Work Text:
Его смерть не была долгой. Только что он стоял, задрав голову к небу, чтобы не слепили софиты, и в едином со всеми порыве чувств выкрикивал слова об объявлении войны... Сперва задрожал помост под ногами, потом сзади раздался грохот и полетели камни. Кажется, рухнула стена дома. Огромная туша титана нависла сверху, затрещала крыша сцены, и доски обрушились на него, ломая кости. Только что он видел стылую вечернюю синь над Либерио, которую мгновение спустя затмила громада человекоподобного монстра. Обломки, осколки, рёв, грохот и гул хлынули отовсюду — настоящая какофония цвета и звука — а в голове ещё звенел собственный голос, кричащий миру об опасности.
Всё падало очень медленно, время странным образом растягивалось, хотя должно было сократиться до мгновений. Он успел бросить взгляд в ту сторону, где стояла она, и увидеть серьёзное родное лицо... Потом настала короткая тьма (может быть, он моргнул?), небо вдруг стало слишком близким, а тело — невесомым. Он словно тонул в этом небе, огромном, тёмном, поблёскивающем первыми мелкими звёздами. После тьма сомкнулась над ним уже насовсем, сжалась, будто странный узкий коридор. Он ждал, что его сдавит со всех сторон, но давления не было. Боли не было тоже. Просто где-то в сознании всплыла мысль, что он в желудке титана, и всё закончилось. Для него — точно.
Монстр прыгнул в толпу. А он завис над площадью, выискивая глазами её. Глазами? Хороший вопрос, были ли у него глаза. Он чувствовал себя облачком, у которого нет ни рук, ни ног, ни головы. Бесформенным сгустком ощущений, который, тем не менее, всё ещё видел этот мир.
Маленькая фигурка в платье горничной стояла посреди обломков. Она держалась за бок, но вроде бы рана не была серьёзной. Или она спешно её залечивала? Он не знал. Хотелось стереть тонкую струйку крови, текущую с волос по виску, только было нечем, даже сцеловать её, зализать по-звериному было невозможно. «Брат… — она посмотрела вверх и вперёд, на пятнадцатиметровую тварь, крушащую трибуны, и продолжила, — ты с честью исполнил долг Тайбера». Слова прозвучали горько и ласково одновременно, а его потянуло прочь. Наверное, сдуло ветром.
Он не знал, куда летит, — вверх ли, вниз, не чувствовал направления, просто небо становилось всё шире. Вечерний синий сменился чёрным, но эта тьма отличалась от той, что была на площади. Нездешняя и будто живая, она походила на объятья, что-то шептала ему, бездонный чёрный постепенно смешивался с фиолетовым. Он вновь почувствовал своё тело, ноги встали на твёрдую поверхность — белый морской песок, от которого исходило мягкое сияние. Только ночное небо и песок были вокруг, ничего больше. Он посмотрел на свою руку, сжал ладонь в кулак и снова раскрыл — пальцы слушались. Тряхнул головой — волосы хлестнули по лицу. Одежда была хоть и в крови, но целая.
Он пошёл вперёд. Шаг за шагом, без дороги, без направления. Вокруг было одно и то же, пейзаж не менялся, сплошное море песка расстилалось во все стороны, ограниченное лишь горизонтом. И он был среди этого моря совершенно один. Неужели это те самые Пути, о которых говорила сестра? А может, это его ад? Унылое неизменное посмертие. Зато теперь было достаточно времени, чтобы спокойно подумать обо всём, что в вечной гонке событий и дел откладывалось на потом. Да что там, всё время мира было в его распоряжении.
Скоро идти неизвестно куда надоело, и он сел на песок.
Лишь бы у неё всё было хорошо!
За жену и детей он не переживал, потому что настоял, чтобы они уехали из Либерио до начала фестиваля. А сестра осталась. Как бы ни хотелось отослать её вместе со всеми, защитить и уберечь, она была Молотом Войны и должна была присутствовать на выступлении. Да и начни он умолять её бежать, не приходить на сцену, она бы не поняла доводов. Поэтому он молчал. Спорить было бесполезно. Тайберы не бегут, Тайберы играют свои роли до конца. Долг и честь – это у них семейное.
К тому же он надеялся, что она сдержит Атакующего и даст людям возможность уйти. Он приносил всех в жертву, её задачей было сохранить как можно больше жизней в этой трагедии. Очень хотелось верить в победу. Ведь она будет сражаться не одна, а с лучшими армейскими частями и другими шифтерами. Да, война, которую он объявлял, начиналась прямо там, в Либерио.
Наверное, можно было даже попытаться захватить Атакующего и Изначального, но это казалось ему глупой и опасной затеей. Государство не допустит такого усиления их семьи. Поэтому незадолго до начала он попросил её лишь о двух вещах — беречь себя и дать простым людям время покинуть трибуны. Хватит тех, кто погибнет в первые минуты. Их и так будет много, он чувствовал. Хватит марлийской верхушки и иностранных послов: им суждено стать частью кровавой жертвы, после которой другие государства неизбежно присоединятся к их войне.
Изначальный Марли не по зубам, и по тем сведениям, что ему удалось добыть, правительство понятия не имело, как Эрен Йегер взломал механизмы защиты, заложенные последним королём. А это значило, что, присвой она эту силу, эксперименты бы стали ставить над ней. От одной мысли об этом всё внутри него замирало от боли. Но, даже если отбросить страх за судьбу Лары, было в титанах что-то тёмное, не подвластное человеку. И он не хотел, чтобы это тёмное ещё больше пятнало собой его сестру.
Лара… Лишь бы она была жива!
Что-то блеснуло в песке. Он поддел пальцем знакомый золотой хвостовик, потянул за него и вытащил из песка шёлковый шнурок, которым перехватывал волосы, когда работал. А ещё она любила заплетать ему косу, завязывая её конец этим самым шнурком. Однажды, дурачась, она наплела ему много тонких косичек, после чего волосы завились и не лежали ровно. Тогда он сильно разозлился, даже накричал на неё, потому что на вечер была назначена важная встреча и надо было выглядеть безукоризненно. Пришлось срочно искать парикмахера, который смог бы исправить ситуацию, но пара прядок упорно не ложилась так, как ему хотелось. Сейчас это казалось милым и забавным. Зачем он злился? Если бы она знала, что волосы завьются, то точно не стала бы так делать. От воспоминаний на душе потеплело.
Если это — его личный ад, то не так уж тут и плохо. Не жарко, не холодно, не сыро, не топко, лёгкий приятный ветерок обдувал лицо. Если в ближайшее время не захочется есть или пить, будет даже сносно. А если удастся найти место, где можно умыться, то и вовсе великолепно. В конце концов, меру ответственности за свои поступки принимают, а не выбирают.
Он завязал волосы в хвост. Не класть же такую красивую вещь в пропитанный кровью карман брюк.
Наверное, он задремал сидя. Потому что пропустил момент, когда его обняли со спины и прижались лицом к шее.
Белое кружево на чёрных рукавах. Только у одной женщины было такое платье и такие руки.
— Лара? Почему ты… здесь? — голос предательски дрогнул на последнем слове.
Она не смогла. Не вытянула, не справилась со своей задачей. Проиграла Атакующему, отдав ему силу Молота и свою жизнь. Она шла, по щиколотку утопая в песке. Чтобы вытащить из него ногу, приходилось напрячься, а стоило снова поставить её на поверхность, как та сразу погружалась обратно в песок. Туфли она уже давно сняла и несла в руке, чтобы не мешали. Пути изменчивы, она знала, что силой собственного желания в Путях можно сотворить целый мир.
Но сейчас на неё давил огромный груз вины, и каждый шаг давался с неимоверным трудом, а всё вокруг было бесприютным и унылым. Воздух словно застыл, через него приходилось продираться, как через какое-то странное желе. Она не могла простить себя, потому что проиграла. Даже со всей поддержкой, что была у неё, первый бой оказался последним. Проиграла… И его желание выполнить тоже не получилось. Поэтому подарить ей прощение мог только один человек, которого она одновременно хотела и страшилась увидеть. Только его слова имели значение.
Когда стало совсем невыносимо, впереди появилась точка. Вырастая, она принимала очертания до боли знакомой фигуры.
Брат сидел на песке, его светлые волосы были перехвачены синим шнурком, который всегда лежал на краю рабочего стола. Почему он нашёл в Путях именно эту вещь? Может быть, потому что ей он подарил такой же, только голубой, и она их очень любила? Она побежала вперёд, но воздух был почти твёрд на ощупь, и ей приходилось с усилием пробивать себе путь. В горле стоял противный ком, хотелось прижаться к брату и разреветься. Добежав, она плюхнулась позади него на колени, обняла и уткнулась лицом в шею. Он что-то говорил, но смысл слов ускользал, куда важнее было слышать его голос и звучащее в нём удивление.
— Прости! Я облажалась!
Там, в жизни, он бы пожурил её за такую фразу, сказал, что леди не пристало выражаться как торговке с рынка. Но сейчас он молчал, лишь накрыл её ладони своими. Слёзы наконец полились из глаз, впитываясь в воротник его рубашки, а он только сжимал её непонятно почему замёрзшие пальцы в попытке отогреть.
— Ничего подобного. Я знаю тебя и знаю, что ты сделала всё, чтобы победить. Сражалась до последнего, изо всех сил. — Он погладил её руку, от запястья до локтя, и продолжил, — просто враг оказался сильнее. Не забывай, у воинов была долгая подготовка, они тренировались годами и уже сталкивались с противником, а у тебя не было ни грамма реального боевого опыта.
Она не смогла ответить ничего внятного, лишь зарыдала ещё сильнее и крепче прижалась к нему, выдав протяжный стон. Он потянул её за руку, разворачивая к себе, усадил между скрещенных по-восточному ног и обнял. А потом стал потихоньку раскачиваться вместе с ней, как делала мама, когда хотела успокоить. Постепенно слёзы иссякли, унося с собой горечь поражения и уступая место целительной опустошённости.
— Я… бесполееезная… — голос, глухой от плача, почти сорвался на шёпот. На что он так же тихо проговорил куда-то ей в висок:
— Ну же, кончай реветь, нос покраснеет, — и невесомо поцеловал в его кончик. — Подумай о том, что теперь твоей племяннице не придётся наследовать силу. Она проживёт долгую жизнь, сможет полюбить и выйти замуж за любимого человека. Ведь это же хорошо, правда? Так что никакая ты не бесполезная.
Он слегка отстранился, взял её за подбородок и заглянул в глаза.
— Не всем планам суждено воплотиться в жизнь. Мы предполагали одно, а обстоятельства сложились по-другому. Это не значит, что всё случилось именно так только из-за твоих действий или бездействия. В этой пьесе много актёров, каждый из которых знает только свою роль. Мы не видим всей сцены, не знаем, что будет в следующем акте, и нам приходится постоянно импровизировать.
Она вздохнула и потёрлась щекой о его ладонь.
— Ты в самом дерьмовом дерьме можешь увидеть хорошее. Не зря родители называли тебя Солнцем. С тобой… — она помедлила, — так… тепло.
Он неопределённо хмыкнул.
— Я слабак, Лара. Хотел тебя защитить, а сам переложил на тебя груз последующих решений. На тебя и на стариков, которым придётся снова вникать в происходящее вместо того, чтобы прожить остаток жизни в спокойствии. Я принёс себя в жертву, взял ответственность за начало войны, но, — он замолк, обдумывая дальнейшие слова. — Может я просто хотел уйти от дел, потому что устал от всего? Власть — это так тяжело, Лара. Когда ты глава рода, все смотрят на тебя, равняются на тебя, ждут, что ты разрешишь их проблемы и трудности. Приходится постоянно держать руку на пульсе, наблюдая за делами семьи, страны, половины мира. И ты всё это время была со мной. Помогала, давала опору, моя Тень.
Они сидели, обнявшись, общаясь языком касаний, улыбок, взглядов. Последние слёзы ещё пытались катиться из её глаз, но он стирал их пальцами, не позволяя пролиться. Когда она успокоилась окончательно, он вытянул ноги вперёд и упал на песок, раскинув руки в стороны. Она посмотрела вверх. Из-за сияющего песка небо не казалось слишком тёмным, но оно было пустым, без единой звёздочки. Теперь, когда она знала, что он не сердится, а груз вины и боязнь осуждения камнем упали с плеч, надо было подумать о собственном мире. Раскрасить небо звёздами и найти место, где они будут жить.
Сказав «Идём!», она встала, надела туфли, отряхнулась. Он поднялся следом за ней. Поправляя сбившийся воротник, проговорил:
— Я бродил тут, никуда не пришёл.
— А я пришла к тебе.
Она тронула его ладонь. Они взялись за руки и пошли. Без направления, без дороги, вперёд. Через некоторое время он спросил:
— Так куда мы всё-таки идём?
Не сбавляя шага, она повернулась к нему и ответила:
— Где-то тут должен быть дом, только наш с тобой.
Скоро под ногами стала появляться трава, а вдалеке замаячили очертания деревьев. Вот и дорога начала виться там, где они проходили, пейзаж неуловимо менялся, усложнялся новыми деталями. Небо стало светлеть на востоке с первыми лучами утреннего солнца. Он знал эту местность. Дорога предсказуемо вильнула вправо, обогнула небольшой холм и взяла налево. Ещё через пару поворотов начинался достаточно длинный прямой участок. В тот раз им мешали посторонние звуки — скрип экипажа, шорох колёс по земле, стук копыт. Зато сейчас, когда всего этого не было, можно было услышать, как впереди дышит море. Они уже почти пришли. Ласковый тёплый ветер был пропитан солоноватым запахом.
Недалеко от берега стоял дом. Тот самый, в котором они провели целые сутки друг с другом, вырвавшись из плотного графика фестивальной подготовки. Это была почти преступная затея, но им хотелось отдохнуть и побыть вместе. Оставшимся в Либерио они сказали, что отправились в поместье, а сами поехали в этот маленький домик у моря. Только начальник личной гвардии знал, где они на самом деле.
Тогда пляж пустовал, потому что по периметру была расставлена охрана. Сейчас он пустовал, потому что кроме них двоих никого не было вовсе. Тогда ему хотелось искупаться с ней в море голышом, но он не мог этого сделать, потому что за ними следило множество глаз. Хотелось овладеть ею прямо на кухонном столе, но надо было думать о том, чтобы их отношения не заметили.
Теперь можно было не только ходить везде без одежды. Можно было заниматься сексом на пляже, на столе, на уютной веранде, в кресле, на полу, хоть на крыше — в любом месте, которое показалось бы интересным. Но именно сейчас спешить не хотелось, потому что впереди была целая вечность.
Хоть он и желал, чтобы сестра прожила все отпущенные ей дни, однако в самой глубине души был рад, что даже смерть не разлучила их надолго. Она была нужна ему как воздух, ведь чувства, которые он к ней испытывал, можно было назвать только одним словом.
— Я люблю тебя, Лара, — прошептал он в тёмные волосы то, что не говорил никогда, потому что не мог позволить себе такого, пока они были живы.
— И я люблю тебя, Вильям… сильно-сильно люблю, — прозвучало в ответ.