Work Text:
[Миша]
Миша возненавидел этот альбом не сразу. В конце концов, сначала это недоразумение из множества скреплённых вместе листов бумаги ему ничего не сделало. Это случилось позже, но вот точный момент Москва всё-таки упустил.
Петербург с детства увлекался искусством, Миша точно знал, ведь его приставили нянчить новую столицу с этого его детства. Александр Петрович, тоже мне, для неуклюжего и вечно рассеянного мальчишки звучало слишком гордо, но и по имени Миша называть его не хотел. Вот и сложилось как-то, да Мише было всё равно. Вслух – Александр Петрович, у себя в голове, да пущай просто Александр. Кто-то совершенно неважный. Какой-то Александр.
Именно этому Александру по душе пришлись искусства, а не военное дело или даже история страны, которую Миша так пытался донести новой столице. Что с него взять, мальчишка. Театр, балет, музыка – и когда Александр увлёкся рисованием, Миша не придал тому никакого значения. Подарил ему кто-то из императорского круга этот прокля́тый альбом, да и подарил. Тогда альбом ничего не значил.
Он ровным счётом ничего не значил и позже, когда Миша застал Александра, сосредоточено рисовавшего что-то в этом альбоме. Ему бы эту прыть позаимствовать в обучении, но, нет. Александр сидел на залитом солнцем подоконнике в столь редкую погоду для его города, оставив на полу туфли и подняв ноги. На коленях расположил альбом и осторожно вырисовывал короткими штришками. Он усердно вырисовывал некий силуэт по памяти – Миша понял это, потому что задержался в дверях, а Александр так и не поднял головы. Не оглядывался, не смотрел ни на один предмет в комнате или не подглядывал в окно за суетившейся внизу прислугой. Вместо этого Александр иногда останавливался и закрывал глаза, а потом быстро рисовал дальше.
Помнится, тогда Мишу повеселило, что Александр его не заметил. Он посчитал это забавным, что Александр, который успевал надоесть, возможно, совершенно случайно появляясь на каждом шагу Миши. Да, следить за ним так было проще. Но, нет, Москва не нанимался нянькой новой столице, и несколько раз подумывал потерять его где-нибудь… Не получалось.
А тут вдруг, оказывается, его появление Александр мог и вовсе не заметить. Миша усмехнулся самому себе и тихо вышел из залы, так и не выдав своего присутствия. Тогда треклятый альбом Москва счёл занятным, а новое увлечение Александра потешным, но вполне удобным ему, Михаилу, чтобы от мальчишки отвязаться.
Своё мнение Миша поменял довольно скоро, хотя сам альбом пока не ненавидел ещё несколько лет. Теперь Александр реже смотрел на него. Чаще пропадал по углам и бесконечным комнатам Зимнего дворца и каждый раз утаскивал альбом с собой, прихватив или обычный карандаш или уголь. Альбом Александр никогда не оставлял без присмотра.
И в очередной раз Александр не заметил, как Миша проходил мимо. Совсем. Как и не услышал нарочито громкие шаги, приближавшиеся по коридору, как и пропустил, что Миша остановился рядом. Нет, подходить не стал, ему не было настолько интересно. Просто шёл мимо и остановился в центре залы, не отклоняясь от курса к дверям напротив.
– Что вы так напряжённо рисуете, Александр Петрович? – Миша бросил это как бы невзначай. Как будто и не ждал ответа, а если тот бы и последовал, то абсолютно бы ничего для Москвы не значил.
Александр вздохнул, подскочил и даже, кажется, от его голоса отшатнулся. Карандаш выпал у него из рук, но Александру важней был его альбом, который он быстро подхватил и прижал к груди. На Мишу уставилась пара глаз, полная ужаса. Тот только криво улыбнулся и изогнул одну бровь в ответ. В воцарившейся тишине только гулко отсчитывали секунды часы из соседней залы.
Миша продолжал смотреть, и Александр передёрнул плечом.
– Ничего важного, Михаил Юрьевич! – он выпалил, не поднимая глаз от пола.
Хм. Ничего важного, ничего важного… Миша передразнил запуганный голос в своей голове, но внешне сохранил прежнюю невозмутимость. На мальчишку смотрел всегда с одним и тем же пренебрежением, пускай и взвешивал разную его толику.
– Как скажете, Александр Петрович, – усмехнулся он и пошёл дальше.
С того дня мысли снова и снова возвращались к прокля́тому альбому. Что же такого мог рисовать Александр, и что же такого он боялся показать своему наставнику? Миша стал всё чаще присматриваться к лицу Петербурга, когда тот рисовал. Всё реже выдавать своё присутствие, потому что Александр по-прежнему не замечал вокруг совершенно ничего, когда оставался один со своим альбомом.
Возможно, дело было и вовсе не в альбоме. Годы шли, листы кончались, но вместо того, чтобы альбом, наконец, отложить, Александр лишь вшивал новые. И никогда альбом не оставлял, так что у Миши не оставалось и шанса как бы случайно в него заглянуть. Любопытство, ничего более.
Но вот Александр снова пропускает мимо ушей, что Миша ему рассказывает. И снова заикается и не может ответить на самый простой вопрос, он ведь столько раз повторил год и условия заключения этого мирного договора, неужели нельзя было запомнить?!
И, нет. Теперь вместо рассеянного взгляда Александр неумело прячет под партой новый листок альбома. Он быстро зарисовывает, когда уверен, что Миша не смотрел, или не заметил, или когда отходит в другую часть кабинета – что уже вопиющее бесстыдство. Миша не кричит только потому, что это означало бы, что его задевало, когда его не слушали. Раздражала потеря внимания со стороны Петербурга к его персоне, злили эти мягкие улыбки, когда Саша был уверен, что в комнате были только он и его альбом–
Нет. Для Москвы не имело никакого значение, что, или кого, рисовал Александр в его треклятом альбоме. Ему главное — выучить мальчишку, но тот учился плохо, что с альбомом, а что без.
– Александр Петрович, – поэтому лишь кашлянул Москва, привлекая внимание и встречая столь виноватый взгляд. Александр смял лист и спрятал его подальше.
Московского альбом раздражал, потому что тот вдруг перетянул всё внимание Александра с самого Миши на себя.
Петербург рос, и Миша приезжал всё реже. Иногда не предупреждая о своём приезде, какой бы наглостью то ни было, иногда задерживаясь дольше, чем планировал. И каждый раз этот альбом. Каждый раз он заставал Александра с прокля́тым альбомом в руках, и каждый раз тот подхватывал страницы и прижимал к груди быстрее, чем Миша успевал подглядеть, кто на них.
У него уходит ещё пару лет, но Москва точно уверен, что на страницах альбома именно некто: человек, город? И ещё год, чтобы по движениям Александра понять, что некто всегда один и тот же. Петербург не замечает его, он не замечает никого, когда так сосредоточенно рисует – но, стоило Мише оказаться достаточно близко, чтобы подсмотреть–
– М-мы ожидали вас только завтра, – выпалил Александр и отскочил назад, подхватив свой ужасный альбом, – Михаил Юрьевич.
Александр смотрел на него почти испуганно и бледнел. Но Миша смотрел на него, как обычно, сверху вниз и, возможно, чуть с меньшей толикой презрения, хотя бы потому что к подопечному начинал привыкать. Или потому что не видел давно, и с непривычки Петербург его раздражал чуть-чуть менее, чем раньше, когда мальчишка всегда оказывался под ногами.
Ещё через год Миша заметил, но не поверил, пока не прошёл второй год. Александр всегда рисовал одного и того же человека. Это мог быть кто угодно, от императора, уже Павла Петровича, до дорогого Петербургу Петра Алексеевича.
Но любить человека так, для города непростительно. Мишу остановило это внезапное осознание, мысль, которая жила на задворках уже пару лет. И он шагнул назад, за дверную арку, откуда мог бы продолжить наблюдать, как рисовал Александр, и в то же время остаться незамеченным. Не то чтобы Александру было дело до Миши. У него ведь в руках зажат треклятый альбом.
Москва подсмотрел не один раз. Укрывался в тенях, скрывался за поворотами и предметами мебели. Каждый раз Александр тепло улыбался кому бы то ни было. Кого бы он ни рисовал. Мягко и так грустно, что едва подрагивал уголок тонких губ.
Миша уверяется, что Петербург влюблён. А когда это не прошло и через пять лет – понял, что силуэт из чёртого блокнота Александр любит.
Другой город.
Миша остановился как вкопанный посреди залы, перепугав пару слуг. Александр последнее столетие любил другой город.
Мишу эта мысль… привела в ярость.
Он не успел подумать. Но успел вовремя остановиться, поэтому Московский только сжал кулаки и резко развернулся так и не ворвавшись в покои Петербурга.
– Михаил Юрьевич? – Александр оказался так некстати не в комнате, несмотря на позднее время. Он стоял в полумраке, но Миша отчётливо угадал форму прокля́того альбома у него в руках.
Альбом, альбом – он как будто помешался на нём! Они оба.
Но Миша лишь поджал губы и презрительно бросил: – Вас искали, Александр Петрович.
И ему неважно, что Александр переспросил, кто же его искал, Миша уже уходил. Его спешные шаги гулом разносились по лестнице, ещё более мелкие и судорожные – догоняли.
Москва отмахнулся и поспешил прочь. Ему было всё равно, сколько раз его окликнули. Совершенно всё равно.
Только вот…
Мысли об этом городе со страниц альбома не отпускали и ночью. И поутру. И несколько дней после, казалось, Миша перебрал в голове все города, с которыми когда-либо встречался Петербург, составил лист и прочитал его сверху вниз и снова наверх. Только вот ни один из них не подходил к части силуэта, который лишь один раз успел заметить Миша. Или, казалось, подходил, но что-то не складывалось. Что-то осталось не так, но вариант убирать Миша не спешил. Так в несуществовавший мысленный список попали и города, о которых Александр мог слышать, но никогда не встречал. Мальчишка – романтичная натура, мог легко придумать себе…
Миша замирал каждый раз и мысли обрывались, когда назойливый внутренний голос напоминал, что ему не должно быть никакого дела до того, кого любил Петербург.
– Это международная катастрофа, – бурчал он в ответ самому себе же. – Угроза для страны, если её столица только и думает, что о другом городе за её пределами.
Нет, казалось бы, никакой проблемы не было, если Александр любил другой российский город. Но… Но. Мишу выводил из себя этот чёртов альбом.
Он уезжал. Приезжал. Снова уезжал, а альбом так и оставался. Становился толще, поглощая всё новые и новые листы. Иногда Миша ловил на себе чей-то внимательный взгляд, но тот всегда терялся в толпе или просто исчезал в тенях парка. Александр с его отвратным альбомом оставались, и им до Московского не было никакого дела.
До тех пор пока–
Миша сорвался. На каждое предположение, на каждый город, он мог назвать причины, по которым Александр мог любить именно того. Пару почему не мог. И с десяток, почему не должен был.
– Александр Петрович, отдайте мне альбом, – потребовал Миша. Без стука, без приглашения, даже без банального приветствия.
Александр поднял на него заспанный взгляд. Выглядел он… помятым. В какой-то слишком крупной рубашке, оголявшей слишком много бледной кожи, взъерошенными волосами, покрасневшей от подушки щекой. К слову, Миша ведь только что разбудил его, поэтому, сидя под одеялом в своей постели, посреди ночи Александр мог выглядеть, как считал нужным. Московскому не должно быть до того никакого дела, ему и так уже плевать на все приличия, впрочем… приличия Москву обычно не заботили.
А вот чёртов альбом, который Александр сразу же подхватил из ящика прикроватной тумбочки, не давал Мише покоя годами. Он альбом ненавидел. За то, что какой-то треклятый альбом сначала отнял у него внимание Саши. За то, что какой-то прокля́тый альбом всегда оставался при нём, за то, как Саша улыбался только этому альбому, за то, что представлял огромную угрозу для страны, если только какой-то заморский высокомерный ублюдок узнает, как любит его столица Российской империи, а может, совсем немного, за то что–
Нет. Да нет же.
Александр не слышал, что бы не творилось в голове Миши. Александр напуган и вжимался в спинку кровати, но с места не двинулся. Даже одеяло с ног не откинул, а только во все глаза уставился на Москву.
Ну. Хоть теперь Миша отвоевал его внимание целиком и полностью, если бы только бледные пальцы так судорожно не сжимали корешок альбома.
– Александр Петрович. – Миша прошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Шаг. Второй. Ярость в груди успокаивалась, но подозрения оттого глозжили сильнее. – Покажите мне альбом.
Он остановился сбоку от кровати и протянул руку, на что Александр только отрицательно качает головой.
– Александр Петрович, – укорил Москва и руки не убрал. – Пожалуйста, – добавил он намного мягче.
Саша смотрел на него… грустно. Широко раскрыв глаза, видимо, он заснул совсем недавно, раз огарок свечи так и остался догорать на трубочке, и Мише бы стоило попрекнуть его за безалаберность, и вообще не стоило врываться, а просто поговорить… Тогда почему он не мог?
Миша не сводил взгляда с тёмных, оловянных омутов. Вдруг вспомнилось, что в прошлом веке он сравнивал глаза Петербурга с болотом, на котором тот основали. Грязным, отвратным болотом, тогда почему он вдруг тонул в жидком олове, в котором играли последние искры свечи?
А Саша смотрел грустно-грустно и только сильнее сжал и так побелевшие пальцы. Тонкие губы подрагивали, и всё, что ему оставалось, это поджать их, чтобы хоть как-то сохранить лицо.
– Он ведь тебя совсем не любит, – выдохнул Миша.
Может, и она. Но вот город – он – поэтому Москва решил, что сойдёт и так.
Блять.
Во мраке почти ничего не видно, но Миша стоял слишком близко, чтобы не заметить, как застыло раскалённое олово. Саша не побледнел. У него перестали трястись руки, и пальцы ослабили хватку на корешке альбома. Медленно, он поднял глаза и снова смотрел прямо на Мишу, так что тому вдруг подумалось поёжиться. Холоднее его самой промозглой Петербургской зимы.
Пламя в последний раз дрогнуло, по стенам разлетелись причудливые тени, перед тем как свеча совсем потухла. В кромешной темноте Миша так и остался с протянутой к альбому рукой. Запах дыма тонкой струйкой устремился к приоткрытому окну. Но Саша альбом не отпускал.
– Зачем… – Саша выдохнул. Дышать он забывал последние минуты, но голос его оборвался. – Зачем вы так?
Миша не знал. Зачем шагнул назад тоже не знал, и уж тем более не понимал, что такого было в потерянном, но вдруг бездушном взгляде Саши, что не отпускало. Что заставляло видеть его, представлять на своей коже, даже когда Сашу в кромешной темноте он больше не видел. Так, от силы силуэт, да и только.
И пускай он уже чувствовал себя последним мудаком, но Миша ухмыляется и настаивает, – Но я ведь прав, верно?
[Саша]
– Он ведь тебя совсем не любит… – до Саши донеслось скорее эхом. Он и понял смысл слов не сразу, слышал голос Михаила Юрьевича, видел его лицо, следил за его жестами…
Но. Осознание догнало, и если до того Саша забывал, как дышать, и пытался понять, почему Михаил Юрьевич вдруг появился в его покоях так поздно ночью, то теперь…
Теперь…
Теперь Саша и не дышал вовсе.
И всё внутри обрывается.
Возможно…? Возможно, он Михаила Юрьевича неверно понял. Или, возможно, Михаил Юрьевич не знал, хотя как он мог не знать… Сердце Саши ухается вниз, и, казалось, теперь бы перестало биться – да нет, продолжало. А Саша задыхался, но заставить себя просто вдохнуть не мог.
Многие уже знали. Кто не знал точно – догадывались. А Михаил Юрьевич, он ведь умный, он точно должен был понять, заметить…
Саша смотрел на него и судорожно сжимал зубы. Губы дрожали. Пальцы колотило, но Саша только сильнее удерживал альбом… Ах да, альбом… Хотя какое это уже имело значение.
– Зачем… – выдохнул Саша, но голос его оборвался. – Зачем вы так?
И внутри пустота. И в груди тянущая пустота, которая медленно расползалась по всему телу. А Михаил Юрьевичу всё равно, он стоял напротив и внимательно наблюдал: на его лице ни участия, ни капли раскаяния, ни даже тени сочувствия.
И вот уже Саше тоже совсем всё равно. Потому что раз Москва мог с ним так, то какое ещё хоть что имело значение?
Свеча потухла. Наверное, уже давно, а может, пару мгновений назад. Саша почувствовал запах дыма и заметил, как Михаил Юрьевич шагнул назад, но почти кромешная темнота уже поглотила его силуэт.
Саша знал, что у него плохо получалось скрывать, сколько он ни старался. Так же как и Саша точно знал, что Пётр Алексеевич догадался о его влюблённости почти сразу. Первым. Даже сам Саша осознал свои чувства уже после того. Затем заметил Новгород. Екатерина Алексеевна. Несколько её придворных дам, да и сколько дворцовых людей могли догадаться – Саша старался о том не думать. С городами было сложнее: люди уходили, а вот они оставались, и они догадывались, кого любила столица.
Михаил Юрьевич тоже должен был давно заметить, Саша на тот счёт надежды не тешил. Но Михаил Юрьевич ничего не сказал, это чувство не пресекал, и, разумеется, не мог на него ответить, но и подавлять или высмеивать не стал.
Вот… До этого дня.
Саша слышал, но не видел, как Михаил Юрьевич ухмыляется: – Но я ведь прав, верно?
Это… больно. И холодно. Саша поёжился и дёрнул одеяло выше. Альбом остался лишь в одной руке, но Саша крепко прижимал его к груди… Хотя какое это имело значение… Скорее по привычке. Скорее, чтобы уберечь, что осталось от его чувств, возможно, даже какая-то толика гордости там была…
Саша вдруг заметил, что его пальцы больше не дрожали. Дыхание выровнялось, в груди не щемило, и сердце глухо отбивало обычный ритм. В груди разливалась пустота. Ничего. Безразличие, но тогда доносившиеся судорожные вдохи не могли быть его–
– Кто? – буквально прошипел Михаил Юрьевич. – Это же международная катастрофа!
Саша вздрогнул и дёрнулся назад, сильно ударяясь затылком о высокую спинку кровати. Саша недоумевал, но тон Михаила Юрьевича его пугал. Почему катастрофа? Как его чувства к Москве могли заботить весь остальной мир…?
Михаил Юрьевич пересёк комнату, Саша слышал его спешные шаги, но силуэта не видел.
– Хельсинки?
Саша вздрогнул и нахмурился, а Михаил Юрьевич продолжил,
– Могли бы выбрать себе партию и получше, он уже столетия три ложится под Стокгольм как последняя продажная девка!
Что?
– Варшава? – Москва совершенно не обращал на него внимания. Говорил быстро и глотал воздух между очередной тирадой, ровно пока шёл обратно от окна к кровати Саши. – Красивая, не поспорю, – он стоял так близко, что Саша различил и рваный жест, – но эта стерва вгонит вам нож в спину и даже глазом не моргнёт, пока продолжит по живому отрезать от Российской империи области!
Саша задержал дыхание, но Михаил Юрьевич уже развернулся и отошёл обратно к окну.
– Копенгаген? Да бросьте, вспомните хотя бы как он нам помог в войне против Швеции! Дрезден с туда же, оба бесполезны как стакан воды в горящих палатах. То есть они как бы,– Московский усмехнулся, но голос его холодел с каждым словом, – помогают, но как бы это совершенно ничего не меняет, только неприятностей себе сыщете в Европе.
Он… Саша замер, но, нет, другого объяснения быть не могло, зачем тогда ему перечисляли все города, с которыми Саша когда-либо встречался, его нужно было остановить, или–
– Михаил Юрьевич– окликнул Саша, не дав себе шанса обдумать.
Его всё равно прервали. Или не услышали даже.
– Сам Стокгольм? – В голосе Москвы лишь презрение. – Не смешите, Александр Петрович. Ваш отец бы никогда не простил.
Он точно не знал. Предполагать такое – б-р-р – Саша встряхнул головой, лишь бы прогнать возникшую некстати картинку. Он и Стокгольм, как такое можно было подумать?
Но становилось как-то легче.
– Михаил Юрьевич, вы не знаете кто? – Саша повысил голос, чтобы теперь его точно услышали.
Московский остановился где-то посередине комнаты.
– Что кто?
Саша помедлил и поджал губы. Сказать или нет? Может, и вовсе признаться, Михаил Юрьевич так переживал за страну, что походил на сумасшедшего, как он мог подумать, что Саша бы отдал какому-то иноземному городу их территории, только потому, что его любил? Как он вообще мог подумать, что Саша любил кого-то, ну… кроме него. Кроме Москвы…
– Кого я… люблю? – прошептал Саша и прижал к груди альбом. Он ведь так и не выпустил его.
– Иначе зачем бы просил ваш поганый альбом?!
Михаил Юрьевич появился из темноты совсем рядом и навис над ним. Протянул руку за альбомом, но, нет, силой выхватить не посмел, да и Саша слишком крепко держал страницы.
Саше… Саша… не понимал. И просто уставился. Но ком в горле таял, как и отступала пустота, поедавшая его изнутри. Михаил Юрьевич не знал. Не. Знал. Сейчас стоял так близко, что Саша отчётливо слышал каждый судорожный вдох.
Михаил Юрьевич был в полнейшей ярости, вот и рванул прочь от Саши так же быстро, как и появился. Он, кажется, успел перечислить всю Европу, когда Саша смог собраться с мыслями и снова его слушать.
Только стоило ли?
– … Париж? Этот ваш французский до добра не доведёт! Кёнигсберг? Магдебург? Виттенберг?
Саша улыбнулся уголком губ, просто не смог удержаться,
– Почему вы так уверены, что это иноземный город?
Михаил Юрьевич не знал. Михаил Юрьевич совершенно ничего не имел в виду своей фразой, только, видимо, заметил, как Саша всегда грустно улыбался своим рисункам.
– А кто тогда?! Екатеринбург? То-то вы зачастили–
– Нет, Костя хороший друг– Саша выпалил, и только потом понял, что перебил. Михаила Юрьевича это всегда раздражало, но, видимо, разозлить Московского больше уже просто не получилось бы.
– Оренбург? Саратов, Самара, Курск, да не Новгород же или Тверь! …
Михаил Юрьевич жестикулировал и едва ли не носился туда-сюда по комнате.
Саше вдруг стало так смешно. Он не знал, совсем не догадывался, более того, Москва на себя не думал, даже перечислив, казалось, все российские города.
Саша упустил момент, когда рассмеялся во весь голос. Громко, заливисто, на душе стало так легко, что он не смог удержаться. Альбом не жёг, альбом остался невесомым сокровищем в его руках.
– Да как вы смеете! – закричал Михаил Юрьевич.
Саша подавился и закрыл рот ладонью. Ему вдруг стало страшно, совсем не так, как было раньше.
– За дурака меня держите, Александр Петрович?! – Он спешно прошёл к двери. – Только я здесь о нашей стране и думаю!
– М-михаил Юрье–
Но Саша не успел. Москва уже распахнул дверь и вылетел в коридор, этой дверью громко за собой хлопнув. Саша дёрнулся побежать за ним, пускай в спальном, пускай босиком – да только запутался в одеяле и свалился с кровати.
– Михаил Юрьевич! – он всё равно попробовал окликнуть.
Пока выпутался, пока подбежал к двери и высунулся в коридор – Москвы уже и близко не было видно. Что-то подсказывало Саше, что в его покоях он Михаила Юрьевича сейчас не найдёт, а носиться по Зимнему дворцу посреди ночи хорошей идеей не представлялось.
Но признаться точно стоило, Саша решил для себя и кивнул, прижимая альбом к груди. Хотя бы для того, чтобы Михаил Юрьевич перестал так волноваться. Ведь… ведь если бы Михаил Юрьевич знал, что Саша любил именно его – он бы не стал переживать, что Саша из-за этой любви отдаст российские города? Разве что ему…
Саша наклонил голову и постоял, ещё немного всматриваясь в кромешную темноту коридора. Если бы он мог, Михаилу Юрьевичу он бы всё отдал. Но сами города ведь решали так малое…
[Миша]
Миша уехал обратно в Москву той же ночью. Кучера найти не удалось, скудные вещи он даже и не думал собирать, прислуга мирно спала, так что, как он отправился, никто не увидел. Миша мысленно поблагодарил за это, потому что показываться кому-то, когда он так криво оседлал лошадь, да и сам выглядел взбудораженным – хотя с чего бы это? – но показываться всё равно желания не было.
По возвращении в Москву… по возвращении в Москву Миша ещё пару месяцев перебирал в голове все города. И к каждому находились причины, по которым любить его Александру совершенно не стоило, и любой из них Александру не подходил, и… И.
Миша резко остановился тогда, когда вдруг понял. Посреди коридора схватился за глаз, потому что тот начал дёргаться, но чем больше задумывался о том…
Блять.
Чем больше Миша думал о том, почему его так раздражал прокля́тый альбом нахального Петербурга, с чего он вообще смеялся Мише в лицо?! В общем, тем больше Московский понимал, что дело было и не в самом альбоме-то. И не в том, что альбому Саша уделял куда больше внимания, чем Москве, даже не в том, что Саша годами рисовал некий город, который он любил. Вовсе не в том, что этот мудак Сашу вовсе не любил–
Хотя, может, и в том.
Чем больше Миша одёргивал себя и задумывался…
Нет, в Петербург он так и не вернулся. Саша не писал, Москва не писал в ответ. А потом не успел, французы, пропади они пропадом со своим гнилым императором!
Французы уверенно продвигались по российской земле, а Миша упрямо ловил себя на мысли, что он, видимо, и был Париж. Да, с Парижем Саша не был знаком достаточно долго, а альбом у него появился ещё при Петре, но мало ли. Про Париж Саше могли рассказать, он додумал себе романтичные сказки, представил, нарисовал своего героя… Злость, как всегда, помогала Мише держаться. Сражаться за его страну, раз уж Петербургу не было дела–
Может, и было. Но весь этот французский высшего света, французская мода, французские слова, постоянно вставляемые Сашей…
Французский Мишу бесил. Поначалу лишь раздражал, но когда французский раздался уже в его Москве, и отнюдь не из уст какой-нибудь барышни – в общем, тогда Миша вдруг понял сразу две вещи. Париж он ненавидел. Но не потому, что Париж был каким-то, да любым каким-то, а потому что Париж был Парижем. И Париж любил Саша, Миша перестал перебирать в уме другие города, когда, наконец, нашёл его. Силуэт подходил, пускай Миша ни разу не видел ни одного Сашиного рисунка, он был уверен, что силуэт бы был Парижа.
Со вторым смириться было не то сложнее, не то времени совсем не осталось. Альбом Миша ненавидел не потому, что Петербург преданно любил какой-то город, да хоть Париж, нет. Альбом Миша ненавидел, потому что Саша любил не его. Нет, его Саша точно не мог любить, ведь Миша никогда не давал ему и малейшего повода. Смотрел с презрением, постоянно ругал, воспитывал, но действительно за ним не присматривал, оставляя справляться со всеми шишками самому.
Нет, Саша не мог его любить. Мише совершенно не понравилось, что в этом и было дело, а не в треклятом альбоме. И что ему не было никакого дела до кого любил Петербург. Ему только было дело до того, что Саша не любил его.
– Какая ирония, – Миша тихо заметил, наблюдая со стены за подходом французов, и закурил.
– Вы что-то сказали, Михаил Юрьевич? – всполошился адъютант рядом с ним. Совсем мальчишка.
Миша отмахнулся. Москву уже решено было сдать, Москва будет гореть, им только оставалось тянуть время, пока уходили люди.
Миша мог покинуть город вместе с ними. Или держаться в рядах войск, или, да мало ли что он мог делать?!
Мише совершенно необязательно было выискивать среди французских войск Париж. Как и выходить к нему лично. Как и, да что вообще за театральную драму он устроил, бросив Парижу под ноги горящий факел? Но Миша всегда признавал, что характер у него гадкий, поэтому просто так принимать, что Саша любил Париж, отказывался. И поджечь Парижу сюртук, а потом смотреть, как вытянулось его лицо, когда за Мишей вспыхнул и весь город – Мише представлялось предельной удовлетворительной пакостью.
Пока пламя не поглотило город, и от жгучей боли Миша просто не потерял сознание.
Он просыпался несколько раз. Десятки? Может, больше, но каждый раз проснуться никак не получалось, и Миша проваливался обратно в свой бесконечный раскалённый кошмар. Кого там только не было, и Орда, и французы, даже разбойники с лихой дороги забегали, и всё с огнём баловались. А Миша ворочался, но тело не слушалось, и проснуться он не мог.
Пока рядом не появился кто-то. Миша не знал, кто, но был уверен, что этого кого-то рядом с его кроватью раньше не было. Как долго длилось это раньше, тоже не представлял. Пару минут, дни, месяцы…? Но теперь этот кто-то часто сидел у его кровати, а то и вовсе на краю кровати, вскоре Миша начал чувствовать и лёгкие прикосновения к его руке, осматривали его совершенно по-другому, а этот кто-то просто сидел и держал его за руку. Смысла в том не было, но и думать о смысле у Миши сил не было.
Пока он не проснулся. Кое-как смог открыть глаза, несмотря на острую боль, ударившую в голову, и, несмотря на слабость во всём теле, а то и ощущение тела полного отсутствия–
– Миша, – судорожно выдохнули совсем рядом и…
Сначала Миша почти ничего не чувствовал. Потом взгляд всё же сфокусировался на Петербурге, это ведь был он? Внешне – да, Александр Петрович Романов собственной столичной персоной. Но ни жестов, ни взгляда раскалённого олова Миша не узнавал.
И его целовали. Ощущения вернулись, пускай и позже, но Миша теперь точно был уверен, что его лицо осторожно удерживали двумя ладонями, и что у него на этом лице десятки перевязок, как и ниже на руках, пошевелить которыми он пока не мог, и что Саша закрыл глаза и невесомо целовал, куда только мог дотянуться. А дотянуться он мог, потому что залез на кровать и оказался на коленях сбоку от Миши. Миша его этим боком тоже начинал чувствовать.
– … очнулся. Миша, т-ты…
Что шептал Саша, он почти не слышал. Но когда тот осёкся и побледнел, Миша нахмурился.
Саша вдруг замер с широко распахнутыми глазами и уставился в его, Мишины. Побледнел и резко отшатнулся, едва ли не кувыркнувшись с края кровати.
Хотя почему едва. Громкий такой шмяк раздался для такого некрупного тела.
– М-михаил Юрьевич, вы– Саша выпалил ещё с пола, пока пытался подняться на ноги.
Миша поморщился. Тепла явно не хватало, поэтому он попытался сесть – но зашёлся кашлем, а пошевелиться не удалось.
– Михаил Юрьевич, вам нельзя двигаться! – воскликнул Саша и бросился к нему. Поправил подушку, ровно точь-в-точь как было, но Миши не коснулся и краешком пальца. – Если вам что-то нужно, вы только скажите, я- я… – Он сбился и замахал руками. – Вы только скажите, я всё сделаю.
Всё? Какое заманчивое предложение, Миша хотел съязвить, да предательского голоса тоже не было. Он хрипел и закашлялся.
Но уж слишком заманчивое предложение, чтобы отказываться, поэтому силы придётся найти. Миша ведь всегда признавал, что в придачу к дурному характеру, ему не поскупились дать эгоизма. Так что предложили – бери.
– Це… луй, – только и удалось прохрипеть Мише.
[Саша]
– Целуй.
Сашу как молнией ударило, а лицо точно покрылось густой краской. Щёки горели, когда он понял, что бросился Михаилу Юрьевичу на шею, когда тот только очнулся, казалось куда больше… Теперь кожа горела, и огонь и прокля́тый пожар не имели к тому никакого отношения. Какой стыд-то.
Михаил Юрьевич смотрел выжидающе, немного изогнул одну бровь, но её половину скрывала тугая повязка.
Так может…? Михаил Юрьевич ведь сам попросил. Саша закусил губу, его взгляд метался от любимого лица совсем рядом на случайные предметы мебели по комнате.
Москва ждал, но никогда не любил ждать. Саша отлично помнил, как ругали его за малейшие опоздания или промедления.
Вот и сейчас Михаил Юрьевич попробовал поднять руку, что у него не вышло, и рука упала обратно на одеяло, притом явно причинив хозяину боль, если судить, как его передёрнуло.
– Вам пока нельзя шевелиться, Михаил Юрьевич, – Саша выпалил снова и осторожно поправил одеяло, лишь бы руки случайно не коснуться.
Губы изогнулись в такой привычной усмешке. Разве что… не было в ней ничего привычного. Саша замер, вроде бы и жест обычный, только в глазах не осталось и толики презрения, которым его одаривали раньше. Нет, сейчас Михаил Юрьевич смотрел даже… тепло. Нужно было срочно позвать врача, ещё и эта странная просьба, врач срочно должен был его осмотреть–
– Целуй, Саш, – по-прежнему хрипло, но намного уверенней. – Целуй, а то пошевелюсь.
Угрожал. Чуть более похоже на Москву, которого он помнил, хотя тёплый взгляд мировоззрение Саши сбивал.
Делать было особенно нечего. Как будто самому не хотелось продолжить целовать! Стыдно, но очень-очень хотелось.
Осторожно, Саша подался вперёд. Пришлось опереться рукой о кровать, но снова сесть на край Саша себе не позволил, точно не когда за ним так пристально наблюдали. И начал, казалось бы, совершенно безобидно, взгляд вдруг зацепил руку на одеяле, которую Саша аккуратно и подхватил. Едва касался. Сначала губы коснулись каждого перебинтованного пальца, тыльной стороны ладони чуть смелее, запястья ещё смелее, а вот почему Саша зацеловывал и внутреннюю сторону запястья, да и как положил руку на место – всё это он не заметил. Увлёкся.
Самый край подбородка, чуть выше к скуле… На кровать Саше всё же пришлось залезть, иначе не получалось удерживать лицо ладонями. Его не останавливали, Москва лишь прикрыл глаза и смотрел, и Саша от его потеплевшего взгляда терял рассудок.
Бровь, лоб, кончик носа – Саша целовал почти невесомо, едва касаясь губами, но и этого с лихвой хватало. И рассказывал, рассказывал, казалось, сорвало оковы с того, что накопилось за всё это время, чем обязательно нужно было поделиться, что обязательно нужно было рассказать и о стране, и о выигранной войне, и о восстановлении городов, одного в частности.
– И что же ты делал во Франции? – Саша слышит шёпот так близко, что чужое дыхание обжигает кожу.
– В-вы, – Саша спешно поправился. – Вы не приходили в себя два года, мне писали. А я отправился с нашими войсками, может, сначала и плохо получалось, но города от картечи не погибают– неважно.
Он осёкся. Михаилу Юрьевичу совсем необязательно знать, сколько раз его успели подстрелить. Потом ведь стало и не так больно, цель отомстить лично не позволяла бросить и вернуться домой.
– По дороге я всё думал, – Саша выпалил вместо всего, – что оскорбит Париж сильнее, нежели ударить его перчаткой. И… – он отвёл взгляд, потому что, ну… – И ударил его по лицу. Кулаком. В челюсть.
Саша зажмурился, ожидая реакции. А Миша тихо смеялся, что только раззадоривало продолжать. Целовать снова и снова, уже задерживаться на коже чуть дольше, прижиматься губами всё уверенней–
Пока, увлёкшись, Саша не задел уголок губ. Сразу же очнулся и попробовал отстраниться, да одной фразы хватило, чтобы он замер.
– Саш? Принеси альбом.
Только не снова. Саша отлично помнит, как они расстались прошлый раз. Слишком отлично помнит и повторять не хочет.
– Не дрожи, я, кажется, понял, кто там, – Миша хрипло смеялся. – Хочу убедиться, насколько я идиот.
Саша не двигался. Замер. Смотрел, но сердце уже пропустило удар, а под тёплым взглядом разошлось биться быстрее. Он закрыл глаза и шумно выдохнул. Улыбка сама тронула губы.
– Очень.
– Спасибо.
Саша хмыкнул, но перед тем как альбом принести, наклонился снова и поцеловал уже в губы.
– Но я всё равно тебя люблю.
* * *
– Миш, вот ты когда перечислил все города, кроме одного, тебя это ни на какую мысль не натолкнуло?
Московский рассеянно смотрит в потолок и продолжает гладить его волосы.
– Нет.