Work Text:
Чжэнь Пин вообще не понимал, как он во все это вляпался.
Он вообще-то был парень простой, воспитывался не во дворце и даже не в зажиточном доме. С детства был как перекати-поле, нигде надолго не задерживался.
Молва вела его от наставника к наставнику, и нигде он не желал оставаться дольше, чем было надобно для обучения.
Войдя в возраст и силу, он больше полагался на самого себя, а не на милость кратковременных учителей. Нанимался к купцам охранять караваны, мог доставить ценный груз, а потом неожиданно для самого себя осел в Великой Лян и вступил в ряды армии Чиянь. Командующий Линь был человеком справедливым. Отличал своих солдат по умениям, а не по роду. И никогда не оставлял без похвалы или отличия тех, кто был этого достоин. Чжэнь Пин быстро отличился, и когда стал десятником, а потом и сотником, никто и не удивился даже.
А потом случились снега Мэйлин. От армии Чиянь ничего, почитай, и не осталось. А те, кто выжил, поспешили укрыться в цзянху, потому что не чувствовали за собой никакой вины, достойной плахи.
Чжэнь Пин тоже скрылся. Они понимал, что сил и ума для мести ему не хватит, но поклялся, что если такой герой найдется, то он будет служить ему верой и правдой.
И пошел, как раньше, странствовать. Человек с его умениями без куска лепешки никогда не останется. Так что Чжэнь Пин не унывал.
Он по-прежнему старался брать такой найм, чтобы попасть в новое место, чтобы там поискать нового наставника.
Кто-то из купцов рассказал ему об Архиве Ланъя, и сказал, что, мол, молодой хозяин Архива – непревзойденный боец, с которым мало кто сравниться может. И меч его столь искусен, что врагов у господина Линя и не осталось вовсе.
Чжэн Пин решил, что неплохо было бы встретиться с этаким молодцем и взять у него пару советов.
Сказано — сделано. Он отправился в путь.
На саму гору попасть ему сразу не удалось. Ну, таких просителей у подножия целая толпа была, так что Чжэнь Пин и не обиделся. Хоть он и мог справиться с молодчиками, охранявшими подъем на Ланъю, но не стал этого делать. Лучше он тут потолкается, посидит в харчевне, слухи узнает, сплетни послушает — вдруг чего нужное узнает?
А молодой хозяин наверняка со своей горы спускается: или к прелестницам местным, или еще по каким делам.
Целую седмицу он болтался у подножия, перезнакомился со всеми, получил даже пару предложений о работе.
К обеду седьмого дня вдруг случился переполох: какой-то знатный господин прибыл с визитом к главе. Скромный на первый взгляд паланкин, окруженный слугами самого разбойного вида, проследовал через заставу, даже не остановившись.
— Кто это? — спросил Чжэнь Пинь у служки в трактире.
— Господин Мэй из союза Цзянцзо, — ответил тот, опасливо оглянувшись.
Про союз Цзянцзо Чжэнь Пин слышал уже не раз. Возник он буквально пару лет назад, но уже завоевал себе место под солнцем. О главе Мэй ходили разные слухи, и Чжэнь Пину край как было интересно, какие из них правдивы.
Он кинул служке медную монетку и потребовал подробного рассказа. Тот монетку ловко поймал и принялся нашептывать такое, что Чжэнь Пин не знал, плакать ему или смеяться.
Перво-наперво слуга сообщил, что молодой хозяин Архива и глава союза Цзянцзо – закадычные друзья, и дружба их столь крепка и нежна, что ходят слухи об отрезанных рукавах, но вслух о таком никто не говорит, потому что головорезы из союза не дремлют. А еще глава Мэй имеет своих шпионов в каждом городке отсюда и до диких степей. А еще глава слаб здоровьем, а вот у молодого хозяина говорят, пест обладает волшебными свойствами, и семя может исцелять от множества болезней.
Чжэнь Пин позволил себе усомниться в этаком чуде, но слуга клялся всеми небесами, что так оно и есть, потому как глава Цзянцзо каждые пару месяцев в Архив приезжает, а если и задерживается, то молодой Линь к нему сам мчится.
А еще глава Мэй столь прекрасен ликом, что даже три небесные девы не могут сравниться с ним. Ему бы девицей родиться, вот тогда-то он бы императоров на колени ставил и царства разрушал одним взмахом ресниц.
— Ну точно врешь, — воскликнул Чжэнь Пин, а слуга, обидевшись, ответил, что ни единого слова неправды не сказал. Монетку забрал и был таков.
Паланкин спустили с горы через три дня. Рядом с ним шел человек — одетый роскошно, но как-то по варварски, в нежно-голубой шелк.
— Так это и есть молодой хозяин Линь, — сказал ему кто-то из служащих. — Провожает гостя.
— Прямо до дому, до теплой постельки, — подхватил вполголоса кто-то сзади.
Линь Чэнь хоть и был далеко, но уставился прямо на них. Охальники сзади тут же упали в ноги, бормоча извинения, а Чжэнь Пин только уважительно поклонился. Вины за собой он не чувствовал.
Занавесь в паланкине отодвинулась, и Чжэнь Пин увидел тонкую белую руку, которая могла бы девице принадлежать, а никак не главе разбойничьего союза.
Линь Чэнь наклонился ближе к паланкину, потом бросил на него, на Чжэня, задумчивый взгляд, а после поманил к себе.
Чжэнь Пин подошел, поклонился, поднял взгляд и обомлел.
Вот так он и стал служить главе союза Цзянцзо — Мэй Чансу. Жизнь за него был готов положить, и отдать все, что у него было.
Хитроумие главы Мэй внушало благоговение, его красота сбивала с ног, и Чжэнь Пин с каждым днем все глубже погружался в огненные пучины диюя.
Он прекрасно понимал, что шансов заполучить себе этакую красоту (пусть даже на мгновение) у него нет. А потому все свои желания погреб поглубже в своей душе, завалил сверху камнями и уксусом полил сверху, чтобы и стебелька не пробилось.
И, наверное, неплохо с этим справлялся, потому что глава Мэй всегда его отличал, в отвращении не отшатывался и вообще был очень доброжелателен.
До этого злосчастного дня справлялся.
А вот сегодня будто боги прокляли.
И остался Чжэнь Пин в какой-то заброшенной охотничьей хижине наедине с главой Мэй. А за стенами снежный буран, и не одного человека на многие ли вокруг.
Стены были крепкие, дров для жаркого пламени в очаге хватало, и глава Мэй, поначалу дрожавший в промокшем плаще, отогрелся. Выпутался из плаща, и Чжэнь Пин охнул: ханьфу было тоже промокшим насквозь.
— Глава, — захлопотал он вокруг Мэй Чансу, — да что ж такое… Давайте-ка скидывайте верхнее платье… А я сейчас поищу, во что бы вам переодеться в этой лачуге.
За плохонькой перегородкой нашелся ларь с припасами — пара мешочков крупы, вяленое засоленное мясо, сухие травки, а сбоку лежало аккуратно свернутое платье из грубого полотна, все заплатанное. Такая одежка не для главы Мэй, но делать было нечего.
Он помог главе облачиться в этакое рубище, развесил над очагом плащ, пристроил ханьфу и, услышав сдавленный кашель, решил, что нужно напоить его горячим, чтобы болезнь не подняла голову вновь.
Чжэнь Пин, когда вошел в ближний круг, в секрет болезни главы был посвящен и от того за его здоровьем следил зорче ловчего сокола. Он прекрасно помнил, какое снадобье нужно было давать в таком случае, но короб с лекарствами остался где-то далеко на перевале, заметенный снегом. Приходилось обходиться тем, что было под рукой — глиняным горшком и мешочком с травами, от которого тянуло еле слышным мятным духом.
Травки в горшок он сыпанул щедро, по хижине пополз приятный аромат.
Нашел какую-то плошку, обтер ее снегом, наметенным у порога, вытер чистой тряпицей.
Налил до краев, подул на отвар и преподнес главе: пусть пьет, пока горячее, а заодно пальцы согреет.
— Сначала ты, — приказал глава Мэй. — Согрейся… Если ты заболеешь, то и я тут один долго не протяну.
Пришлось послушаться.
Обжигаясь и давясь, Чжэнь Пин залпом проглотил огненный отвар, и если бы не его луженая глотка, то умер бы на месте от пламени, вспыхнувшего внутри.
В голове приятно зашумело.
— А теперь вы, глава, — он снова наполнил плошку, протянул ее главе Мэй.
Тот принял ее охотно, начал пить маленькими глотками и расслабился, почувствовав тепло, бегущее по жилам.
Глава Мэй вытянул к очагу ноги, и Чжэнь Пин ахнул, увидев промокшие насквозь сапоги из тонкой кожи.
— Как же так, глава! — запричитал он и упал на колени. — Позвольте мне…
Он стянул с ног главы сапоги и мокрые носки, поставил их к очагу, а сам подхватил в ладонь левую стопу и принялся ее растирать.
Изящные лодыжки, ровные пальцы, белая, почти прозрачная кожа…
— Глава Мэй, — выдохнул Чжэнь Пин, — потом можете хоть казнить!
И он прижался губами к косточке на тонкой щиколотке.
С каждым поцелуем он поднимался все выше и выше, к круглым коленям.
— Хоть казнить! — бессмысленно повторил он.
И рывком поднял разомлевшего главу Мэй на ноги.
Чжэнь Пин был ниже его, но сам себе сейчас казался непобедимым исполином, ростом выше горных круч.
Опустив Мэй Чансу на топчан (он бы хотел постелить ему драгоценный неотваренный шелк), распахнул халаты и задохнулся, когда в глаза брызнуло бледное стройное тело, точно выточенное из нефрита. Чжэн Пин даже застонал сквозь зубы, испугавшись, что опозорится сейчас как юнец.
Он стиснул зубы, прикрыл глаза, чтобы дать самому себе время, чтобы прийти в чувство, но тщетно — в сердце полыхала страсть, которую нельзя было унять одними лишь взглядами.
Всю ночь Чжэнь Пин доказывал главе Мэй свою любовь, вертел его по разному, гнул под себя, метил поцелуями и укусами безупречное тело. Мэй Чансу безропотно принимал все свидетельства его желания.
Забылись они лишь к середине ночи, когда за стенами хижины стихла метель.
Чжэнь Пин открыл глаза.
Сквозь щели в ставнях брезжил зимний серый рассвет, от почти погасшего очага шло ровное тепло.
Глава Мэй, закутанный в свой меховой плащ, хлопотал над горшком.
— Каша с вяленым мясом, — сказал он, увидев, что Чжэнь Пин проснулся. — Я сварил… Вспомнил молодость.
Он улыбнулся почти застенчиво, и Чжэнь Пин вдруг вспомнил все, что происходило ночью…
Или не происходило.
Окинув взглядом главу Мэй, он не нашел на нем никаких видимых следов, хотя помнил, что оставил целую россыпь на шее и плечах. Вот только все было прикрыто ханьфу и теплым плащом.
Сам же он был одет, и даже подпоясан, точно уже собрался в поход.
— Чжэнь Пин…
— Да-да, глава, — Чжэнь Пин с шумом растер себе лицо, выдохнул в сложенные ковшиком ладони и приказал сам себе успокоиться.
Они едва успели съесть кашу, как за дверью послышались громкие выкрики.
— Похоже, караван нас догнал, — заметил глава Мэй, отставляя в сторону свою плошку. — Мы еще вполне успеем в Цзиньлин к назначенному сроку.
Он встал, поправил меховой воротник. Под ухом мелькнуло темное пятнышко, но в неверном свете было непонятно, что это: след от поцелуя или просто тень.
— Глава Мэй, — тихо позвал его Чжэнь Пин, — я вчера…
— Заснул как убитый, сразу после отвара. Всю ночь метался, с кем-то разговаривал, кого-то, хм… неважно. Похоже, в травках, что ты заварил, была дурманная трава.
Чжэнь Пин ахнул:
— А как же вы, глава…
— Из-за яда огня-стужи на меня такое не действует.
Чжэнь Пин застыл, не в силах спросить что-то еще.
Да и что тут спросишь?!
“Правда ли, глава Мэй, что вы кувыркались со мной всю ночь на этом жалком ложе и позволили пометить вас с головы до ног?!”
После такого вопроса жить ему останется пару вздохов или того меньше.
Мэй Чансу подошел к двери, дернул ее, с усилием открывая.
В проем хлынуло пронзительное зимнее солнце.
— Пойдем, сотник, — сказал глава Мэй, — нам пора в Цзиньлин.