Work Text:
За те годы, что Мо Жань здесь не был, Сянтань почти не изменился.
В Праздник весны улочки, и без того по обыкновению оживлённые, заполонили толпы людей, теснившиеся между лавочек. Торговцы наперебой зазывали прохожих, предлагая разнообразные товары; ароматы специй и кулинарных изысков манили немедленно их попробовать, а звуки музыки и веселый гомон надрывались так, что приходилось едва ли не кричать, чтобы тебя услышали.
Всё было почти таким же, каким и сохранилось в его памяти, и вместе с тем – совсем непохожим на то, что было раньше. Тогда на всё это праздничное великолепие и богатство смотрел маленький, тощий и грязный, словно бездомный котёнок, мальчишка, что ютился под телегой возле закусочной. Мальчишка украдкой подглядывал, как какой-то очень упитанный ребёнок богатеев в новенькой курточке из красной парчи отправляет в рот пухлые пельмешки один за другим, как течет по его подбородку прозрачный бульон, как, причмокивая, облизывает он лоснящиеся от жира губы, как жмурится от удовольствия – ему явно было очень вкусно. Маленький Мо Жань тогда, не отрываясь, смотрел за ребёнком и повторял всё за ним, вот только без пельмешек, конечно, но если закрыть глаза и принюхаться, можно было почти вообразить, будто он тоже их ел, почти ощутить на языке остро-пряный вкус мяса, обёрнутого в нежное, тонко раскатанное тесто, почти представить себя сытым, представить, что ему тоже было очень вкусно. Почти.
Мо Жань был уже не тот мальчишка, что, притихнув, сидел возле лавочки старика, клеящего уличные фонари. С самого своего рождения он был крайне беден и не мог позволить себе купить хоть один, но старик позволял ему каждый вечер следить за своей работой и не требовал за это ни монетки.
Ни монетки не стоило и из переулка подглядывать за уличными представлениями. В обычное время управляющие часто прогоняли его, не давая возможности досмотреть их до конца, но в праздничные дни на улицах было много людей, те толпились вокруг сцены, порой толкаясь и наступая друг другу на ноги, чтобы лучше разглядеть актёров, и в гуле десятков голосов и сотен аплодисментов Мо Жань мог украдкой смотреть выступление, не боясь быть обнаруженным. Он очень любил эту восторженную атмосферу и зажигательную энергию праздника: разрезающие воздух длинные струящиеся рукава, яркие костюмы и пёстрые театральные маски, ритмичный бой барабанов, громкий хохот и радостные крики, – он и сам улыбался, глядя на происходящее вокруг, и почти мог прикоснуться к всеобщему веселью, почти почувствовать себя его частью. Почти.
И сейчас, очутившись на знакомых с детства улицах, Мо Жань снова улыбался, воскрешая в памяти все связанные с ними воспоминания, все хорошие. Видят небеса, их было немного.
От множества фонарей поздним вечером было светло, как днём. Ведомые звоном цимбал и звуками хуциня, Мо Жань с Чу Ваньнином вышли к деревянным подмосткам, на которых бродячие артисты устроили красочное шоу.
Хоть Чу Ваньнину никогда и не нравились шум и суета, он знал, что Мо Жаню они по душе, и помнил, как счастлив тот был, когда однажды они остановились посмотреть представление на деревенском празднике. Помнил, как ярко расцветала на его лице улыбка каждый раз, стоило актёрам затянуть новую арию. Помнил и поэтому сам предложил задержаться и посмотреть. В конце концов за этим они сюда и приехали.
Южные зимы — совсем не те, что на севере. Ни тебе тяжёлых хлопьев снега, плотным ковром оседающих на землю, ни резкого, злого ветра, от которого, казалось, леденеют даже кости. Но с наступлением ночи чем дольше они стояли, тем отчётливее Чу Ваньнин чувствовал, как холод пробирается под одежды.
Когда одна из актрис завершила свой танец и толпа в очередной раз взорвалась бурными криками и восторженными аплодисментами, Чу Ваньнин плотнее запахнул полы тёплой мантии и украдкой потёр кончик озябшего носа..
— Сильно замёрз? — от Мо Жаня, горячо хлопавшего вместе со всеми, всё равно не укрылся этот жест, и он поспешил натянуть отороченный мехом капюшон Чу Ваньнина тому почти что до подбородка. — Нам необязательно тут стоять всё время, пойдём в закусочную, возьмём тебе тёплого соевого молока. Или на постоялый двор? Или, хочешь, вернёмся домой?
— Вот ещё, — отмахнулся от него Чу Ваньнин и качнулся, шагнув назад. — Не для того мы столько так сюда добирались, чтобы сейчас же возвращаться обратно.
— Если бы у твоего бумажного дракончика был более покладистый характер… — Мо Жань выразительно закатил глаза.
Зловредный паршивец наотрез отказался везти их на своей спине «в такую холодрыгу», щедро сдобрив свой отказ парочкой колких аргументов вроде «этот достопочтенный — первый и единственный светоносный дракон, рождённый до сотворения мира, а не осёл или мул, в качестве которого его почему-то постоянно используют», «твоему ненаглядному на ту ярмарку надо, пусть сам тебя и везёт, посмотри, какой здоровый, вот уж кто больше похож на мула, а по умственным способностям ещё и на осла», «ты несчётное количество раз обещал, что больше такого не будет», «безжалостные ветра и без того истрепали его великолепные хвост и бороду, а зимний холод и вовсе доконает этого достопочтенного, да так, что светоносный огонь в его гриве совсем погаснет, авуууууууууу». В подтверждение своих слов он уменьшился в размерах до крохотной змейки, будто на самом деле скукожился от холода и, поскуливая, сиротливо устроился на плече Чу Ваньнина.
Нахальная ящерица наверняка давно уже привыкла к угрозам быть сожжённой дотла, поэтому и усом не повела, когда тонкие пальцы щёлкнули, вызывая на ладони маленькое пламя. Лишь плотнее свернула своё тщедушное тельце в кольца, а на дальнейшие увещевания вдобавок кольнула Чу Ваньнину в щёку кончиком хвоста.
В обычное время этот спектакль не произвёл бы на него никакого эффекта, но тут Чу Ваньнин почему-то не стал настаивать, может, и правда решил, что слишком часто дракончика призывает. А после долгих раздумий сам предложил Мо Жаню встать на мечи.
Мо Жань тогда своим ушам не поверил и даже потрогал его лоб, решив убедиться, нет ли лихорадки, но Чу Ваньнин, фыркнув, упрямо оттолкнул ладонь и остался непреклонен.
Так они и оказались в Сянтане к Празднику фонарей.
— Будь у него был более покладистый характер, я бы немедленно решил, что тут замешаны какие-то злые духи, — из груди Чу Ваньнина вырвался полный сожаления вздох. — Не отвлекайся, смотри давай, — он кивнул на сцену, где уже готовились к выходу актёры в костюме льва.
Воспользовавшись тем, что на них никто и не думал обращать внимание, Мо Жань взял Чу Ваньнина за руку и прижался к ней губами, коротко и нежно целуя костяшки пальцев.
— Я знаю, что тебе всё ещё это не нравится, но спасибо, что ты рядом, — ярко сияющие глаза говорили о его любви и благодарности лучше тысячи слов.
Чу Ваньнин и не подумал выдёргивать руку.
Казалось, что спустя годы совместной жизни, за время которых Мо Жань не раз и не два, а, вероятно, все десять тысяч, не стеснялся демонстрировать свои пылкие чувства на людях, Чу Ваньнин почти привык к этому, уже почти не терялся, застигнутый врасплох, и его лицо уже не заливалось алым от смущения. Конечно, каждый раз Мо Жань старался сделать так, чтобы его действия не были заметны посторонним людям, но у него несомненно бы хватило наглости выйти на главную площадь любого города, и большого, и маленького, и открыто заявить о своей любви к своему учителю на весь белый свет. Но, к счастью и к большому облегчению Чу Ваньнина, у Мо Жаня хватало и здравого смысла, чтобы этого не делать.
Бой барабанов возвестил о новом представлении, и лев на сцене присел, будто готовясь к прыжку. Затем он подпрыгнул и начал двигаться, тряся головой в такт музыке, прогоняя танцем прочь злых духов. Два актёра, спрятанных под его шкурой, ловко перемещались по сцене, а зрители радостно хлопали, вторя звону медных тарелок и колокольчиков.
Кульминацией праздничной ночи должен был стать фейерверк, и по окончании выступлений актёров толпа вокруг зашумела, зашевелилась, стремясь переместиться ближе к реке, чтобы оказаться в самой гуще событий. Охваченные весельем люди громко смеялись, кричали и толкались, а кто-то даже наступил Чу Ваньнину на ногу. Мо Жань снова взял его за руку, уводя в противоположную сторону, пока людское море не утянуло их за собой.
Они забрались на небольшой холм в отдалении, с которого открывался прекрасный вид на реку, и где они были одни.
— Здесь голову не придётся задирать, и у Учителя не устанет шея, — Мо Жань смешно почесал кончик носа. — Ваньнин, давай сядем здесь.
Он стащил с себя мантию и расстелил её, чтобы Чу Ваньнину не пришлось сидеть на подмерзшей к ночи земле.
— Ты сам-то не околеешь? — Чу Ваньнин, приподняв бровь, скептично оглядел его с ног до головы.
Края одежд Мо Жаня слегла разошлись, обнажив мощную мускулистую грудь цвета мёда – что летом, что зимой тот одевался легко, будто и вовсе был не способен чувствовать холод.
— Тогда Учитель согреет меня, — в глазах Мо Жаня тотчас заплясали хитрые искорки.
Действительно, какого ещё ответа от него можно было ожидать.
Чу Ваньнин лишь закатил глаза. За годы супружеской жизни он привык и к подобным намёкам, почти приноровившись их игнорировать.
— Сейчас, вот сейчас начнётся, — в голосе Мо Жаня звучали нетерпение и радость предвкушения.
Раздался пронзительный свист, и первые залпы фейерверка, будто выпущенные во тьму стрелы, раскрасили ночное небо огненно-красными и золотыми всполохами. Сияющие снаряды один за другим с грохотом взмывали вверх и разлетались во все стороны мириадами искрящихся капель.
Мо Жань неотрывно любовался огнями, разрезавшими небесную твердь, а Чу Ваньнин украдкой наблюдал за самим Мо Жанем.
Огненные вспышки раз за разом освещали его красивое лицо, выхватывая то ямочки на щеках, то бездонную глубину его широко, будто даже по-детски, восторженно распахнутых глаз, в которых отражались падающие звёзды.
Чу Ваньнину очень нравилось видеть Мо Жаня счастливым. Делать его счастливым. Он хотел, чтобы каждый такой момент прочно, будто высеченный в камне, отпечатался в его памяти, чтобы радостные воспоминания постепенно вытеснили всё плохое, что когда-либо происходило в его жизни. В его обеих жизнях.
Когда очередные огни, вспыхнув, исчезли с ночного неба, Мо Жань, будто прочитав мысли Чу Ваньнина, тихонько произнёс:
— Записывай хорошее в своём сердце, а плохое – на воде.
— Что? — переспросил Чу Ваньнин.
— Это то, что однажды сказала мне мама.
Записывай хорошее в своём сердце…
Тот Праздник весны они по обыкновению встречали в их заброшенном деревянном сарае в Линьи. Тот день отчетливо ему запомнился, потому что это был первый раз, когда он получил подарок.
Некоторое время до этого Мо Жань слышал, как в дальнем углу сарая мать возилась с чем-то по ночам, но она строго-настрого запретила ему поглядывать и днём прикрывала всё обрывком выцветшей ткани, оставшимся от старой юбки.
Каково же было его удивление, когда в назначенный час она вручила Мо Жаню красный фонарь, сделанный своими руками. Неравномерно покрашенный и криво склеенный – пальцы Дуань Ихань всегда ловко порхали по струнам пипы, но смастерить подобное ей было в новинку, – для Мо Жаня тот фонарь был самым красивым на свете, его главной драгоценностью. Тогда они зажгли и повесили его под потолком. Мо Жань смеялся, наблюдая за бликами, которые тот отбрасывал на стены, и Дуань Ихань смеялась вместе с ним.
Записывай хорошее в своём сердце…
Тот Праздник весны навсегда прочно отпечатался в сердце Мо Жаня.
Стояли холода, но тогда им обоим, крепко обнимавшим друг друга, было очень тепло.
Только годы спустя он осознал, скольким его мать, должно быть, пожертвовала, чтобы сделать своему сыну подарок. В те времена, когда Дуань Ихань появлялась на сцене Терема Цзуйюй, не было счёта драгоценным шелкам и алой парче, которыми её одаривали поклонники. А тогда в Линьи ей наверняка пришлось неделями отказывать себе и в крошках еды, чтобы иметь возможность порадовать сына.
Записывай хорошее в своём сердце…
Видят небеса, Мо Жань изо всех сил старался следовать всему, что говорила его мать. и желание это было настолько велико, что даже в своей прошлой жизни смог сохранить частички нескольких хороших воспоминаний. И одно из них он сейчас снова воскресил в своей памяти.
В один из Праздников фонарей Тасянь-цзюнь, удовлетворённый очередным военным успехом, снова предложил Чу Ваньнину отправиться в Учан вместе и насладиться праздником. Предложил, и тот, конечно, согласился: возможность спуститься с горы всегда была такой же редкой, как шанс увидеть небесного кита рано утром на рассвете, и такой же соблазнительной, будто глоток ледяной воды в разгар жаркого весеннего дня.
Тогда они уже были вместе, должно быть, седьмой или восьмой год… Мо Жань не помнил точно. Но за годы, проведённые вместе, Чу Ваньнин, казалось, уже полностью смирился со своей судьбой. Всю дорогу до Учана он спокойно кивал, слушая красочный расказ Тасянь-цзюня о своей победе, а когда тот раскинулся на плетёных подушках, укрытых меховыми шкурами, уложив голову ему на колени, Чу Ваньнин, помедлив лишь несколько мгновений, поднял руку и неспешно провёл по его волосам.
В этом жесте почти можно было почувствовать привязанность и своего рода нежность, не знай Тасянь-цзюнь характера своей любимой наложницы. Но он не стал задумываться о причине такого непривычного поведения. С шумом втянув ноздрями воздух, он уловил тонкие нотки яблоневого цвета, которые всегда невидимым шлейфом тянулись за Чу Ваньнином. Обычно этот запах сводил его с ума, разжигал все чувства, но иногда только он и мог его успокоить. Вот и теперь, убаюканный движением пальцев, перебирающих пряди его волос, и размеренным скрипом колёс экипажа, Тасянь-цзюнь уснул, и проспал весь путь до Учана.
В городе он, будучи в прекрасном расположении духа, позволил Чу Ваньнину самому решать, куда тот хочет отправиться. Они долго неспешно бродили по улочкам, не обращая внимания на праздничную суету и шум. Чу Ваньнин внимательно осматривал лавочки с товарами, расставленными вдоль дороги. С виду, должно быть, они и вовсе напоминали обычную семейную пару, которая, как и десятки других вокруг них, проводила этот вечер в обществе друг друга.
Заметив торговца рисовыми шариками юаньсяо, Чу Ваньнин даже предложил взять несколько в честь праздника. Тасянь-цзюню, в целом равнодушному к сладкому, они как раз очень нравились.
Сморщенный старик у лавки поспешил привлечь их внимание, громко поинтересовавшись у Тасянь-цзюня, не желает ли тот угостить свою супругу чем-нибудь сладким. Следом тот принялся рассыпаться в липких, как густой мёд, комплиментах её красоте, хоть и скрытой капюшоном плаща, но несомненно выдающейся, ведь только исключительная красавица могла привлечь внимание такого благородного господина.
Тасянь-цзюнь очень развеселили эти слова, и ещё больше то, каким наверняка при этом стало выражение лица Чу Ваньнина. Осклабившись, он ответил, что его драгоценная супруга обязательно получит свою порцию сладкого, как и всегда получает каждую ночь.
Чу Ваньнин тогда раздражённо встряхнул рукавами и, развернувшись, пошел прочь. Хрупкая почти что идиллия не продлилась долго.
Записывай хорошее в своём сердце…
В сердце Тасянь-цзюня, выжженном Цветком Вечного Сожаления Восьми Страданий Бытия, не было места для хороших воспоминаний. Как капли дождя, упавшие на высохшую, растрескавшуюся землю, мгновенно впитывались, исчезая без следа, так и всё хорошее, что когда либо с ним происходило, неизбежно поглощалось Цветком без остатка.
Но что-то ему удалось сохранить.
Записывай хорошее в своём сердце…
Поэтому Мо Жань снова и захотел увидеть Сянтань, ради тех нескольких почти что хороших воспоминаний, с ним связанных. И ради того, чтобы попытаться вытеснить всё плохое, чтобы наполнить своё сердце новыми.
Счастливыми.
В детстве Мо Жань наивно верил, что однажды в будущем ему суждено испытать много радости. И судьба, эта непостижимая прихоть богов, хоть и сыграла с ним множество жестоких и злых шуток, наконец-то начала исполняться.
Вот и сейчас, когда рядом с ним был самый лучший, самый любимый, самый драгоценный человек на свете, радость переполняла его сердце, грозясь выплеснуться через край. И в этой радости больше не было привкуса застарелой боли.
Они долго сидели на берегу реки, а тысячи звёзд одна за другой взмывали в небо и падали в воду, исчезая в ту же секунду, будто смываемые бурным потоком.
После своего чудесного возвращения в мир живых Мо Жань крепко держал своё счастье за руку и больше никогда не намеревался отпускать.
Впрочем, раз в несколько дней теперь это случалось неизбежно, и в глубине души порой он даже испытывал что-то похожее на ревность. Хоть он и не очень хорошо помнил то, что происходило, когда он становился Тасянь-цзюнем, всегда оставалось несколько отрывочных образов, и образы эти ему не нравились.
Но сейчас Мо Жань чувствовал спокойствие. А ещё — большую любовь и безграничную привязанность.
Записывай хорошее в своём сердце.
А плохое… Плохое пусть уносит вода.
Сквозь грохот фейерверков пробился гул вечернего колокола. Мо Жань, почувствовавший привычное покалывание, которое всегда бывало перед тем, как сознание занимала его другая несносная личность, улыбнулся пришедшей в голову мысли.
— Близится полночный час, — он обернулся к Чу Ваньнину. — Давай посидим так ещё немного, а потом пройдёмся до одной лавочки через две улицы отсюда? Я тут подумал, что один достопочтенный всё-таки заслужил свои юаньсяо.