Chapter Text
Теоретически Люмин могла взять академ. Деканат бы его даже одобрил, посмотрев на все заслуги за первый курс, на рекомендацию профессора Чжун Ли, где кроме хвалебных од ничего и не было, и результаты последних археологических раскопок, где ее имя светилось ярче всех. В ситуации Люмин это был бы лучший выбор.
Но академ для слабаков.
Практически же Люмин уверенно подумала, что закрыть на сессии весь первый семестр дело плевое, даже если на подготовку меньше месяца. Она умница, она учила историю весь первый курс, вкусила землю в буквальном и переносном смысле на раскопках, рылась и искала информацию там, где ее не искал никто. Она определенно справится.
По крайне мере, Люмин так думала.
Основные даты она, конечно же, пропустила, но ничего страшного, на дополнительной сессии предоставляется шанс сдать экзамены всем тем, кто неустанно вносил вклад в науку на благо университета вместо учебы, а Люмин как раз была одной из них, профессор Чжун Ли подтвердит. То есть подготовиться к экзаменам ну вот прям совсем ничего не стоит: бери учебники, читай и делай конспекты, пробегись по билетам, вспомни всю керамику, которую щупала собственными ручками, ничего сложного.
Однако, вот Люмин, а вот тетрадки с конспектами, заполонившие весь ее стол, а знаний в голове так и не прибавилось. От конспектов толку было мало. Пара исписанных страниц, на которых почти не было особо важных записей, которые можно было бы использовать как готовый ответ к билетам, выглядели совсем уж позорно, а времени читать учебники у Люмин не было.
До экзаменов оставалось два дня.
***
— Я просто напомню, что виновата в этом ты сама. — в какой-то момент говорит Итер. Он, как всегда, заспанный, в своей испорченной карандашом, маркерами и кофе футболке восседает за кухонным столом грациознее королевы английской. Как обычно печатает что-то супер важное в своем телефоне. А вот рот его вымыли бы с мылом, если бы смогли. – Никто не просил тебя сваливать в августе из города на почти четыре месяца вслед за Чжун Ли.
Вообще-то Люмин зашла налить себе чай, чтение моралей в сделку не входило.
— Пей, пожалуйста, свою бурду и молчи. — спокойно отвечает она и двигается в сторону чайника. Белая кружка в ее руках давно перестала быть белой, покрытая толстым слоем налета от прошлых бесконечных чаепитий. — Если я захочу спросить твое мнение, то обязательно обращусь.
— Неправда. — лаконично отвечает Итер.
— Правда! — почти истерически кричит Люмин.
Она возвращается в комнату, где вновь заседает за конспекты и билеты, пытаясь отложить в памяти хоть сколько-нибудь информации, ведь на самом деле брат был совершенно прав.
Однако, что она могла поделать, если раскопки были ее страстью?
Предложение намечалось совсем уж хорошее. Откажись, и такого шанса не будет никогда, и пожинай плоды своей трусости. Нет, у нее определенно не было выбора.
Точнее как… выбор-то был, но в будущей перспективе таких мероприятий могло и не быть. Археологические раскопки в месте культурного значения, с большим количеством исследуемых материалов, с ведущими учеными отрасли, да еще и в период, когда студенты, закончившие первый курс, допускаются до нормальной работы? Записываться и только записываться. И пусть весь мир подождет.
Возможно, Люмин и правда слишком часто следовала логике “Меньше думай, больше делай” в вопросах, в которых следовало сначала думать, а уже потом делать, однако, в ситуации, когда шансы на успешную карьеру и так невообразимо малы, не пользоваться тем минимумом, который выдается на блюдечке с золотой каемочкой, грех.
Так что Итеру бы и правда рот с мылом помыть, чтоб не зазнавался.
Раскопки раскопками, а экзамены дышали Люмин в спину. И с этим необходимо было что-то делать.
***
Преимуществом Люмин всегда было то, что в университете она знала каждый пенек и того, кто на этом пеньке сидит. Найти человека, который был способен помочь такой умной девушке в такой трудной ситуации, было легче легкого.
Еще одним преимуществом была дополнительная сессия, а соответственно и дополнительное время, чтобы провернуть задуманный манёвр.
Она не теряла времени зря, расспрашивая всех своих знакомых и их знакомых по поводу материалов и информации. В конце концов, добившись своего, до Люмин дошли слухи – Аяка сказала, что Эмбер нашептала Ёимия, которой сказал Беннет, что в их группе есть человек, сохранивший конспекты, подготовленные специально для сессии. Что в голове, что на деле идея была плохая от начала и до конца. Выучить все за день было невозможно, но попробовать стоило.
***
Скарамучча подсознательно чувствовал, что кто-то следит за ним. Последние несколько часов с него не спускали взгляд и на отечественной, и на всемирной истории, на этнологии и английском, в столовой и когда он просто пошел к кулеру за водой. В какой-то момент преследователь, а точнее преследовательница, перестала скрываться вовсе и ходила за ним попятам, время от времени прячась по углам, когда Скарамучче надоедало, и он, недовольный и злой, поворачивал голову в ее сторону.
Окончательно он вышел из себя, когда девушка села за стол во время второго большого перерыва и принялась просто пялиться на него, поедающего сэндвич. Терпеть это было невыносимо.
— Боже мой, — прошипел Скарамучча. Он отложил еду и уставился на девушку нечитаемым взглядом. — Что тебе нужно?
— Конспекты, пожалуйста. — ответила она. А после повисло молчание.
На заднем фоне шумели другие студенты, переговариваясь обо всем на свете, кто-то делал вместе домашнее задание, подсматривая друг у друга, а люди в небольших группах репетировали доклады или совместные выступления.
Скарамучча отмер почти сразу и лишь переспросил:
— Что?
А девушка лишь ответила:
— Ой, я забыла представиться, — она зачем-то достала студенческий билет и, раскрыв его, сказала: — Люмин. Рада знакомству.
Затем, когда она посчитала, что достаточно долго подержала документ перед глазами, тут же убрала его обратно в сумку и вновь уставилась на Скарамуччу.
— Ты в курсе, что мы учимся в одной группе? — произнес он.
— Да, конечно.
— Тогда к чему все это?
Люмин замолчала на некоторое время, словно обдумывая такой ответ, который в подробности мог объяснить, зачем вообще она занимается этим. В конечном итоге она попросту созналась с потрохами во всем:
— Я просто совсем тебя не помню, — Люмин, шепча, повернула голову в сторону и осмотрелась на предмет подслушивающих, не переставая говорить. — На первом курсе тебя не было, а весь прошлый семестр я была на раскопках и, соответственно, понятия не имела, что происходит у нас в группе: кто перевелся, а кто отчислился. И учебных материалов кот наплакал. Поэтому твои конспекты меня очень спасут, ну пожалуйста.
Она резко дернулась вверх и сложила руки в умоляющем жесте, чуть ли не вставая на колени. Удивительно для человека, который только что пытался утаить свои секреты от посторонних. Кроме Скарамуччи, пожалуй.
Скарамучча улыбнулся. Легко и просто, уголки его губ приподнялись вместе с бровями, когда он протянул:
— А мне за это что? — и замолчал, пристально уставившись на Люмин.
— Почет и уважение? — вымолвила она.
— Ну тогда точно нет.
Он поднялся из-за стола, накинув сумку и взяв в руки так и недоеденный сэндвич, двинулся мимо Люмин прямиком к выходу, оставляя ее в гордом одиночестве.
Ну он по крайней мере предпочел думать так.
Люмин догнала его только на лестничном пролете, когда Скарамучча поднимался на четвертый этаж, чтобы пойти на последнюю пару. Дернула за руку, останавливая, да так, что и она, и он чуть с этой лестницы не свалились. И во время всех этих перипетий, не унималась:
— Я искренне прошу! Хочешь, куплю тебе шоколадку, буду вещи носить на четвертый этаж, писать за тебя конспекты, все что угодно, но дай, пожалуйста, конспекты. Видишь, я даже “пожалуйста” сказала? Умоляю!
Вцепившись мертвой хваткой в рукав Скарамуччи, Люмин держала его и не собиралась отпускать, все трындя и трындя, умоляя и умоляя, пока он сам не выдержал и не крикнул:
— Да закрой ты уже рот! — Скарамучча выдернул руку, отступая на шаг. Он прочистил горло и старался не обращать внимание на проходящих мимо студентов, которые с огромным интересом наблюдали за сложившейся “ситуацией”. — По-моему, я сказал тебе “нет”, так за-
— И меня этот ответ категорически не устраивает! — тут же оборвала его Люмин. Она выпрямилась стрункой, стараясь казаться выше, ведь сейчас, на лестничном пролете, стоя на ступень выше, преимуществом обладал Скарамучча. — Я только что перечислила причины, по которым тебе все же следует послушать меня.
— Закончить дай? — он дождался, когда девушка, разгоряченная нервами, все же поуспокоилась и решила выслушать его. – Самоуверенности тебе не занимать, да? За твои прогулы ответственности я, конкретно, не несу, поэтому не вижу смысла что-то одалживать из своих материалов, на минуточку, заработанных кровью и потом, чтобы вот так вот трясти ими направо и налево. Усекла?
— Это не аргумент. Мы тут все в одном корабле по несчастью, так что логично, что следует делиться с товарищами, да? — и, чуть-чуть подумав, передразнила: — Я не усекла.
Она резко замолчала, и никто из них двоих не сдвинулся с места. Время поджимало, до начала пары оставалось каких-то пять минут, а еще нужно было дойти, занять свободное место, желательно поближе к преподавателю и подготовиться базово к теме обсуждения. Скарамучча задумался.
Вот всегда так: сиди на виду, и все достанут тебя, словно мотыльки у фонарного столба, не сиди на виду, и все всё равно достанут тебя, словно им не насрать. А ему хотелось бы, чтобы было насрать.
— Ладно, поступим так, — тяжело вздохнул он. — Решим по-детски, как ты и вынуждаешь поступать.
Люмин ответила:
— Хорошо.
— Как меня зовут? — на полном серьезе спрашивает Скарамучча. А у Люмин распахиваются глаза от удивления, но она так и не отвечает.
— То-то же.
И Скарамучча уходит.
***
Для Люмин вся нынешняя жизнь одна большая сплошная трагедия.
Последняя пара проходит в полном хаосе. Она вроде бы и отвечает, и работает, но будто бы через силу и, будь у нее выбор, предпочла бы и вовсе здесь не находиться. Где-то впереди преподавательница, стоя у маркерной доски, активно расписывает чье-то семейное древо, кого-то важного и, очевидно, богатого, и про кого обязательно спросят на летней сессии.
Сессия . Одно слово, а звучит как очень реалистичный фильм ужасов, где определенно режут глотки и не только их. Люмин даже на момент задумалась, что предпочла бы искать выход из многочисленных ловушек, как в “Пиле”, чем сейчас придумывать способ впихнуть все себе в голову за один короткий вечер. Да и что учить, когда у нее лишь огрызки конспектов, собранных со всех друзей, да несчастный документ с ответами на билеты, где, как сказали одногруппники, успевшие обжечься на зимней сессии, правильной информации тоже нет. Что делать и как быть?
Она всерьез задумалась об академе, идею которого откинула до этого сразу же, не задумываясь. Только сейчас было уже поздно. Первый экзамен завтра, а на рассмотрение заявления уйдет как минимум неделя и тогда же закончится доп сессия, и смысл во всех этих потугах отпадает. Да и академ для слабаков, все еще. Только вот теперь Люмин не могла смело назвать себя как-то по-другому. Ведь были же все условия, были же.
Люмин кинула взгляд на сидящего впереди Скарамуччу. Теперь-то она точно выучила его имя, хоть и с подсказкой Аяки. Тот сосредоточенно записывал вслед за доской и лектором, словно других вокруг него не было. Вокруг него и вправду никого не было, потому что другие студенты предпочли сесть подальше и заниматься своими делами, вместо того чтобы слушать лекцию и отвечать на вопросы. Вот вроде бы сидит почти на самом виду, а все равно такой незаметный. Как у него это получается? И ведь все знает, неимоверно умный всезнайка, хлебом не корми – дай что-нибудь выучить.
Ей даже немного грустно стало. Отчаянное положение и так изрядно последнюю неделю подпортило, а Скарамучча своими отказами все усугубил. И ведь не придерешься, он был полностью прав, чтобы сыграть на чувствах вроде вины или долга.
— Я ведь справлюсь? — шепчет она Аяке, но будто бы спрашивает не у нее, а у себя самой.
— Постарайся главное. — отвечает ей Аяка и, отломив кусочек от лежащего на столе шоколада, протягивает Люмин. — Вот, съешь, чтобы мозг лучше работал.
— Мы тебя недостойны.
— Достойны и еще как. Кушай шоколадку и занимайся учебой, хватит думать об экзаменах.
Люмин определенно следует ее совету, ест шоколад, ужасно вкусный, и переписывает информацию с доски. Ей совсем не лень достать текстовыделители и разноцветные ручки, чтобы подчеркнуть важное и подписать свои комментарии по теме. На оставшиеся двадцать минут пары получается отвлечься.
Однако, игнорировать слона в комнате дальше невозможно.
Она выходит из кабинета в одиночестве, потому что Аяка, как староста, вынуждена остаться еще на полчаса минимум по студенческим вопросам и попросила ее не ждать, а идти прямиком домой расслаблять голову перед доп сессией.
Люмин дожидается, когда основная толпа спустится вниз, прежде чем идти до раздевалки, как вдруг:
— Эй, — слышит она голос позади себя. Неожиданно вышедший позже нее Скарамучча остановился рядом, как ни в чем не бывало, и сказал с легкой улыбкой: — Удачи завтра. — а затем пошел дальше, не оборачиваясь.
— Да ты издеваешься?! — лишь смогла выкрикнуть Люмин.
***
“Три так три.” — констатировала про себя Люмин, как только вышла из кабинета, где принимали первый экзамен. — “Три – это не два, а значит уже успех.” — продолжила думать она, когда шла по коридору в сторону дожидавшейся ее Аяки.
— Как прошло? — взволнованно спрашивает та. Она держит куртку и сумку Люмин, пока ее вещи покоятся рядом на полу. Наверное, смешная была бы картина застать ее, элегантную леди, сидящей на полу.
— Три. — кратко отвечает Люмин и берет свои вещи. — Слушай, три не два, могло быть хуже.
— Билет совсем плохой попался, не вытянула?
— Нормальный, но я сама виновата, что затупила. — она надевает свое пальто и обматывает шарф вокруг шеи плотным кольцом, а затем достает запутавшиеся передние пряди. — Не пересдача и на том спасибо.
— Какой завтра будет? — Аяка подвязывает на талии пояс одним ловким движением, даже не смотря, и берет небольшую аккуратную сумку, и они вместе с Люмин идут в сторону выхода.
— Археология. Есть вероятность, что хотя бы ее я сдам на “пять”. Чжун Ли принимает.
— Это замечательно!
На археологии она завтра оторвется по полной. В программе, которую Люмин успела просмотреть, когда только вернулась с раскопок, было все то, что она изучила не только теоретически, но и откопала, потрогала руками и сделала подробный разбор с записями. Профессор Чжун Ли всегда принимал объяснения не по учебнику, поэтому она вполне сможет своими мыслями рассказать все нужное. Завтра будет все хорошо.
А послезавтра она вероятно выбросится из окна, потому что преподша по Новейшей истории ненавидит ее еще с прошлого года и сделает все, чтобы завалить, раз на летней сессии у нее это не получилось. Какое счастье, что Люмин как раз совсем ничего не знает про национально-освободительные движения в Азиатских странах. А вот один упрямый всезнайка наверняка знает.
Кстати о нем. Ни сном, ни духом, будто реально пропал без вести. Последний раз со Скарамуччей они пересекались на лекции по Отечественной истории, но она прошла еще утром, а после парня не было ни на семинарах, ни на перерыве в буфете, ни в раздевалке, когда Люмин и Аяка провожали Эмбер. Скарамучча исчез. Ну и бог с ним, как будто поможет чем-то.
Когда Люмин вернулась домой, ее встретил лишь невыключенный маленький свет на кухне. Итера нет дома, как и Паймон, а вот рабочие ботинки Дайнслейфа были аккуратно убраны на обувную стойку. Но раз во всей квартире темень, значит, старший брат отсыпается перед ночной сменой и беспокоить его нет смысла.
Она поужинала разогретыми в микроволновке макаронами, переписываясь в общем чате с Аякой и Эмбер. Намешала себе в чашке ужасно сладкий какао и добила сверху огромным количеством зефирок и сахарной пудры, делая получившуюся консистенцию еще слаще. Она не Итер, который пьет черный кофе без ничего. Даже арабы пятнадцатого века не опускались до такого кощунства. А тот еще и с энергетиком его смешает, если дадут возможность.
Свой дневник с раскопок Люмин открыла с некоторой долей грусти и ностальгии. Она благодарила саму себя за то, с какой подробностью описывала каждый совершаемый шаг, вплоть до перерисовки мелких крапинок, опоясывающих единым узором керамический сосуд неизвестного назначения. Помимо огромного количества описаний, также время от времени встречались написанные более мелким и курсивным почерком заметки от самой Люмин. В них было больше глупых шуток, криво нарисованных каомодзи и комментариев обо всем: о жаре, о дождях, о раздражающем кураторе и так далее.
Она быстренько прочитала содержимое блокнота, не очень большого, но достаточно объемного, чтобы засесть на час. Затем Люмин открыла пособие по языковой археологии, единственный подраздел, который она знала не так хорошо, как все остальное. Дальше следовало хотя бы попытаться посмотреть билеты по Новейшей истории, чтобы не позориться на послезавтрашнем экзамене так сильно, однако ей настолько не хотелось взаимодействовать с этим предметом, что она брезговала даже открыть учебник. Вместо этого Люмин переключилась на самый последний экзамен – этнология и антропология. Тут было все просто, после практического опыта, а также невинных разговоров-лекций от сидящих рядом археологов-профессионалов по несчастью, она вполне могла понять краткие описания в предметном пособии и даже не приходилось открывать учебник за уточнением.
Морально Люмин готовилась только к одной пересдаче. Нужно всего лишь дотерпеть до комиссии, где будут еще профессора, вместо одной конкретной преподавательницы, тогда риск получить плохой балл значительно снизится. А еще выбить у Скарамуччи хотя бы один единственный конспект. До комиссии у Люмин обязательно это получится.
***
Археология проходит, как по маслу. Кто бы сомневался.
У Люмин сложилось ощущение, что Чжун Ли ее и не слушал вовсе, задумавшись о чем-то своем, археологическом. Она без запинки ответила по методологии и классификации, совсем чуть-чуть зависла на вопросе про египетскую письменность, но не растерялась и смогла сказать хоть что-то, получила свою зачетку обратно и ушла восвояси, не отсидев в кабинете и десяти минут. Аяка даже свой чай допить не успела.
— Завтра я умру, — первое, что говорит Люмин, как только выходит из двери. — Она меня сожрет и даже кости не выплюнет.
— Не думаю, что будет все так плохо. — отвечает Аяка, и вместе они идут до раздевалки. Почему-то все экзамены проходили вечером, сразу после пар, и поэтому маршрут у девушек всегда был один: раздевалка, выход, дорога до остановки, нужные автобусы, дом.
Морозы, конечно, стояли сильные, хоть сиди дома вечность в пледе с какао при свечах. Однако, тяжкая жизнь студентов вынуждала вставать рано утром и мерзнуть, ожидая транспорт. Аяке было чуточку легче, совсем чуть-чуть, потому что утром ее подвозил старший брат на машине, но вечером и она, и Люмин были в одинаковых условиях и уже обе мерзли.
— Понимаешь, — говорит Люмин, выдыхая облако теплого пара в воздух. — Скорее всего, в прошлой жизни я расправилась со всей ее семьей, а она, переродившись, вспомнила об этом и решила мне яростно мстить. По-другому я объяснить такую ненависть не могу.
— Сомневаюсь, что все настолько плохо.
— Нет, все именно, что ужасно плохо. Летом я спаслась, я готовилась и выучила все наизусть, чтобы она не могла придраться ни к чему, а завтра, завтра… — Люмин запыхалась, потому что ее дурацкая привычка тараторить всегда появляласьм во время нервов. — Она меня размажет. Она размажет меня, как сопли по стенке, как муху мухобойкой.
Люмин резко поворачивает голову в сторону Аяки и почти что кричит:
— Похорони меня как следует! — говорит она и обхватывает девушку за плечи, заставляя остановиться посреди улицы. На них даже оборачивается пара прохожих. — Я завещаю свой дневник тебе! Пожалуйста, спрячь его от всего мира, а после опубликуй через пятьдесят лет, когда в свободный доступ выложат архивы. Я доверяю только тебе, ни за что не подпускай Итера.
— Успокойся, пожалуйста! — пищит Аяка, которой вот-вот сломают руку. – Я сделаю все, как надо, но завтра ты не умрешь. Иначе в кабинет ворвусь я, верну тебя в мир живых и избавлюсь уже собственноручно. — и, черт возьми, улыбается своей самой ослепительной улыбкой.
Люмин думает, что не заслуживает ее.
***
Дома в кои-то веке никто не спит.
Дайнслейф тихо салютует с кухни, где третирует Паймон по поводу домашнего задания. Из комнаты Итера проблескивает свет, а это значит, что он тоже дома. Итер, наверное, занят университетскими заданиями, по которым уже скоро дедлайны, но его все равно легко и просто отвлечь и позвать попить вместе чай. Вот поэтому Люмин любит, когда вся семья в сборе.
Она переодевается в домашнее и сдвигает младшую сестру на диван, занимая стул, находящийся около окна. Сегодня на ужин даже не покупная еда, а приготовленный Дайнслейфом карри, от которого, правда, мало что осталось. Но, Люмин не жалуется, сама виновата, что поздно вернулась. Она накладывает в одну тарелку рис и смесь, добавляя второй побольше, чтобы брату меньше досталось.
Паймон что-то старательно выводит в своей ярко-розовой тетрадке, полностью обклеенной наклейками с котятами, щенками и всей остальной милой живностью. Около нее лежит открытый учебник по английскому языку, рядом с которым покоится книга для литературы и еще одна цветастая тетрадь.
— У тебя ошибка в слове “apple”, — комментирует Люмин, сразу после того как прожевывает последнее, что было в тарелке. Хотелось сходить за добавкой, но удивительная сестринская любовь взяла верх и приказала позаботиться о братце.
Паймон охнула и потянулась к пеналу за ластиком, а Дайнслейф самолично заглянул в тетрадь и добавил:
— Еще во втором предложении порядок слов неправильный. — он даже тыкнул в нужное место пальцем, и младшая сестра, тяжело вздохнув, опять достала ластик и решительно стерла карандаш.
— Злые вы, уйду от вас и ни за что на свете не буду учить английский!
Старший брат сдержал смешок, а вот Люмин и внезапно появившегося на кухне Итера понесло так, что у обоих пошли слезы из глаз.
— Радость наша, — сквозь смех произнес Итер. Он прижимался к дверному косяку, одной рукой удерживая пустую кружку, а другой держась за живот, и спросил: — Кто хоть тебя такую распрекрасную кроме нас-то примет?
Паймон обиженно вздернула носик и, ничего не ответив, вернулась к своему домашнему заданию. Итер, конечно, мог бы продолжить разговор с ней, а точнее продолжил бы попросту ее дразнить, но прекрасно знал, что у сестры на кону стоит мятное желе, которое Дайнслейф съест без угрызений совести, если Паймон не успеет к сроку. Лишать ребенка такой радости в жизни он не решился, поэтому переключился на сестру постарше.
— Че, как с Новейшей историей?
Люмин посмотрела на него так, будто Итер только что попустил все достижения антропологов за последние лет так сто, и от ярости и негодования она даже покраснела и нахмурилась, что на ее бледном лице выглядело забавно.
— Как ты посмел… — медленно произнесла она почти что шепотом. — Родной брат и такой плевок в душу…
Итер же просто улыбнулся, наслаждаясь шоу. Даже ради интереса добавил:
— Но ведь у тебя было столько времени подготовиться! — он растянул слово “столько” и состроил удивленное выражение лица. Руку к раскрытому рту поднес даже, актер погорелого театра.
— Ты, кажется, поесть пришел, — неожиданно на помощь сестре поспешил Дайнслейф. — Карри на плите.
— Он не заслужил карри. — похоронным голосом произнесла Люмин. — Он питается страданиями других людей, а еду ест, чтобы мимикрировать под нормальное общество.
— А еще я вовремя сдаю все экзамены на хорошие отметки, — Итер загремел посудой, совершенно не отвлекаясь от их увлекательного разговора. — И даже получаю повышенную стипендию! Я не как она. — указал он на сидящую рядом сестру. Кухня была ужасно маленькой для такой большой семьи.
Старший брат тяжело вздохнул. Краем глаза Дайнслейф заметил, что Паймон окончательно потеряла стыд и страх и смотрела то на Итера, то на Люмин, ожидая чем все закончится. Он бросил в ее сторону укоризненный взгляд, намекая, что желе окажется скоро у него, и младшая сестра тут же опустила взгляд в тетрадь. Теперь он переключился на других смертников:
— Мне кажется или я уже проводил беседу по поводу использования в этом доме местоимений третьего лица в присутствии людей, о которых идет речь?
Оба хором ответили:
— Проводил.
Дайнслейф продолжил:
— Мне нужно повторить ее еще раз или сами все поймете?
Люмин и Итер произнесли:
— Мы все помним и постараемся говорить друг о друге адекватно.
— То-то же.
Тем же вечером, когда семья разошлась по комнатам и Люмин пялилась в монитор компьютера, смотря онлайн лекции по новым исследованиям в Японии, девушка неожиданно поняла, что ей стало даже как-то полегче.
Было ли дело в том, что она впервые за этот месяц смеялась над чем-то так долго и так сильно, что у нее слезы на глазах выступили, или же в том, что ее, Люмин, оказывается, любят и примут любой? Итер даже извинился, перед тем как они оба по комнатам разбежались, а она даже не заметила, что ее обидели как-то. В этом ли было дело?
Может быть Аяка была права и Люмин и вправду не стоит хоронить себя раньше нужного?
***
Последние два дня прошли, словно в тумане. Этнология, хоть и не без казусов, прошла вполне приемлемо. Люмин получила кое-как натянутую четверку, которую вытянула на чистой харизме и умении импровизировать.
А вот Новейшая история…
В самом начале принимающей не понравилась одежда, в которой Люмин пришла на экзамен. Можно спросить, как тряпки влияют на наличие знаний в голове? По мнению экзаменатора, еще как влияют. Хоть Люмин и не нашла ничего провокационного в широких джинсах и черном свитере с высоким горлом, ей все же отказали даже в малейшей подготовке. По-хорошему, можно было вставать и сразу идти жаловаться в деканат, потому что причина была совсем не рациональной, но Люмин не хотела усугублять свое положение еще больше, а ситуация могла закончиться именно что плохо для нее.
Она уверенно заняла место напротив преподавательницы, посмотрела на билет и тяжко вздохнула. “Билет №4. Индийское национально-освободительное движение.” гласила надпись на небольшом листочке, который Люмин схватила быстрым резким движением, даже не думая тянуть на удачу. И, соответственно, ее и не вытянула.
Захотелось покинуть аудиторию и желательно не через дверь, а прямиком через окно с третьего этажа, однако так бы Люмин точно расписалась в своей профнепригодности, поэтому она начала:
— Национально-освободительное движение Индии в первую очередь связано с фигурой Махатма Ганди, который был идеологом движения за независимость страны. — и замолчала.
— Кажется, вы забыли упомянуть про причины и предпосылки события, — улыбаясь, сказала преподавательница. Она что-то время от времени записывала на листке, даже не смотря на Люмин, пока девушка покрывалась потом от волнения. — Еще было бы неплохо упомянуть отдельно про борьбу за права “неприкосновенных”.
“Да будто бы я помню вообще хоть что-то про них!” — думала про себя Люмин, однако вслух отвечала:
— Да, это тоже важная часть борьбы, однако для начала я бы хотела рассказать про значимость Ганди для населения и национального конгресса.
— Нет уж, ответьте так, как я прошу.
“Сама себе ответь, как хочешь. Какого черта ты требуешь точности от человека, которому сама же запретила подготовиться?” — опять же думала она, но сказала:
— Хорошо, — Люмин сделала вдох и на выдохе ответила: — Одной из предпосылок начала борьбы можно считать Первую мировую войну. Поскольку многих индийских солдат отправили на поля сражений, а вместе с тем еще и собирали высокие средства на ведение войны, среди населения возникли недовольства и националистические настроения. После окончания войны…–
— Хватит. Вы ничего не знаете. — преподша прервала ее на полуслове и, взяв зачетку, написала “неудовлетворительно”. — Встретимся на комиссии.
И, поднявшись со своего места, она недовольно посмотрела на Люмин, буквально выпроваживая ее взглядом.
— До свидания. — лишь выдавила Люмин, а затем покинула кабинет, громко хлопнув дверью.
***
— Ничего страшного. — успокаивала Аяка. — Не переживай! Комиссия же еще будет, значит, помимо нее там будут другие наши преподаватели, а они знают, какая ты молодец и сколько сделала для вуза!
— Может быть я и вправду идиотка? Она определенно считает меня идиоткой.
Они заняли лестничный пролет в одной из боковых сторон института, поскольку он не пользовался популярностью среди студентов, предпочитающих добираться до нужных аудиторий по главной лестнице. Люмин сидела на ступенях, опустив голову на колени, и еле сдерживалась, чтобы не заплакать. Несмотря на то, что по сути во всей этой ситуации виновата она сама, обидно было ничуть не меньше. По ней будто бы прошлись катком.
— Но я ведь правильно ей ответила, почему “Вы ничего не знаете.”?
Аяка сочувствующе посмотрела на нее и присела рядом.
— Пофиг на нее. — сказала она уверенным голосом. – Ты молодец. Я это знаю, Чжун Ли знает, вся группа знает, а она просто старуха, которой скандалов в жизни не хватает. На комиссии определенно будут и Чжун Ли, и та преподавательница, которая как-то заменяла этнологию, так что незачем волноваться. Ты подготовишься, и я тебе в этом помогу, сама посоставляю конспекты, прогоню по материалу и могу пообъяснять непонятные моменты, а если не хочешь, то буду покупать тебе кофе и еще что-нибудь вку–
— Спасибо. — лишь ответила ей Люмин и улыбнулась.
— Только не волнуйся слишком сильно, я помогу, правда… — сказала Аяка, и на время они замолчали.
Закрытая до этого дверь, разделявшая лестничный пролет и коридор, резко распахнулась, и в полутьме показалась невысокая фигура.
— Вот вы где, — послышался до боли знакомый голос. — Не думал, что спрячетесь здесь.
Люмин подняла голову с колена и тут же удивленно посмотрела на незнакомца, потревожившего их. Скарамучча появился в верхней одежде и выглядел запыхавшимся, будто бы бежал до них некоторое время. Вот кого она точно не хотела видеть, так это его.
— Что забыл? — спросила она, а на ее лице застыло выражение злобы. Наверное, следовало подняться и, взяв с собой Аяку, уйти поскорее, чтобы не видеть, не слышать, не говорить с ним о чем-либо.
— Как успехи? — лишь переспросил Скарамучча.
Он подошел к ним чуть ближе, поднявшись на две ступени вверх, словно не давал улизнуть. Смотря со всей серьезностью, без иронии или какого-либо намека на шутки, Скарамучча ждал ответа и не собирался уходить без него.
— Поглумиться пришел? — все равно уточнила Люмин.
— Нет, — ответил он и, все же не выдержав, сел рядом с ней, заставив Аяку пододвинуться в сторону. Стало тесно, однако почему-то от этого было невероятно уютно. — Просто ответь наконец.
— Ладно, — она сделала вдох-выдох и начала: — Изучение эллинизма на тройку, но ничего страшного, переживу. Археология, понятное дело, пять, этнология – четыре, сама поверить не могу, ну и новейшая история – два и комиссия. Классная сессия, всем советую, собрала джекпот.
— Почему два?
— Да черт ее знает! Терпеть меня не может, вот и валит за все на свете.
— А что за вопрос-то был?
— “Освободительное движение в Индии”, — сказала Люмин и ей вновь вспомнилось, как с ней обошлись час назад. — Я начала отвечать, я отвечала правильно, а она…
Тут в конце концов она и не выдержала. Сквозь слезы, пытаясь успокоиться, Люмин спросила у Скарамуччи:
— Вот скажи, — громко хлюпнула носом она. — Правильно же, что предпосылкой борьбы была Первая мировая война?
— После войны все ожидали, что Англия предоставит Индии право на самоуправление, отблагодарив таким образом за вклад в победу в Первой мировой войне, но этого не произошло. В какой-то степени это можно считать предпосылкой, но в основе все равно был огромный комплекс причин. Но в целом, это тоже можно использовать.
— А мне на это ответили “Вы ничего не знаете”. Прикольно, да?
Аяка рядом лишь вновь повторила:
— Ох, только не волнуйся раньше времени. На комиссии правда будет легче.
Скарамучча же ответил:
— Раз так, то я помогу тебе.
— Что? — сказали Люмин и Аяка в унисон, однако к тому моменту Скарамучча уже давным-давно сбежал от них.