Work Text:
Роршах доверял Дэниэлу — не настолько, чтобы снять маску, но достаточно, чтобы позволять прикасаться к себе: вправить вывих, наложить повязку, заштопать рану. Не больше. Никаких рукопожатий и хлопков по плечу. Роршах провёл черту: он и Дэниел напарники, привязанности ни к чему, они делают слабым, пристрастным. И всё же.
Всё же, когда после декрета Кина Дэниэл перестал патрулировать и убрал костюм Ночной Совы II подальше, Роршах за ним присматривал. Год за годом, а Дэниэл не догадывался. Роршах знал его распорядок дня, какие газеты он читает, когда навещает Холлиса Мэйсона, Сову I, чтоб пропустить по пиву… Год за годом Дэниэл менялся: мускулы обросли жиром, плечи опустились, он становился всё рассеяннее, беспечнее — потенциальная жертва. Как такого оставить без присмотра? И Роршах вновь брал дурацкий плакат «Конец близок!» и выходил на улицу днём, без настоящего лица — маски, проходил по привычному маршруту. Он старался не попадаться Дэниэлу на глаза, но иногда они всё же сталкивались — Дэниэл поспешно отводил взгляд, чуть прибавлял шаг. Роршах кивал себе: хорошая маскировка, никто не приглядывается к психу, очередному религиозному фанатику. Зато он видел всех, замечал всё.
Знать, что бывший напарник в порядке, было важно. Роршах не искал причины, почему, просто делал то, что считал нужным.
Дэниэл не раз замечал мужчину с плакатом. Сколько его помнил, тот в любую погоду был в заношенном зелёном пиджаке, а на шее болтался узкий мятый галстук. Он просто бродил по улицам, ни к кому не приставал, не толкал проповедей, только плакат возвышался над его головой мрачным непрошенным напоминанием. Не раз Дэниэл видел, как этот тип покупает газеты у Берни или выходит из «Ганга Динер», где он и сам частенько перекусывал. Дэниэлу отчего-то всегда становилось неловко, когда сталкивался с ним — казалось, мужик всегда смотрел одинаково: нахмуренные брови, поджатые губы — некрасивое рябое лицо застыло с обвиняющим выражением. И каждый раз Дэниэл действительно начинал чувствовать вину непонятно за что. Роршах бы обязательно сказал что-нибудь едкое: «Конечно, ты виноват. Бросил нуждающийся в тебе город. Спрятался. Пописываешь статейки. Занимаешься ерундой вместо дела». Примерно так он и говорил: короткими, рублеными фразами.
С тех пор как Дэниэл перестал патрулировать улицы, не желая иметь проблем с законом, Роршаха он не видел. Тот ясно дал понять, насколько разочарован. Роршаху было плевать на декрет Кина, запрещающий деятельность вигилянтов — он сам себе закон. Их пути разошлись, но все эти восемь лет Дэниэл искал о нём новости в криминальных сводках — важно было знать, что Роршах жив.
Впервые по-настоящему Дэниэл обратил внимание на психа с плакатом в июле. И вовсе не потому, что стояла жара, а тот так и не снял свой вечный шерстяной пиджак. Всё дело было в голосе. Дэниэл много раз видел, как этот мужик покупает газеты у Берни — всегда молча, болтливый газетчик трещал за двоих. Но в этот раз он ответил на какой-то вопрос. «Нет, так не думаю». Дэниэл, уже миновавший их, сбился с шага. Низкий, хрипловатый голос. Не прокуренный; так говорят после долгого молчания. Очень похоже на Роршаха. И местоимения тот тоже игнорировал… Когда Дэниэл обернулся, мужик с плакатом уже ушёл. Что ж, могло просто показаться. Столько лет прошло, откуда ж ему помнить голос неразговорчивого напарника. И всё же… Роршах был невысок, и этот тоже небольшого роста. У Роршаха на подбородке росла рыжая щетина — Дэниэл отчётливо помнил, как он быстро приподнимал край маски и забрасывал в рот очередной кусок рафинада; этот тип тоже рыжий. Тогда Дэниэл отмахнулся: совпадение, в Нью-Йорке тысячи низкорослых рыжих мужчин с хриплыми голосами, и если в каждом подозревать Роршаха, недолго с ума сойти.
В августе Дэниэл снова услышал голос плакатоносца. Он зашёл в «Ганга Динер» перекусить, лень было возиться с обедом.
— Где Конрад? — мужик с плакатом напряжённо застыл у стойки, наблюдая за возившимся на кухне пареньком.
Дэниэл видел его здесь и раньше: он всегда ел у стойки, торопливо, но не неряшливо. Завсегдатай.
— На больничном, — отмахнулась официантка. — Тебе как обычно?
— Хрм.
— Слушай, Уолт, ты не блюда высокой кухни заказываешь — Донни хот-доги жарит точно так же, как Конрад.
Названный Уолтом взгромоздился на табурет, всем видом выражая недоверие. Прямо как Роршах. И это «хрм»…
Дэниэл ощутил нечто вроде азарта. Вместо плотного обеда он заказал гамбургер и быстро умял его. Уолт как раз расплатился и ушёл, закинув плакат на плечо. Дэниэл, чуть приотстав, последовал за ним. Он не забыл, как вести слежку: соблюдал дистанцию, сливался с толпой, отворачивался и переходил на другую сторону улицы или останавливался, но не терял Уолта из виду — поднятый плакат был хорошим ориентиром. Похоже, он двигался в сторону кладбища. Вот он замедлил шаг, порылся в кармане. Достал что-то, развернул, прижав древко плаката локтем к боку… Выкинул обёртку. Та спланировала мимо урны, но Уолт не заметил — уверенно шагал вперёд и люди огибали его. Дэниэл ускорил шаг. Возле урны опустился на колено, изобразив, что поправляет шнурок, поднял голубую обёртку. «Сладкая колесница». Именно такой рафинад он покупал, именно его во время патрулирования ел Роршах: «Пища для мозгов». Когда Дэниэл поднялся, плакат не маячил вдали — Уолт как сквозь землю провалился.
С той поры Дэниэл видел его лишь издали. Как будто тот что-то почувствовал. Но глупости всё это. Просто совпадение. А в октябре Роршах сам заявился к нему с новостью об убийстве Комедианта, вёл себя так, будто и не прошло восьми лет, и Дэниэл оказался слишком выбит из колеи, чтобы подступить к бывшему напарнику с расспросами. Да тот бы и не ответил — никогда не говорил о личном. Не срывать же с него маску.
Не заговорил Дэниэл об этом и во второй раз, когда Роршах разбудил его рано утром. Дэниэлу всё больше не нравилась его теория об убийце «масок». Паранойя Роршаха явно отдавала нездоровьем. Как-то не по себе становилось. А после было неудавшееся покушение на Вейдта, убийство Молоха и… задержание Роршаха. Как же Дэниэл клял себя, что не поверил ему. Со страниц газет и фото в телерепортажах на него смотрело лицо Уолта, того самого типа с плакатом «Конец близок!» — Уолтера Джозефа Ковача.
Времени оставалось мало. Может быть, его не было вовсе, а до Карнака, арктической резиденции Вейдта, ещё полчаса лёта. По крайней мере, Лори сейчас в безопасности — Доктор Манхэттен, если осталось в нём хоть немного от Джона Остермана, не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Хотя бы за это Дэниэл мог быть спокоен. Всё важное уже сказано, но оставалось ещё кое-что.
— Роршах, — он перевёл соволёт в режим автопилота и развернулся к напарнику, — прости, что не поверил тебе тогда. Если бы я…
— Спасибо, — пятна на маске дрогнули, стали похожи на крылья бабочки. — Называешь Роршахом. Не Уолтером. Никогда не любил то имя.
Ого, сколько откровений. Дэниэл смотрел в его настоящее лицо:
— Ты всегда был рядом, а я не замечал. Если бы я знал, если бы мог что-то сделать для тебя…
— Ты мог. Вернуться. Снова плечом к плечу.
Дэниэл вздохнул. Да, так и надо было сделать — быть самим собой, но он понял это слишком поздно. Возможно, не подтолкни его Лори, не понял бы никогда. Так бы и жил, каждое мгновение ощущая некую неправильность, фальшь. Вот Роршах всегда был честен, не пытался стать кем-то другим.
Роршах сжал его плечо — сам, сквозь броню костюма и кожу перчаток тепло совсем не чувствовалось, и всё же… Так непривычно и так правильно. Пятна на маске танцевали причудливый танец.
— Ну что ж, — Дэниэл поднял голову, — раз мы снова вместе, разберёмся, что там Вейдт задумал.
Роршах кивнул. Руку он так и не убрал, и Дэниэл был благодарен за это — сейчас ему как никогда нужны были его жёсткость и бескомпромиссность. Его поддержка. Он положил свою ладонь поверх ладони Роршаха.
Они справятся. Должны. Вместе они всегда были сильнее.