутся на – на одному черту известно, как долго.
И остаётся безоружным перед взглядом Дань Хэна, направленным прямо на него.
– Я не раз говорил тебе, – говорит он слегка устало. – Я не Дань Фэн и платить по его счетам не хочу.
Губы Блэйда приоткрываются прежде, чем он задумывается о том, насколько глупый вопрос с них сейчас сорвётся, но сказать он ничего не успевает.
Дань Хэн протягивает ему раскрытую ладонь. Тяжёлые капли дождя разбиваются о неё, и в стороны летят едва заметные брызги, растворяющиеся в сотнях других капель.
– Оборванные судьбы уже не вернуть. Но, если однажды ты придёшь ко мне , захочешь ли ты облегчить боль или выпить вина, поделившись радостью, под какими бы именами ни знали нас обоих, – Дань Хэн делает паузу, вдыхая закончившийся в лёгких воздух, – я всегда протяну тебе руку, как сейчас.
Блэйд смотрит ошарашенно на простёртую к нему – не к Инсину – руку. Он не знает, имеет ли он право взяться за неё и не станет ли всё гораздо хуже, если он решится это сделать. Он не знает. Дань Хэн ждёт ответа, не двигаясь почти, лишь изредка смаргивая капли с ресниц.
Внезапно Блэйду кажется, что в шуме дождя вокруг них он слышит чей-то лёгкий смех. Смелее. Танец начинается с первого шага. Неведомая сила подталкивает его в спину, заставляя вспомнить ответ, который был найден задолго до них – но не стал от этого менее верным.
Блэйд накрывает чужую холодную ладонь своей. Словно отпустили натянутую до предела пружину – копившиеся в нём ярость и боль, пламенем выжигающие из него всё человеческое, выстреливают разом – но вхолостую. Потому что никто не умирает, сердце не перестаёт гонять кровь по сосудам, а лёгкие – принимать кислород, лишь внутри становится так легко, что ноги подкашиваются от неожиданности, а уставшее сознание начинает ускользать от него.
Блэйд проваливается в сон, и во сне ему видится, что кто-то укрывает его плащом, а потом укладывает его голову на свои колени и, чтобы свет не мешал ему спать, прикрывает его глаза ладонью. От неё приятно пахнет травяным чаем.