Work Text:
Коридоры бункера тускло освещены, пусты и совершенно безмолвны по ночам. Кастиэль не хочет считать себя похожим на призрака, поскольку они в большинстве своём крайне неприятны, но он не может не задаться вопросом, а не так ли на самом деле чувствуют себя приведения? Они ощущают себя так же паряще и дрейфующе? Не чувствуют, что умерли? Кстати, а его ноги вообще касаются пола сейчас? Не то чтобы это имело значение, ведь здесь всё равно нет скрипучих половиц, которые могли бы шуметь под его ногами. Никакие внезапные звуки не разбудят всё ещё спящих Винчестеров.
Это ещё одна вещь, которая ему нравится в ночи. Его блуждающие маршруты скорее мирны, чем одиноки, потому что он знает, что Сэм и Дин в это время спят в тепле и безопасности своих кроватей. Подобный душевный покой Кастиэль находит нечасто. Но в моменты, подобным этому, он позволяет себе прикоснуться к этому успокоению и крепко держать его за руку, пока непрерывное жёлтое свечение в бункере указывает ему путь для остальной части прогулки.
Если подумать, то, возможно, он скорее страж, чем приведение.
Являясь воином с рождения, он знает все тонкости защиты, необходимые для того, чтобы не подпустить врага. Раньше его отношение к этому было непоколебимо равнодушно. Кастиэль был солдатом. Он был хорошим, неприметным солдатом, который выполнял всё, что ему говорили. И если бы ему сказали, что ему суждено умереть ради величия Небес, Кастиэль был бы первым, кто пролил бы всю свою кровь до последней капли для этого. Теперь, однако, он воображает себя ковбоем из одного из фильмов Дина. Пистолет на бедре, шляпа, сдвинутая набекрень, развязность в каждом шаге, дерзкий тон, когда он говорит: «Я шериф этого города. Защищаю свой народ».
В его воображении у него даже есть стебель соломы, который он жуёт, пока разъезжает верхом на сильном рыжем коне, красивом и завораживающем, и ловит негодяев и бандитов, чтобы поместить их в мультяшные тюремные камеры, где они проведут всю свою оставшуюся жизнь. У них никогда не будет даже шанса взглянуть на братьев Винчестеров, не говоря уже о шансе причинить им вред.
С таким ходом мыслей Кастиэль поворачивает направо, в коридор, ведущий к жилым помещениям. Он делает обходы. Защищает свой народ.
Сначала он проходит мимо комнаты Сэма. Дверь плотно закрыта, но даже так Кастиэль всё ещё слышит ровное дыхание, когда останавливается рядом с твёрдой древесиной. Он стоит там в течение долгого времени и прислушивается. Он, может, не так силён, каким был раньше, но и человеком он всё же не является, так что если он внимательно прислушается, то сможет услышать сердцебиение Сэма. Закрыв глаза под эту колыбельную, Кастиэль кивает сам себе. Половина населения его воображаемого города в пустыне на данный момент спокойно наслаждается отдыхом.
Бум-бум. Бум-бум. Бум-бум.
Пожалуй, Сэм в его мечтаниях тоже является ковбоем. Он загоняет в загон стадо прелестных кремовых овец. Его волосы собраны в пучок, чтобы они не прилипали к затылку от пота, на его ногах ботинки со шпорами, а на его коленях тяжело лежит лассо, когда он лениво объезжает овец по кругу.
Кастиэль улыбается. Он обязательно сохранит этот мысленный образ, чтобы в будущем иметь возможность вытащить его и изучить подробнее, когда захочется.
Он отходит от двери Сэма, чтобы продолжить свой путь в этом безопасном закутке дальше. Комната Дина не следующая, или следующая-следующая, или следующая после этой, а четвертая от двери Сэма. Кастиэль думает, что это может быть как-то связано с уединённостью. То, как Винчестеры были воспитаны – неразлучно, постоянно вместе, имея не просто общие карманы, но и одежду одну на двоих. Две головы высовывались из одного выреза и хватали ртом воздух.
Им не нужно быть бок о бок, чтобы любить друг друга. И поэтому они теперь дышат по отдельности. Это одно из правил города, чтобы они были счастливы.
Небольшая и нежная улыбка, которая появилась на лице Кастиэля практически без его разрешения, резко пропадает, как только он добирается до нужного места. Дверь в спальню Дина приоткрыта, и его главного обитателя нигде не видно на её периферии. На этот раз, когда он закрывает глаза, чтобы сосредоточиться на сердцебиении, это вызывает гораздо более тревожное чувство. Меньше похоже на любование прекрасным портретом и больше на разглядывание плаката о пропавшем человеке.
Дин должен быть где-то рядом. Но в коридоре не слышно ни звука, кроме ровного дыхания Сэма. Одна из человеческих эмоций, которая Кастиэлю нравится меньше всего – это паника, и сейчас он чувствует, как она приближается. Половина населения его города пропала.
Думай. Кастиэлю нужно подумать. Куда Дин обычно направляется, когда не спит? На кухню, может быть? Дин иногда любит перекусить посреди ночи. Кастиэлю сказали, что это не такая уж и странная человеческая привычка, как может показаться, и что он “не должен осуждать” её. Или, может, хотя Кастиэль надеется, что это не так, Дин находится в полигоне? Такие ночи всегда по-настоящему плохи: никакие разговоры или попытки утешить не приведут ни к чему, и только заставят Дина защищаться, а Кастиэля – расстраиваться.
Ему бы хотелось, чтоб он мог сказать Дину опустить пистолет. Ему бы хотелось, чтоб он мог сказать Дину, что он присматривает за братьями и что Кастиэля придется убить, прежде чем он позволит чему-либо причинить вред Дину или Сэму. Но он никогда ничего из этого не говорит, потому что… он не уверен. Он думает, что Дину это бы не очень понравилось, или, может быть, Дину это понравилось бы слишком сильно, и это бы напугало его. Иногда Кастиэль думает, что, возможно, страх – это просто самая простая эмоция для Дина, которую он может позволить себе испытывать, потому что именно страх был неотъемлемой частью всего его существования. То, что Кастиэль дает ему чувство безопасности, ужасает Дина.
Кастиэль надеется, что сегодня не ночь для полигона.
Поэтому, даже зная, что это никак не повлияет на реальные шансы, он решает сначала проверить кухню, как бы в качестве проявления этой надежды. Он повторяет шаги, которые только что проделал, возвращаясь обратно тем же путём, которым пришел, по коридору жилых помещений, и выходит на открытое пространство Бункера. Дальше начинается новый лабиринт коридоров, маршруты которого Кастиэлю ещё только предстоит полностью изучить. Например, до менее используемых комнат он даже не будет знать, как идти: куда нужно поворачивать, налево или направо, чтобы попасть в них? Однако, к счастью для него, маршрут из жилых помещений на кухню относительно прост.
Пройти через комнату с картой. Повернуть. Пройти мимо ванной с несколькими душевыми.
Справа от себя он слышит звук льющейся воды.
Он закатывает глаза и чуть ли не рычит вслух от досады. Как он мог забыть, что людям нужно справлять нужду? Как ему всё время удаётся забывать об этом, если это происходит просто постоянно?
Это хорошо. Дин в безопасности, просто ‘занят своими делами’. Он не находится рядом с мишенями в полигоне. Всё хорошо. За исключением того факта, что какая-то часть Кастиэля замерла на месте, нахмурившись. В нём поселилось непоколебимое чувство, что что-то не так. Тот факт, что вода, которая, судя по звуку, льётся из одного из кранов в раковине, до сих пор не перестала течь. Тот факт, что главная дверь, ведущая в коридор, не закрыта, как это обычно бывает, когда Дин или Сэм принимают душ.
Сквозь приоткрытую дверь хорошо слышно, как учащено сердцебиение Дина. Кастиэль смотрит на дверную ручку. Как ему лучше поступить? Сейчас три часа ночи, а Дин довольно закрытый человек, который любит своё личное пространство, и, возможно, там действительно ничего страшного не случилось. Но всё же- но-
Поверх звука текущей воды слышится другой тип движения, похожий на перемещение тела. Скрип шагов, шелест ткани.
«Ну давай», – слышит Кастиэль эхо раздражённого бормотания Дина себе под нос.
Он видел эту напряжённую линию челюсти достаточно часто, чтобы воссоздать её в памяти несмотря на то, что в данный момент физически не может её видеть. Он может представить это, увидеть каждую деталь в своей голове. То, как зубы Дина находятся под огромным давлением у него во рту. Измельчённые до состояния щебня, они расстилаются по улице его дёсен.
С этой картинкой в голове Кастиэль поднимает ладонь, чтобы открыть дверь до конца.
Там, у второй от двери раковины, Дин стоит, повернувшись спиной к наблюдающим глазам Кастиэля. Его плечи сгорблены, они дёргаются в такт движениям, которые совершают его руки под струёй воды из-под крана. Локти подаются назад, затем движутся вперёд, потом снова назад, размахивая так, что Кастиэль распознаёт в этом движении мытьё рук. Над раковиной висит зеркало, в котором Кастиэль должен был бы видеть отражение Дина, но его голова опущена так низко, что Кастиэль видит только мягкую взъерошенность его волос.
Нет ни единого шанса, что Кастиэль не заставит Дина врасплох из-за своего расположения рядом со входом, где его трудно заметить, так что он решает объявить о своём присутствии тихим «Дин», нежно произнесённым в эхо белой плитки.
Дин дёргается, словно от испуга, но Кастиэль давно начал подозревать, что его адреналиновые рецепторы с годами стали чрезмерно эластичными. То, что могло бы вызвать подпрыгивание или даже крик у кого-то другого, у Дина вызывает лишь малейшее колыхание. Он на секунду прекращает мыть руки, как будто принимая какое-то решение, но потом снова принимается за мытьё.
Когда Дин не произносит ни слова в знак приветствия или отстранения, Кастиэль делает шаг в комнату.
«С тобой всё в порядке?»
«Просто чудесно», – таков язвительный ответ, который он получает в ответ.
«Значит, ты не в порядке.»
Движения Дина снова резко останавливаются: «Слушай, Кас, я правда не собираюсь разбираться в этом сейчас», – тон Дина похож на укус, что происходит только тогда, когда Дин ранен. Словно ему нужно показать клыки, чтобы защититься. Когда Дин уязвим и думает, что рядом в той или иной форме находится что-то смертельно опасное, он выпускает когти и нападает, ища крови.
Но Кастиэль знает, что колкость этих слов предназначена не ему, не совсем. На самом деле это форма членовредительства. Эти слова направлены на пальцы самого Дина, которые он продолжает отмывать в раковине. И они говорят этим пальцам, что они не заслуживают помощи или утешения, даже если Кастиэль стоит прямо здесь, готовый дать их.
Он смотрит на футболку, натянутую на вздрагивающих лопатках Дина, и все, что он видит, – это человека. В поле зрения не видно ни одного животного, что бы ни думал Дин. Он всегда такой упрямый, всегда так быстро начинает видеть в себе нечто, чего все должны бояться. Но ты не причинишь мне вреда, мы вместе смотрели «Скуби Ду» вчера вечером, и ты объяснил мне, как Велма нашла последнюю зацепку, которая помогла разоблачить злодея.
Иногда Кастиэлю хочется, чтобы его благодать была сильнее, чем она есть сейчас (даже если её состояние сейчас гораздо лучше, чем он мог надеяться всего несколько месяцев назад), потому что, возможно, тогда он смог бы убедить Дина, что его не так-то легко ранить. Ты не только не причинишь мне вреда сам, ты вообще не сможешь сделать этого. Пожалуйста, убери этот несправедливый нож от своего горла, ты не сделал ничего плохого.
Ты совсем один в ванной, моешь тут руки. Я волнуюсь за тебя.
Он проходит последний метр или два к раковине, возле которой стоит Дин, и встаёт сбоку от нее, чтобы видеть обе руки и профиль Дина, а также чтобы уменьшить вероятность того, что его проигнорируют. Когда он заглядывает в раковину, его желудок выворачивается от паники.
«Дин!» – Кастиэлю теперь всё равно, считает ли Дин себя диким псом в данный момент, и ему неважно, выставляет ли он свои оскалённые зубы просто для вида или готовясь нанести удар – он протягивает руку, хватает правое запястье Дина и выдёргивает его из-под крана. Руки Дина из розовых превратились в почти тревожно-красные в тех местах, где их безостановочно тёрли, пытаясь вымыть до блеска. Они не настолько плохи, чтобы выглядеть чем-то гротескным- ещё нет- но, безусловно, достаточно красные, чтобы вызвать тревогу, более сильную, чем просто беспокойство, – «Что ты делаешь?»
«Отпусти меня, Кас», – Дин пытается вырвать своё запястье из хватки Кастиэля, что является спорным вопросом, когда у Кастиэля все ещё есть его благодать. Может быть, в другой ситуации он притворился бы, что это не так; он бы позволил Дину отодвинуться от себя, потому что- потому что… он и сам не знает, почему. Может, чтобы почтить свободу действий Дина. Может, потому что Кастиэлю нравится, когда Дин управляет его телом, чтобы заключить в свои объятия, нравится, что оно легко подчиняется тому, чего хочет Дин. Но этот момент не является объятием, и Дин причиняет себе боль, поэтому Кастиэль остаётся неподвижным, как скала.
«Твои руки-»
«Это ничего.»
«Ничего? Сейчас три часа ночи, и ты- ты снял первый защитный слой кожи со своих рук. Это не ничего.»
«Господи, почему ты просто не оставишь меня в покое?»
Дин не смотрит на него, когда говорит это; вместо этого он пристально уставляется на быстро текущую воду в раковине. Его лицо измождено, глаза измучены. Они блестят, как будто из них вот-вот польются слёзы. Дину не нравится, когда Кастиэль видит, как он плачет; его щёки пылают, и не нужно быть гением, чтобы сообразить, что на самом деле Дин не столько хочет, чтобы Кастиэль ушёл, сколько не хочет, чтобы Кастиэль увидел его таким. Он наблюдает за тем, как подпрыгивает горло Дина, когда тот сглатывает.
Линии тела Дина кричат о готовности обороняться. Не смотри, отвернись – говорят они. Им стыдно. Как будто Кастиэль не знает Дина; как будто он не видел всевозможные, прекрасные проявления его существа.
«Ты причиняешь себе боль.»
По крайней мере, это, кажется, заставляет Дина колебаться. Его пальцы сгибаются, Кастиэль чувствует, как от этого движения кости запястья Дина напрягаются под его собственной хваткой. Но на этот раз это не для того, чтобы вырваться из рук Кастиэля. Это как будто… Дин проверяет является ли правдой то, что сказал Кастиэль.
«Это ничего», – повторяет Дин, но теперь его слова звучат мягче, чем раньше.
Как это может быть ничем? Конечно, это что‐то. Это нежелание Дина встречаться с глазами Кастиэля и то, как мелко дрожат его плечи. Это стерильно-белая, пустая ванная комната в три часа ночи, когда Кастиэль сочувствует каждому страданию Дина, даже не зная, какие именно это страдания. Что причиняет ему боль сегодня вечером, если только не он сам? Что видит Дин, когда смотрит на отражение в этом зеркале?
Кастиэль так восхищён им. Всегда. Даже сейчас. Его кожа бледна как из-за недостатка сна, так и из-за того, что плитка в комнате отражает свет и размывает его в туманных лучах. В Кастиэле прячется хрупкое желание протянуть руку помощи и подарить утешение, но он не уверен, будет ли это принято. Хотя бы раз. Кастиэль так хочет, чтобы Дин позволил ему помочь хотя бы раз. Дин этого заслуживает, даже если он думает иначе.
«Ну, ничего или нет, это выглядит болезненно. Я мог бы вылечить это для тебя.»
Дин не сразу отвечает ни утвердительно, ни отрицательно, и каким-то образом это заставляет Кастиэля чувствовать себя немного успокоенным и в то же время еще более встревоженным: Дин не отказывается от предложения, чтобы позволить себе мучиться ещё дольше, но при этом и не стремится принять помощь, чтобы избавиться от дискомфорта.
«Я не знаю», – наконец отвечает он, имея в виду что-то большее, чем просто его руки. Более масштабные вещи, которые Кастиэль не может видеть.
Тем не менее, это достаточное подтверждение того, что Кастиэля не будут ругать, если он исцелит Дина, и в мгновение ока ободранная кожа на его ладонях вновь приобретает здоровый розовый цвет. Дин словно и не осознавал, насколько сильно ему было больно всё это время, но как только боль уходит, его плечи облегчённо опускаются, расслабляясь. Теперь нет повода продолжать прикасаться к нему, поэтому Кастиэль наконец отпускает запястье Дина, хотя и не хочет этого.
Ты выглядишь таким уставшим, Дин, прошу, позволь мне убедиться, что ты вернёшься в постель целым и невредимым. А если не целым, то хотя бы позволь мне убедиться, что все твои сломанные части будут собраны вместе и надёжно спрятаны. Дин никогда бы не позволил этого, но… Мысли Кастиэля блуждают- Ему бы так хотелось завернуть Дина в одеяло и уложить на простыни своей мятой кровати. Он бы разгладил все складки, чтобы постель крепко держала Дина в своих объятиях.
«Пожалуйста… поговори со мной, Дин.»
После этого наступает долгая минута молчания. Дин не отрывает своих глаз от того места, где его взгляд, казалось, был прикован к все ещё работающему крану.
«Это- я просто чувствую себя…» – тут Дин снова останавливается. Он сглатывает: «Плохо.»
У Кастиэля так сильно сжимается грудь. Позволь мне обнять тебя.
Он знает, что лучше не просить Дина вдаваться в подробности. Вместо этого он спрашивает: «Значит, мытьё рук помогает тебе почувствовать себя… лучше?»
Дин издаёт разочарованный смешок. Он наконец поднимает взгляд на Кастиэля, и от его возбуждённой готовности обороняться не остаётся и следа. Теперь его глаза просто печальны… и напуганы: «Это скорее заставляет меня почувствовать себя ещё хуже.»
«Тогда зачем ты их моешь?» – когда Дин не отвечает сразу, Кастиэль продолжает, – «Я предполагаю, что у этого есть причина.»
Снова момент тишины. Дину требуется время, чтобы ответить. Кастиэль задаётся вопросом, потому ли это, что он не может найти слов, чтобы выразить свои эмоции, или он просто не уверен, стоит ли ему вообще облекать их в слова. Он такой тёплый в этой холодной ванне. Он дышит. Кастиэль так восхищён, так поражён им, всё время.
«Я сделал очень много плохого дерьма, Кас.»
Это всё, что он говорит.
Кастиэль видит более широкую картину, исходя всего лишь из этих нескольких слов, и это заставляет его задыхаться в агонии: «Своими руками», – предполагает он. Как он надеется, что он ошибается.
«Хм», – издаёт Дин один короткий невеселый смешок. Этого достаточно для того, чтобы подтвердить догадку Кастиэля.
«Они…» – Дин качает головой, снова опуская её вниз, на уровень плеч, – «Они не совсем чисты». Ещё одна пауза. Затем: «На них… много крови.»
Они все видели больше крови, чем следовало бы видеть любой живой душе, думает Кастиэль. И хотя на раковине нет красных пятен, которые превратили бы слова Дина во что-то иное, кроме метафоры, это не значит, что Кастиэль не знает, что такое чувство вины. Осознание, что ты причинял боль людям- убивал их. Иногда призрак этой крови более ужасен, чем её физический вид. И здесь, в три часа ночи, стыд и вина, кажется, хватают Дина за шею, не давая дышать.
Кастиэль не уверен, что сказать, чтобы это не прозвучало слишком заботливо; что не заставит Дина снова замкнуться в себе, закрыться от Кастиэля, как заколоченные окна в старом доме, который когда-то любили. Дин любим сейчас, конечно. Кастиэлю интересно, знает ли Дин об этом больше, чем старый заколоченный дом.
«Я просто подумал», – говорит Дин, когда Кастиэль ничего не отвечает, – «Почему бы не попробовать старый-добрый метод? Попытка не пытка, верно?»
Учитывая, что Дин практически стёр свои руки до крови, Кастиэль не уверен, насколько хорошо это сработало на самом деле: «Но ты не достиг своей цели.»
Дин снова поднимает на него взгляд. Его брови приподняты, когда он улыбается. Но это выражение лица несчастного человека, оно наполнено сарказмом и страданием: «Мои руки всё равно остались грязными, не правда ли?»
Ты не грязный. Ты не мерзкий. Ты не нечистый. Всё, что ты сделал, никак тебя не испортило. Смотри на это так, как я приказываю. После стольких лет я ничего не могу приказывать, не так, как раньше, по крайней мере. Но всё же свято. В этих костях все ещё есть божественная сила, которая помнит те дни, когда Христос ходил по Земле, когда Христос очищал свой народ.
Возможно, Дин был прав, когда говорил о том, что всё нужно делать по 'старому-доброму методу'. Никакое количество мыла для рук не избавит его от стыда или вины, потому что, что такое мыло для рук, если не химические вещества, уничтожающие бактерии? Это не тот тип чистоты, к которому стремится Дин. Он ищет прощения. Он ищет очищения своего сознания и души. Мытьё тела и конечностей не ново для Кастиэля. Он помнит Иерусалим. Помнит крещенские купания, ополаскивание сандалий, целование ног. Эта идея, наверное, эгоистична… Определённо. Но нет ни одной души, которая заслуживала бы такого служения и доброты больше, чем Дин.
По мнению Кастиэля, именно это имел в виду Бог, когда говорил, что им нужно любить Его творения больше, чем Его самого.
Если бы Отец Кастиэля и Дин стояли бок о бок с чашами воды у их ног… Кастиэль сглатывает. Он бы не стал размышлять над тем, какую тряпку взять в руки и чью пятку держать в своей ладони.
Кастиэль уже очень давно не участвовал в этом ритуале. После всех мучений, которые он причинил Небесам, он даже не уверен, насколько он квалифицирован для этого.
Есть ли у него теперь вообще права для этого.
«Есть кое-что… что я могу попробовать», – он не знает, откуда у него взялась смелость на самом деле озвучить свой ход мыслей, особенно когда вероятность того, что Дин откажется от его предложения, очень высока.
Конечно же, на лице Дина появляется сомнение, и он приподнимает одну бровь. Он выглядит таким уставшим: «Кас, это- здесь нет ничего, что я могу сделать с этим, ладно?», – его стены, его шипы, которые были вокруг него, когда Кастиэль вошел в ванную, превратились в ничто. В моменты, когда это происходит, Дин охотно показывает свою боль. И может быть- может, он всё-таки позволит Кастиэлю помочь.
«Всё это просто в моей голове.»
«Здесь нет ничего, что ты можешь сделать.»
Дин удивленно моргает, глядя на него.
«Но, как я уже говорил, есть кое-что, что я могу попробовать.»
Опустив глаза на свои руки, затем снова подняв их на Кастиэля, Дин выглядит сомневающимся. То, что когда-то было стыдом, теперь сменилось особо сильным смущением, когда он уточняет: «И это... это ведь не просто ещё больше мыла, не так ли?»
«Нет, Дин», – что-то нежное рождается на губах Кастиэля, поддёргиваясь в улыбке, – «Это не просто ещё больше мыла.»
То немногое, что осталось от борьбы Дина, сваливается с него на пол ванной. Его плечи расслабляются, опускаясь, а напряжённая линия его рта превращается в страдальческую гримасу. Он открывает рот, вероятно, чтобы задать какой-то вопрос, возможно, чтобы отказаться от помощи Кастиэля- но затем Дин просто закрывает его, как будто никогда и не открывал. Он тянется, чтобы выключить воду: «Ладно. Да- хорошо, конечно, Кас. Что- что ты хочешь, чтобы я сделал?»
Может быть, это пустая трата его благодати, но его благодать никогда не тратится впустую если это для того, чтобы помочь Дину, так что он мысленно создаёт два стула и маленький круглый столик в комнате. У него недостаточно сил, чтобы создать их с нуля, поэтому он решил позаимствовать их у одного антикварного магазина в городе.
Стулья стоят лицом друг к другу, а стол установлен между ними. Они неуместны, как будто взяты из декораций кукольного домика, стоят в середине пустого пространства между рядом раковин и рядом душевых кабин.
«Садись.»
«Что?» – озадаченно спрашивает Дин, оглядываясь по сторонам. Когда его взгляд останавливается на мебели, которую одолжил Кастиэль, он резко вскидывает голову, чтобы снова посмотреть прямо на Кастиэля: «Чувак», – его голос становится выше, – «Какого чёрта? Откуда это вообще взялось?»
«Из 'Лавки антиквариата Эми'» – отвечает Кастиэль, – «Я ненадолго одолжил.»
«Ладно… и зачем это?» – но прежде чем Кастиэль успевает объяснить, Дин продолжает, – «Хотя знаешь, я не хочу знать», – с этими словами он направляется к мебели.
Кастиэль неуклюже плетётся за Дином, пока тот преодолевает расстояние в четыре шага до одного из деревянных стульев. Дин занимает тот, что находится дальше всего от входа, но при этом направлен к нему лицом, и Кастиэль не уверен, является ли выбор точки обзора осознанным решением Дина или нет. В любом случае, Кастиэль садится на свободный стул напротив него, фактически закрывая весь этот обзор. Взгляд Дина тяжёлый, но и не злой. Как будто… будто он полон надежды, но только в том смысле, что надежда может привести его только к разочарованию, но Дин всё равно не может перестать надеяться.
Ещё одной мыслью, ещё одним рывком Кастиэль создаёт чашу с водой прямо там, в центре стола, который их разделяет. Поверхность стола достаточно мала, чтобы чаша занимала большую его часть. Он больше похож на журнальный столик, чем на те, что обычно стоят в столовой. Его, как и стулья, вернут прежде, чем кто-нибудь хватится их. А пока что они с радостью подчиняются его ритуальному плану.
«Что теперь?» – спрашивает Дин.
В чаше с водой плавает мягкая мочалка, и Кастиэль вытаскивает её из мокрого укрытия, отвечая: «Я хочу, чтобы ты опустил свои руки в воду.»
Дин опускает глаза на чашу с водой, затем снова поднимает их и встречается взглядом с Кастиэлем. Кажется, у него много вопросов. Однако ни один из них не произносится вслух, и он медленно поднимает руки, которыми он сжимал подлокотники кресла, чтобы вместо этого провести ими по поверхности воды.
«Температура воды нормальная?» – спрашивает Кастиэль.
Дин моргает: «Ну, она холодная.»
«Слишком холодная?»
«Нет, просто- пойдёт, я думаю. Ощущается нормально», – отвечает Дин, а затем смотрит вниз, на то место, где он шевелит пальцами, рассматривая все их кривые углы и преломленные суставы, – «Это что какая-то специальная очищающая вода или что-то типа того?»
«Она благословлена.»
Напротив Кастиэля, Дин замирает: «Ты хочешь сказать, что это святая вода?»
«Да.»
Сердцебиение Кастиэля учащается при виде непроницаемого выражения лица Дина. Если бы он не был небесным существом в человеческом сосуде, он бы мог сделать что-то глупое из-за своих нервов, например, поиграть с мягкой мочалкой, которую все ещё держит в пальцах. Но он святой воин, а святые воины не нервничают.
«Откуда у тебя столько святой воды?»
«Это вода из бункера. Я только что её освятил.»
Дин хмурит брови: «Я думал, только священники и прочие клоуны могут освящать воду.»
«Любой, кто наделён полномочиями для служению Богу, способен освящать воду, а он мой Отец в конце концов», – усмехается в ответ Кастиэль. Он ловит себя на том, что качает головой… очень человеческий жест, он уверен, что перенял это у братьев. Мысли о его Отце причиняют боль, но в то же самое время он приходит к пониманию того, что большинство отцов оказываются совсем не такими, какими их дети надеялись они будут, и поэтому иногда люди сближаются из-за этого. Иногда всё, что ты можешь сделать, это посмеяться над своим отцом, потому что он тебя безумно злит: «Не очень хороший отец, но всё же. Это не значит, что я не унаследовал некоторые из его святых черт.»
«Верно», – коротко и отрывисто говорит Дин. Звучит так, словно он думает о чём-то совершенно другом сейчас; как будто он не совсем уверен, что делать с тем, что только что сказал ему Кастиэль. Дин придерживает язык за зубами ещё некоторое время. Кастиэль, затаив дыхание, ждёт, что же он хочет сказать. И наконец: «Ты уверен, что святая вода предназначена именно для этого? Чтобы мыть руки после того, как воспользовался сортиром?»
Это совсем не то, что Кастиэль ожидал услышать.
Конечно, святая вода предназначена не для этого, Дин. И это не то, для чего я использую её сейчас. Может быть, значение этого определённого действия, смысл, заключённый в этой субстанции, останется секретом между Кастиэлем и антикварной мебелью, которую он одолжил. Нет необходимости ставить Дина в неловкое положение из-за чего-то столь несущественного. Достаточно того, что Кастиэль… Ну.
«Это моя вода. Я могу использовать её, как захочу.»
Дин приподнимает бровь, но в конце концов расслабляется, откидываясь на спинку стула: «Туше́.»
Похоже, это является окончанием разговора. Пульс Кастиэля трепещет, словно он больше не находится под его контролем, когда он подносит мочалку, которую держит в руках, к погруженным в воду ладоням Дина. Если бы ему было необходимо дыхание, чтобы жить, он бы задержал его сейчас, как будто приближаясь к бомбе… или, скорее, более точно сравнить это будет с приближением к какой-нибудь бесценной и незаменимой мраморной статуе, которая может подвергнуться коррозии от одного только жира на кончиках пальцев.
Он наблюдал с небес, как Микеланджело кропотливо создавал Давида. Легко увидеть те же самые линии художника в изгибах предплечий Дина.
Поэтому он с большой осторожностью берёт правую руку Дина в свои ладони: левая остаётся обнажённой, правая теперь прикрыта мягкой тканью мочалки. В комнате очень, очень тихо, оживляют её только капли воды, падающие обратно в водную массу, когда Кастиэль поднимает мочалку, чтобы начать протирать запястье Дина. Вниз, к твёрдой поверхности ладони Дина, где проступают мельчайшие вены и косточки.
Он решительно смотрит вниз, только на свои собственные движения, не в силах избавиться от ощущения, что прямо под сиденьем его стула находится какая-то пропасть. С нетерпением ждущая, чтобы сбросить его на пол. Воздух слишком сух и заряжен, и здесь нет никаких движений, которые могли бы его разорвать-
«Кас», – звучит грубый от осознания голос Дина. Кастиэль замирает на середине своего движения, когда он продолжает: «Это не- ты не делаешь то, о чём я думаю», – в конце его предложения чувствуется юмор, нервный смешок застревает у него в горле.
Кастиэль чувствует себя пойманным в ловушку: «И что по-твоему я делаю?» – даже он слышит нотки вины в своём голосе, и от этого ему хочется съёжиться.
«Я читал Библию», – получает он в ответ.
По спине Кастиэля пробегает холодок, в животе всё скручивает. Он остаётся очень неподвижным, как будто надеясь, что если он не пошевелится, то Дин не сможет его увидеть.
«Я почти уверен, что ты прожил Библию. Так что, если ты скажешь мне, что не знаешь, что делаешь… Прости, приятель, но я не куплюсь на это.»
«И что ты думаешь, я делаю?», – снова спрашивает Кастиэль. Он не может посмотреть Дину в глаза.
«Иисус, зная, что Отец всё отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался.»
Ох. Слова Священного Писания звучат прекрасно на устах Дина. Кастиэль хочет почувствовать себя придавленным чтением Дина; его пониманием того, что именно делает здесь Кастиэль. Даже его глаза больше не могут остаться в стороне, поднимаясь, чтобы посмотреть на Дина сейчас.
«После этого Он влил воды в умывальницу и начал умывать ноги ученикам и отирать полотенцем, которым был препоясан. Тайная вечеря», – заканчивает Дин.
Момент между ними не столько напряжённый, сколько переполненный до краев. Они смотрят друг на друга- друг в друга- через этот стол. Через чашу со святой водой, в которой находятся их руки. Кастиэль рад, что ему не нужно дышать, потому что он едва ли может представить себе, как это делается.
«И что если так и есть?» – наконец набирается смелости нарушить молчание он, – «Что если я делаю именно то, о чём ты говоришь?»
«Я думаю, ты тратишь прекрасную святую воду на жалкий мешок с дерьмом.»
Кастиэль сглатывает. Его глаза горят: «Ты же не думаешь-»
«Я думаю, я пачкаю твою воду», – небрежно перебивает его Дин с самоуверенной ухмылкой, словно это не самая душераздирающая вещь, которую Кастиэль когда-либо слышал.
После этих слов Дин начинает вынимать руки из чаши с водой. Кастиэль хватает пальцы Дина в свои ладони. Он держит их. Он не собирается их отпускать. Дин смотрит на хватку Кастиэля и не пытается её разорвать. Свет, отражающийся от белого кафеля стен, блестит на слезинках у нижней линии ресниц Дина, где они заперты в клетке, не имея возможности вырваться наружу.
«Он подошел к Петру, и тот сказал ему: 'Господи! Тебе ли умывать мои ноги?' Иисус сказал ему в ответ: 'что Я делаю, теперь ты не знаешь, а уразумеешь после'» – Кастиэль становится хрупким из-за всего этого, – «Первые ученики чувствовали то же, что и ты. Они не понимали, почему Христос сделал что-то подобное для них. Работу слуги.»
«Разница в том, что они были гребаными учениками», – хмурится Дин, – «А я…»
Неподдельная боль читается в чертах лица Дина, и он снова пытается убрать свои руки. Кастиэль крепко их удерживает.
«И я не Христос», – твёрдо говорит он, – «Я твой друг. Я просто хочу помочь тебе почувствовать себя лучше. Что бы это ни было, что, по твоему мнению, делает тебя недостойным этого, мне всё равно.»
«Но Кас…» – тихо говорит Дин. Его голос срывается. В его тоне нет ничего конфликтного, напротив, он звучит умоляюще. Как будто Дин говорит ему: «Пойми, какую ошибку ты совершаешь, делая это». Но в этом нет ошибки.
Дин – грешник, и Дин убивал, и Дин святее любой души, которую когда-либо встречал Кастиэль. Праведник не потому что так сказали ангелы или потому что так сказала судьба, а потому что так сказал Дин Винчестер. В этих грязных руках заключена любовь. Это не святая вода очищает их, а они очищают воду, их сущность просачивается в неё подобно аромату. Так игла для валяния становится тем острее, чем больше вы ее используете.
Кастиэль, не отрывая взгляда от своих рук, отпускает пальцы Дина для того, чтобы снова взяться за мочалку. Он проводит ею по костяшкам пальцев на левой руке Дина, и вода в чаше приятно журчит при этом движении.
«Омытому нужно только ноги умыть, ибо сам он чист весь», – мочалка скользит по указательному пальцу Дина, – «Нет ничего такого, что ты сделал, чего нельзя было бы рассмотреть и простить. Эти руки не совершили ничего, что было бы продиктовано садизмом. Что бы тебя не беспокоило… это можно засчитать и смыть.»
Божественная природа зудит у Кастиэля под кожей, как маяк, указывающий на его происхождение. Напоминание о том, кто он такой, несмотря на то, что эти годы превратили его во что-то новое.
«Святой силой моего Отца, так говорю я, Кастиэль.»
По ту сторону стола, Кастиэль слышит, как Дин всхлипывает. Он не сводит глаз от выполняемой им задачи, чтобы дать Дину уединение.
Он проводит мочалкой по среднему пальцу, вниз по нему. Потом по безымянному пальцу. Затем по мизинцу.
«Для меня твои руки – это нечто гораздо большее, чем то, что ты с самого начала даже не хотел ими делать. Они – это то, чем ты нарезаешь овощи и переворачиваешь бургеры. Ты используешь их, чтобы направлять фокус своего взгляда, когда читаешь. Иногда ты используешь их, чтобы рисовать. Да- я знаю об этом. Ты поворачиваешь ими руль Детки. Чистишь ими зубы. Они просто руки, Дин», – он вздыхает, а затем: «Конечно, мы все совершали поступки, за которые нам стыдно. Никто из нас троих не лишён чувства вины, но я обнаружил, что в этом мы ничем не отличаемся от любого другого человека.»
Он обращается с кожей Дина очень бережно. С этими закрученными первым и вторым суставами, следуя вниз к широкой поверхности ногтевой пластинки. Драгоценные, крепкие и прекрасные пальцы.
В комнате воцаряется тишина, нарушаемая только редкими всхлипываниями Дина. Тот факт, что он позволяет себе плакать сейчас, значит очень многое, и Кастиэль чувствует странную гордость за Дина. Эта жизнь так жестока, что иногда единственное, что ты можешь сделать, это плакать. Здесь, в безопасности, это освобождение.
Дин позволяет Кастиэлю перемещать свои руки. Все его мышцы расслаблены, когда Кастиэль отводит его пальцы в сторону и проводит мочалкой по тыльной стороне левой ладони.
Только вот так, находясь друг к другу ближе, чем когда-либо, Кастиэль вдруг понимает, что его собственные руки больше, чем у Дина. По какой-то причине осознание этого заставляет его краснеть изнутри.
Вода в чаше постепенно нагревается от тепла их тел. Тем не менее, температура кожи Дина заметно выше, чем у окружающей среды. Это интимное знание, заключающиеся в каждой точке соприкосновения их рук.
Кастиэль не думает, что они когда-либо позволяли себе держаться друг за друга так надолго. Он даёт себе разрешение наслаждаться этим сейчас, пока продолжает движения мочалки.
В его груди бурлит любовь, которая хочет пробиться сквозь его нежные движения, и он позволяет ей это. Нет ни одной слишком маленькой трещины, на которую не стоило бы обратить внимание. Мочалка туго натянута вокруг указательного пальца Кастиэля, и он использует меньшую, более аккуратную поверхность, чтобы надавить на кутикулы Дина. Затем он заботится о нижней стороне ладоней, где он проводит линии под малейшим выступом ногтей Дина.
Он слышит, как Дин прочищает горло, не то чтобы пытаясь привлечь внимание Кастиэля, а словно пытаясь освободить место для своих собственных слов.
«Ты- э- делал это в прошлом?», – голос Дина хриплый, но, кажется, в нём нет слез.
Конечно же, когда Кастиэль поднимает глаза, по ощущениям, впервые за много часов, он встречается взглядом с мягким лицом Дина. У него дружелюбная маленькая улыбка и покрасневшие, но совершенно сухие глаза.
Кастиэль улыбается в ответ уголком рта: «Немного.»
Он снова опускает взгляд на то место, где вытирал большой палец правой руки Дина.
«Не так часто, как остальные ангелы. Было также несколько пророков, которые делали что-то подобное. Это было не так страшно, чем когда это делал воин Божий, сотканный из Святого Ослепляющего Света и говорящий не бояться его.»
«То есть предлагающий массаж ног в обмен на сожжённые глазные яблоки?» – саркастически произносит Дин, но очевидно, что эта мысль на самом деле кажется ему забавной.
«Что-то вроде того, да.»
«И люди до сих пор делают это? Типа христиане… я полагаю?»
«Что, физическое очищение?»
«Да.»
«Насколько я знаю, нет», – качает головой Кастиэль. Он уделяет особое внимание натянутой части между большим и указательным пальцами Дина, а затем продолжает: «Но кто может сказать? Церкви сильно изменились с тех пор, как я в последний раз был в присутствии прихожан. И, если я правильно помню, есть несколько лидеров- священников, служителей- тут и там, которые считают, что омовение ног должно быть возвращено в практику. Что на Тайной вечере Христос повелел всем своим ученикам омывать ноги друг другу в знак смирения, и что мы, современные люди, должны делать то же самое.»
«Уверен, что люди, увлекающиеся фут-фетишем, получили бы от этого удовольствие.»
Кастиэль закатывает глаза, словно он раздражён, хотя на самом деле это не так.
Ничуть не смущённый, Дин продолжает: «Итак, если ты не делал этого несколько тысяч лет, то что же изменилось сейчас?»
Это заставляет Кастиэля вздохнуть через нос. Он снова поднимает взгляд на Дина. Такое чувство, что ему нужно посмотреть Дину в глаза, чтобы сказать это, не скрывая правды и не ходя вокруг да около: «Раньше ты чувствовал себя грязным. Не в смысле настоящих бактерий, а греховно. Духовные страдания требуют духовных решений. Это было первое, что пришло мне в голову.»
Дин моргает, и впервые за этот вечер он выглядит молодым. Кастиэль не уверен, что именно он чувствует, когда на лице Дина появляется это выражение удивления, это созвездие Ориона, но Кастиэль чувствует. Так- так много.
«Хм. Ну, это сработало», – сглатывает Дин и кивает сам себе, – «Хороший вариант.»
«Ты больше не чувствуешь себя- плохо?»
«Да», – в голосе Дина слышится нотка облегчения, настолько сильная, что он позволяет Кастиэлю её услышать, – «Больше не плохо.»
Кастиэль думает, что в истории этого Мира ещё не было более важного успеха, а он надёжный источник, потому что он был свидетелем всей этой истории. Здесь, в ванной Бункера, зуд под кожей Дина, который мучил его и требовал расплаты, наконец был успокоен. Он был мягко уложен отдохнуть. Физически Дин, похоже, тоже смирился с его отсутствием.
«Ощущается приятно», – говорит Дин. Кастиэль почти ожидает, что он добавит в ответ какую-нибудь колкость или шутку, но этого не происходит. Это просто ощущается приятно.
«Я рад.»
Так продолжается ещё минуту. Теперь Дин сам поднимает ладони вверх, демонстрируя миру свои уязвимые, мясистые внутренности, похожие на живые ванночки для птиц. Кастиэль круговыми движениями протирает мочалкой каждую из них, прежде чем вернуться к пальцам Дина и по очереди погладить их.
Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый.
Дин следит за движением мочалки с отяжелевшими веками и ещё более отяжелевшими глазами. Он очень медленно моргает. Кастиэль не удивился бы, если бы Дин уснул прямо здесь. В конце концов, сейчас 3:37 утра. И вот шериф этого города возвращает вторую половину своего населения.
«Ты устал», – тон Кастиэля звучит мягче, чем он намеревался, но он не думает, что Дин будет так уж против, – «Тебе следует вернуться в постель.»
Глаза Дина полностью закрываются: «Хмм», – мычит он. У него розовые, надутые губы.
Кастиэль не может отвести взгляд. Это тайна, которая останется только между ним и чашей с водой.
Только когда Кастиэль отпускает руки Дина, тот снова открывает глаза. Никогда ещё они не смотрели на него так тепло.
Никогда они не приземлялись на Кастиэля так неторопливо и беззащитно. На этот раз их врата открылись не для того, чтобы показать уязвимую боль Дина, а его тихую нежность. В этом взгляде Кастиэль видит надёжно спрятанную нору семейства кроликов; как будто Дин знает, что здесь не будет никого, кто бы упрекнул его или шлёпнул по запястью за то, что у него вообще это есть. Он слишком устал, чтобы скрыть это. Никакие монстры не поджидают в дверном проёме.
Здесь только они. Только Дин. Только Кастиэль.
Приглушённо-зелёный цвет радужек Дина.
«Пора спать», – говорит Кастиэль.
Дин фыркает. Мгновение теряет свою мягкость, но не теплоту: «Ты что, моя няня?»
Но после этих слов он всё равно встаёт, наконец вытаскивая руки из чаши. Прежде чем Кастиэль успевает предложить высушить ему руки, Дин вытирает свои морщинистые пальцы о хлопковую футболку, обтягивающую его живот. Затем он широко зевает и вытягивает руки над головой, приподнимая эту хлопковую футболку ровно настолько, чтобы показать тонкие волоски под пупком Дина.
Кастиэль делает вид, что не смотрит на открывшийся вид. Он рад, что Дин не обращает на это внимания, потому что он не думает, что у него хорошо получается быть незаметным.
Руки Дина бесцеремонно опускаются по бокам, и он причмокивает губами, глядя на Кастиэля ещё мгновение, прежде чем перевести взгляд на дверь ванной.
«Наверное, ты прав. Я слишком стар, чтобы засыпать вокруг унитазов», – затем он бросает взгляд на мебель и спрашивает: «А что мы будем делать с этим?»
«Вернём всё», – и в следующую секунду мебель исчезает, возвращаясь обратно в антиквариатную лавку Эми, где она и должна быть.
«О», – брови Дина приподнимаются, – «Ладно. Пора спать, Мэри Поппинс.»
«Значит ли это, что ты Берт?»
Иногда, когда Кастиэль говорит подобные вещи, Дину становится не по себе по причинам, которые Кастиэль никогда не может точно определить. Однако на этот раз на лице Дина появляется едва заметная улыбка, которая с каждой секундой становится всё шире. Она превращается в один сонный смешок.
«Да, ты прав. Он был самым крутым, понимаешь? Акцент у него был определенно лучше, чем у меня», – он направляется к двери, пока говорит, и Кастиэль следует за ним. Они вместе выходят в коридор, и Кастиэль протягивает руку, чтобы выключить свет в ванной.
«Он делал всё это дерьмо и никогда по-настоящему не беспокоился о том, что о нём подумают люди. Оркестр одного человека», – они вместе идут по коридору, прижимаясь плечом к плечу, – «И он лучший друг Мэри, конечно.»
Дин смотрит на него, и даже Кастиэль может сказать, что этот взгляд полон нежности. Это заставляет Кастиэля смущенно опустить глаза на свои ботинки: «Конечно», – повторяет он.
Они вместе сворачивают за угол в комнату с картой, затем делают поворот в жилые помещения. Кастиэль не совсем уверен, почему он следует за Дином или что он собирается делать, когда доберётся до спальни Дина, но сейчас ему кажется правильным идти с Дином нога в ногу. Последние несколько метров до двери Дина они преодолевают в полнейшем молчании.
Когда они оказываются на месте, Кастиэль ожидает, что его сразу прогонят. Может быть, Дин просто пожелает ему спокойной ночи и закроет дверь между ними. Может быть, он даже поблагодарит Кастиэля перед этим.
Ничего из этого не происходит, когда Дин толкает уже приоткрытую дверь и заходит в спальню. Он даже не оборачивается и не делает никаких движений, чтобы снова закрыть её, как будто… как будто он ожидает, что Кастиэль пойдёт за ним. Кастиэль на мгновение задерживается прямо посреди дверного проёма, хмурясь, прежде чем нерешительно переступить порог.
Там, в центре комнаты, Дин уже заползает обратно в свою постель, как будто ничего необычного не происходит.
«Чёрт», – вздыхает Дин, глубже зарываясь в матрас и натягивая на себя одеяло.
Он поднимает взгляд туда, где неловко стоит Кастиэль, и Кастиэль почти ожидает, что он сейчас издаст удивлённый возглас. Очевидно, Дин не осознавал, что Кастиэль зашёл с ним в комнату. Очевидно, он не хотел, чтобы это произошло. Но Дин смотрит на него так, словно он находится именно там, где Дин и ожидал его увидеть: «А что ты вообще делаешь по ночам, пока мы с Сэмом спим?»
Кастиэль бросает взгляд налево, затем направо. Может быть, стены дадут ему пояснения на этот странный поворот событий.
«Эм. В основном я просто патрулирую коридоры. Мне нравится тишина, и меня успокаивает тот факт, что никому каким-то образом не удалось проникнуть в Бункер незамеченным.»
«То есть ты, типа, наш ночной сторож?»
«Я предпочитаю…» – щёки Кастиэля горят, – «Думать о себе, как о шерифе.»
Дин смеётся со своей кровати.
Кастиэль делает шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказывается над Дином, рядом с его прикроватным столиком. Дин пристально смотрит на него снизу вверх. Его лицо такое открытое, он так сияет. Кастиэль не может не думать, что он выглядит… чище.
«Все эти вестерны наконец-то зацепили тебя, а?»
«В них есть определённая привлекательность. Я понимаю, почему они тебе так нравятся.»
«Хм. Так если ты шериф, то кем тогда являемся мы с Сэмом?»
«Ну», – и Кастиэль теперь улыбается, – «Я представляю, что Сэм владелец домашнего скота. Конечно, он не причинил бы никакого вреда ни одному из животных, но у него были бы овцы, шерсть которых он продавал бы на ярмарке, и коровы, которые давали бы молоко. И ещё, возможно, куры для яиц», – кивает он сам себе, – «Очень мирный владелец ранчо.»
Дин тоже улыбается, а потом хихикает, как будто бы услышав шутку. Затем он говорит: «Знаешь, а мне это нравится. Сэмми бы тоже оценил. Чудной любитель деревьев», – он наблюдает за Кастиэлем из-под опущенных ресниц, – «И что насчёт меня?»
«Какую должность ты бы занимал в своём воображаемом городе?»
«О да.»
Точно так же, как воображаемый Сэм Кастиэля, мысль о его воображаемом Дине открывает какой-то тёмный уголок в груди Кастиэля и позволяет кремовому свету сиять в нём в течение короткого, драгоценного мгновения. В этом видении Дин поражает во всех отношениях: как при жарком солнечном свете дня, так и при прохладном лунном свете ночи. Верхом на лошади либо прогуливается по территории своего фруктового сада, либо мчится вперёд быстрым, опасным щелчком хлыста, который почти не виден в темноте.
Его красивые зеленые глаза сияют из-под полей шляпы.
Даже Кастиэлю кажется странным продолжать стоять над Дином вот так. Немного поколебавшись, он вздыхает и опускается на колени на цементный пол, перенося свой вес на пятки. Теперь они с Дином находятся лицом к лицу, просто под разными углами.
И от внимания Кастиэля не ускользнул тот факт, что преклонение колен – это просто ещё одна форма смирения, которую он демонстрирует Дину этой ночью. Это кажется правильным. Кастиэль думает, что ему это может даже нравиться.
«Мне нравится думать, что ты смог бы обрести свой покой, как Сэм. Я также думаю, что тебе бы он быстро наскучил, если бы он был у тебя всё время.»
Дин ухмыляется, и его брови приподнимаются в знак согласия.
«Так что днём ты был бы пекарем. Готовил бы выпечку своими руками, кормил бы горожан. У тебя также был бы свой собственный фруктовый сад, где ты выращивал бы продукты для начинок своих пирогов. Особенно много яблок, по какой-то причине.»
Кастиэль обнаруживает, что его глаза закрываются, как будто для того, чтобы вызвать в памяти больше деталей этой сцены. Он видит всё это так кристально ясно: «У тебя была бы чёрная кобыла, которую ты бы называл Деткой, и ты катался бы на ней туда-сюда среди рядов деревьев- и ты, разумеется, носил бы ковбойскую шляпу на голове, чтобы солнце не било в глаза- и ты приносил бы свои находки обратно в пекарню для новых кондитерских изделий, которые ты придумал. Может, для какого-нибудь штрейзеля?» – он задумчиво наклоняет голову, – «Как бы то ни было, это я просто описал твою дневную работу. По ночам ты был бы народным мстителем, несущим правосудие. Ты бы отлавливал бездельников и буйных пьяниц, из-за которых городские женщины чувствуют себя небезопасно. Но никто бы не знал, что это делаешь ты. Это была бы твоя тайная личность, как- как у Бэтмэна.»
Кастиэль чувствует удовлетворение, словно он каким-то образом действительно переписал сюжет жизни Дина, пусть даже и так неумело; и ему даже кажется, что такая карманная вселенная, где Дин является пекарем днём и мстителем вечером, счастливый и в безопасности, правда существует. Улыбаясь уголком рта, он снова открывает глаза.
Дин наблюдает за ним, не моргая.
Это нечитаемый взгляд, который в любую другую ночь заставил бы Кастиэля захотеть сбежать от недоразумения, в которое он, очевидно, попал. Но сейчас. Сейчас Кастиэль позволяет смотреть на себя. Он ждёт.
«Думаешь, я мог бы стать пекарем?»
Воздух вокруг них не тяжёлый, но такой насыщенный, как будто каждая наносекунда так же важна, как и предыдущая. Как будто и Дина, и Кастиэля поймали в подвешенном состоянии на тонкую рыболовную леску. Кастиэль не уверен, что когда-либо чувствовал себя таким настоящим.
«Я думаю, ты можешь стать кем хочешь.»
Лицо Дина морщится, но не потому, что он расстроен, а потому, что эти слова слишком много для него значат: «Замолчи. Это то, что все говорят маленьким детям.»
«Я…» – Кастиэль замолкает. Он смотрит вниз, на то, как бёдра его сосуда- его тела– туго натягивают ткань его брюк, когда он стоит на коленях, – «Я не думаю, что есть что-то плохое в том, чтобы время от времени верить во что-то, как ребёнок», – кивнув своим коленям, он снова поднимает глаза на лицо Дина.
Они находятся очень близко друг к другу. Или, может быть, это не поразительно близко, но гораздо ближе, чем кто-либо из них (а именно Дин) когда-либо допускал, и поэтому это очень близко по сравнению с тем, что бывает обычно. Краем глаза Кастиэль может видеть, как бок Дина поднимается и опускается под одеялом в такт его дыханию, ровному и ритмичному. Дин хлопает ресницами, когда моргает, как будто каждое из слов Кастиэля задевает его за живое.
Итак.
Дин смотрит на него. Он смотрит на Дина в ответ.
Каким-то образом Кастиэль понимает, что происходит, ещё до того, как осознаёт, что происходит. Что бы это ни было между ними, не только в течение последнего часа, но и в течение последних лет, что обрушилось на них так стремительно, что пугало угрозой своего воздействия, сейчас улеглось так же сладко, как ранний апрельский снегопад. Они оба сбежали от этой предполагаемой катастрофы. В то время, возможно, это действительно было бы катастрофой. Но сейчас, здесь, в затемнённой спальне Дина, это уже настигло их, и это совсем не страшно.
Кастиэль наклоняется, веря, как ребёнок.
Прикосновение их губ не робкое; оно просто мягкое. С закрытым ртом и поджатыми губами, только самая малая внутренняя часть нижней губы Кастиэля касается внутренней стороны верхней губы Дина. Это поцелуй почтения, который требует преданности и ничего другого. Сигнал заботы, который почти можно было бы принять за нечто меньшее, чем он есть на самом деле- но это поцелуй. Это поцелуй.
Дин, твои губы почему-то ощущаются одновременно и теплее, и холоднее, чем я себе представлял. Более податливы, однозначно. Я не могу видеть этого с закрытыми глазами, но это почти как будто я сейчас пробую цвет твоих губ – тот самый розовый, как по насыщенности, так и по оттенку. Милый Дин. Теперь всё в порядке.
Он отстраняется всего на сантиметр, потом ещё на один, и дышит, хотя в этом нет необходимости. Дин сглатывает, и звук этого настолько громкий, что Кастиэль слышит его даже без помощи своей благодати.
«Шериф и пекарь», – грохочет Дин. Он замолкает на секунду, а потом продолжает: «Горожане могут заговорить.»
Кровь в пальцах Кастиэля застывает. Горло сжимается.
«Ох.»
Дин вздыхает. И шёпотом говорит: «Они могут идти в задницу.»
На этот раз он вытягивает руку, убирая её с того места, где она была прижата к груди, и хватает Кастиэля за галстук. Используя его как рычаг, он тянет Кастиэля обратно.
«Ммф!» – бормочет Кастиэль, когда их губы снова встречаются.
И ещё раз. Это как горячий, вьющийся, пар, исходящий от чашки свежего чая. Так же медленно. Он переносит свой вес на кусок матраса спереди Дина, его пальцы погружаются в пену с эффектом памяти, а смещение угла делает его чуть выше Дина, так что Кастиэль целует его сверху вниз. Это так хорошо.
На этот раз, когда Кастиэль отстраняется, он проводит кончиком своего носа по носу Дина. Он счастливо вздыхает прямо там, возле губ Дина.
«У вас очень красивый рот, шериф», – тихо растягивает слова Дин в это маленькое пространство между ними.
Кастиэль прижимает кончики их носов друг к другу: «Он твой, когда захочешь.»
«Да?» – сказано с нежной надеждой.
«С большим удовольствием, чем ты можешь себе представить.»
«И тебя не смущает, что горожане будут сплетничать?»
«Они сплетничают только потому, что завидуют, так что нет. Но если ты беспокоишься об этом, я могу достать свой пистолет и пристрелить их.»
«Кас!» – Дин толкает Кастиэля в плечо шутливо, однако за этим стоит настоящая сила, из-за чего Кастиэль падает обратно на корточки, – «Нельзя же просто так угрожать людям, что ты вышибешь им мозги из-за меня. Я всё-таки не девица в беде, ясно?»
Кастиэль растерянно оглядывается по сторонам: «Конечно, нет», – медленно говорит он, – «Ты пекарь.»
«О боже», – Дин закатывает глаза, хотя на его лице отражается веселье. Он стреляет своей усталой улыбкой в сторону Кастиэля. Она заразительна, и Кастиэль улыбается в ответ. На секунду это всё, что они делают.
Их молчание прерывается, когда Дин говорит: «Так что ты собираешься делать сейчас?»
Кастиэль пожимает плечами: «Сделаю обход, я полагаю. Уже больше четырёх.»
«Ты можешь- ну- ты можешь остаться, если хочешь.»
Эти слова пронзают его изнутри, чтобы расцвести там от удивления и восторга. Он приказывает этим цветам внутри себя, чтобы они пока не слишком обнадёживались.
«Здесь?»
Дин склоняет голову набок в знак согласия.
«Мне казалось, ты говорил, что это жутко.»
«Так и есть», – Дин ёрзает, словно пытаясь устроиться поудобнее, а затем закрывает свои глаза. Кастиэль любуется маленькими, огороженными полями его хрупкой кожи. «Но мне это даже нравится. Только никому не говори.»
«Ох. О- Конечно.»
Это заставляет Дина расхохотаться в всё горло: «Я имею в виду тебе не обязательно оставаться прямо там. Я уверен, это настоящий ад для коленей.»
«Я не против. Это… мило.»
«Ты такой чертовски странный, мужик», – и голос Дина затихает, переходя в сон, – «Мне это нравится тоже.»
Прежде чем Кастиэль успевает придумать, как ответить, пока у него в груди расцветают тюльпаны, а на щеках разливается румянец, он сталкивается с храпом Дина. Он качает головой.
«Спи спокойно, Дин.»
Ночь постепенно угасает, переходя в предрассветные сумерки. Кастиэль защищает свой народ.