Chapter Text
Голова Соника дёргается в сторону. Ноздри расширяются при неправильном вдохе — это вызывает некий дискомфорт, пока он не заставляет себя дышать нормально. Веки трепещут, поднимаясь. Требуется время, чтобы приспособиться к ограниченному освещению в мрачной комнате. Когда свет фонаря из окна очерчивает всё более ощутимо, чтобы можно было различить детали, он смотрит в потолок. На плитах пересекаются несколько коротких теней. Он быстро моргает. Тени растягиваются и сжимаются, фонарь немного мерцает — электричества едва хватает. Тем не менее, фонарь светит, а тени всегда будут там, где есть хотя бы луч света. Он полагает, что такова реальность, однако ему слишком тяжело удерживать эту мысль, когда он изо всех сил пытается не уснуть.
Первый инстинкт — поддаться. Несмотря на то, что он постоянно спит до полудня, он знает, что сейчас время для бодрствования. Фонарь только доказывает эту теорию: сейчас поздняя ночь. Он припоминает, что лёг поздно, так что до подъёма остаётся ещё несколько часов — меньше, чем можно пересчитать пальцев на одной руке. Даже если бы он и захотел встать сейчас, ему просто нечем заняться. Не с кем поговорить. (Вероятно) некого спасать. Бесспорно, приключения можно найти в любое время, но ведь ему придётся искать их, а не натыкаться на них. Ненависть к скуке может заставить его пойти именно на это, но также именно она тянет обратно в сон без сновидений.
Тем не менее, второй инстинкт берёт верх, когда он осознаёт, что его руке холодно. Он поворачивает голову в ту же сторону. Одеяло, которым он укрывался, стянуто прочь. Шэдоу сидит на кровати, чуть отодвинувшись. Одеяло свободно обёрнуто вокруг его талии и укрывает Соника лишь частично. С тихим вздохом, Соник понимает, что, похоже, по этой причине он и проснулся: из-за холода и расстояния между ним и Шэдоу.
Соник тянет к нему руку. Уши другого ежа навостряются от звука его движений, и Соник воспринимает это как хороший знак. Ведь Шэдоу всё ещё тут вместо того, чтобы отстраниться. Конечно, Соник бы в любом случае с этим справился, но он предпочитает, чтобы Шэдоу был рядом по собственной воле.
Когда он касается чужого плеча кончиками пальцев в ночных перчатках (аналог пижамы для мобианцев), Шэдоу уворачивается. Это не совсем вздрагивание — Шэдоу редко так делает. Но достаточно близко к нему, и тогда Соник осознаёт, что это всё не пустяк. Соник садится с хриплым стоном. Сразу после проводит рукой по лицу. Ему приходится силой подавлять зевок. Едва сонное наваждение проходит, он склоняется вперёд. Плечи подтягиваются ближе. Лапы складываются на коленях. Он переводит взгляд в ту же сторону, что и Шэдоу, на дверь у изножья кровати, но он, как и Шэдоу, не смотрит в самом деле на неё. Глаза просто устремляются в этом направлении, взгляд скользит всё дальше.
Сейчас Шэдоу может не спать по нескольким причинам. Соник знает о кошмарах больше, чем показывает, но не думает, что именно поэтому Шэдоу сейчас в таком положении. Или, точнее, не это становится основной причиной. Соник мог бы популярно объяснить на пальцах (во-первых, Шэдоу редко спит, в основном просто отдыхает в постели; во-вторых, после кошмаров он ведёт себя иначе, и хоть технически его поведение может меняться, сейчас это маловероятно), но по большей части его ведёт интуиция, пока он дрейфует между полусном и полным осознанием. Стоит ему наконец-то сконцентрироваться, он приходит к выводу, основанному на тонких изменениях в языке чужого тела и выражении лица.
— Я тоже ненавижу прикосновения, знаешь, — шепчет он в темноту. Оказывается, говорить легче, когда темно. Без света он чувствует себя безопаснее, чем если бы был выставлен напоказ, как и его собеседник. Плюс он не смотрит никому в глаза. Есть что-то о свободе в том, чтобы прикинуться, будто он говорит сам с собой. В конце концов, он всегда знает, что сказать, когда с собой наедине. Говорить правильные вещи непросто в присутствии остальных. Сказать что-то, правильное исключительно для Шэдоу, непросто вдвойне. Всё же темнота даёт ему чувство уверенности, которой он бы не ощутил в иных обстоятельствах.
— Ненавидишь? — отзывается Шэдоу. В отличие от Соника, он не шепчет, его голос как нельзя лучше подходит для поздних разговоров, особенно когда Руж спит в другом конце коридора, а Омега буянит в соседней комнате.
— А-га. — Соник кивает, выделяя "а" забавы ради. — Настоящее время. Ненавижу. Я ненавидел их, когда был моложе. Разговоры тоже ненавидел, можешь себе представить? Я не мог справиться ни с чем из этого. Да и не хотел. Пока Тейлз не появился... Извини, прозвучало не совсем верно. Даже когда он появился, я ненавидел это. Я просто... Он был ребёнком. Я не хотел ни разговаривать с ним, ни трогать его. Но знал, что в будущем это причинит ему боль, поэтому смирился и научился справляться с прикосновениями. Уверен, он прочитал бы мне лекцию о том, что я заставляю себя делать что-то, что ненавижу, только ради него, но в те времена он был таким... малышом. Я должен был что-то для него сделать, если хотел, чтобы он был рядом. Даже научился нормально разговаривать, очевидно, но прикосновения всё ещё... иногда даются тяжело.
Шэдоу молчит, но Соник знает, что его слушают. Конечно, знает. Что бы между ними ни происходило сейчас, оно новое, но их отношения давно уже вышли за рамки этого момента. Враги, соперники, спарринг-партнёры, друзья — каким бы словом это ни называлось, оно и близко не стоит к тому, что между ними происходит. Соник выучил привычки Шэдоу точно так же, как приколы остальных. Шэдоу слушает больше, чем показывает. Он мог бы свалить это на то, что он Совершенная Форма Жизни, которой нужно вникнуть во всё, но Соник знает, что это его способ показать заботу. Что он уделяет внимание. Что слушает. Что пытается. Это значит целый мир для тех, кто понимают, включая Соника.
— На самом деле странно. Всё ещё ненавижу. Каждый раз, когда мы держимся за руки или обнимаемся, у меня чувство, что сейчас стошнит, — заканчивает Соник, скрещивая руки. Их он кладёт на колени. Сгибает ноги. Слегка наклоняется вперёд. Прижимается щекой к предплечьям. Он пытается посмотреть на Шэдоу, что не очень легко. Чёрный мех и иглы поразительным образом сливаются с темнотой комнаты. Только красные метки выделяются, их Соник легко может найти. Алые радужки тоже. Он моргает медленнее, чем остальные, поэтому Сонику они кажутся яркими всполохами маяка. Сравнение приносит ощущение умиротворения в неспокойное психическое состояние, из которого оно происходит.
— Зачем тогда ты это делаешь, если тебя тошнит? — спрашивает Шэдоу. Он держит голову прямо, выпятив подбородок. Он похож на статую, стоящую на страже какого-то бесценного сокровища или непостижимой тайны. Для Соника он также похож на того, кто пытается скрыть эмоции, особенно страх. Ещё раз: Соник начинает узнавать всё больше и больше о Шэдоу и о том, как его голова работает с точностью тикающих часов.
— Несмотря на то, что не хочу быть убитым за то, что блевану на тебя? — Соник легко посмеивается. Это наполняет комнату положительной атмосферой, которой так не хватало. Когда смех стихает, оставляя только звуки дыхания, позитив растворяется тоже. Тем не менее, на его месте появляется спокойствие, что даёт Сонику повод говорить дальше. — Думаю, мне это нужно. Когда я был заражён кибер-вирусом, мне этого очень хотелось. Держать кого-то. Дать пять. Почувствовать, что я жив, доказав себе, что они всё ещё есть. Но после того, как пандемия прошла, моё отвращение ко всему этому стало только сильнее. Тейлз всего-то хотел обнять меня, но, наверное, я сильно его ранил. В смысле, эмоционально. Я бы никогда не ударил его. Хотя, может, он бы и этому был рад. Думаю, эта моя ненависть уменьшилась как раз незадолго до Островов Звездопада. Всё, чего я хотел там, это прикоснуться к брату и остальным, но не мог. Они были голограммами. Буквально проходили сквозь пальцы. Я терял себя и не мог заземлиться через ощущение их реальности. Если ты не в курсе, когда мы вернулись, они отправились путешествовать. Я так и не смог доказать себе, что они реальны. Наверное, поэтому и пришёл к тебе.
— Мы сражались, — мрачно напоминает Шэдоу.
Соник фыркает.
— Всего лишь спарринговались. Никто не жаждал крови. Ну, я твоей не жаждал точно. Но думаю, что не возражал бы, если бы ты жаждал моей. Я не мог справиться с физической близостью, но мне нужно было прикоснуться к кому-нибудь, поэтому я выбрал сразиться с кем-то. Удары руками и ногами болезненны сами по себе, поэтому не было никаких причин беспокоиться, почему мне было больнее на каком-то другом уровне.
— Ты-
— Не волнуйся. Я понял, что это нездорово. И несправедливо по отношению к тебе. Вот почему я пытался стать тебе другом, а не спарринг-партнёром, — поспешно уверяет Соник с полуулыбкой. Он даже не уверен, почему именно улыбается. Возможно, из-за счастья внутри, то растущего, то убывающего с каждым приключением, трагедией, дружбой или бедой, встречающимися у него на пути. — И посмотри, куда это меня привело.
Несмотря на то, что заявление риторическое, Шэдоу воспринимает его буквально. Он начинает осматривать комнату. В самом конце его взгляд останавливается на Сонике, но он не отводит его. Улыбка Соника становится чуть шире. На лице Шэдоу нет вообще ничего. Это едва ли можно назвать выражением. К несчастью для него, Соник видит достаточно. Знает достаточно, если подумать. В этих необычайно ярких глазах есть и любовь, и удовлетворение. Соник думает, что всё это отражается у него самого на лице. Во всяком случае, так и должно быть.
Соник так невероятно влюблён в Шэдоу. Конечно, так всегда и было. Даже когда они впервые встретились как враги, он испытывал к Шэдоу уважение. Оно увеличилось в десятки раз, стоило узнать прошлое Шэдоу и его сложные мотивы. Всё, что он скрывает под поверхностью — ещё одна причина держаться за него. Он хранит в сердце каждый момент с Шэдоу, будто это драгоценность, достойная того, чтобы Руж её украла, а Наклз — охранял.
И — удовлетворение. На этой планете так много людей. А за её пределами гораздо больше различных форм жизни. Целые другие измерения. Не стоит забывать, к тому же, про путь отшельничества. Но из всего этого бесконечного множества вариантов Шэдоу, по понятным только ему одному причинам, выбрал Соника. Это синее недоразумение, сидящее в его постели и глядящее на него сквозь темноту. Именно на героя Мобиуса он смотрит с такой преданностью и пониманием. Для других это может прозвучать дико, но Сонику плевать. Он очень собой гордится за то, что стал единственным выбором Шэдоу. Возможно, однажды всё изменится, но на данный момент оно такое, какое есть.
В качестве утешения, он уверен, Шэдоу чувствует то же самое в некоторых аспектах.
С этими мыслями Соник решает попробовать ещё кое-что. В равной степени это может стать как лучшим, так и худшим решением в его жизни. Он улыбается про себя. А разве он когда-то принимал иные решения? Он не живёт полутонами. Он или за, или против, и с Шэдоу — с Шэдоу он всегда за.
Соник снимает перчатки. Он осторожен и не спешит, давая Шэдоу время на осознание происходящего. сняв перчатки (в этот раз буквально), он откладывает их в сторону. Он знает, что они всё равно упадут, но ему без разницы; следом — одеяло. По нему он ползёт. Останавливается лишь тогда, когда оказывается лицом к лицу с Шэдоу. Плюхается на одеяло. Шэдоу смотрит на него настороженно, с некоторым сомнением, то и дело кидая взгляд на обнажённые руки. Соник подбирается как можно ближе к нему, не касаясь, одеяло всё так же находится между ними. Он подгибает одну ногу под себя, а другую отводит в сторону, протягивая руку. Так же неспешно, как раздевался сам (в самом деле, и что он делает, двигаясь так медленно?), он снимает перчатки Шэдоу. Конечно, он не трогает кольца-ингибиторы, сейчас он не настроен на драку. Но перчатки снимает, и пусть Шэдоу озадачен и встревожен, он не делает ничего, чтобы остановить спидстера. Соник бросает перчатки к своим.
Он даёт им обоим возможность приспособиться. Для их отношений это уже большой шаг. Фактически, происходящее между ними не романтично, но чрезвычайно интимно. Только членам семьи и друзьям дозволено видеть голые руки друг друга (или ноги, или когти, или что там ещё есть у мобианцев). Они даже не обсуждали, кто они друг другу, поэтому Соник знает, что, вероятно, пересекает несколько черт, изо всех сил пытаясь смотреть на лицо Шэдоу, а не на его руки.
— Ну погнали, — шепчет он себе. И медленно тянет руку. Шэдоу откидывает голову назад, заметив это движение. Он слегка обнажает зубы в рычании. Его мышцы натягиваются, а иглы щетинятся, как будто ему нужно обороняться. Соник мягко шикает на него, пресекая рычание. Шэдоу останавливается на его лице. Лазурный ёж тепло, нежно ему улыбается и наконец-то — наконец-то — касается обнажённой рукой его лица.
Оба они напряжены. Соник не знает, каково Шэдоу, но ему самому больно. Тошнота обжигает горло. Ужин, приготовленный Руж, грозится выйти наружу. Дыхание становится неровным. Он чувствует, как каждый вдох вибрирует внутри и выходит дрожащим выдохом. Соник осмелился бы сказать, что всё его тело дрожит, но не обращает на это внимания, пытаясь преодолеть рефлекс. Рефлекс, причиняющий ему боль в долгосрочной перспективе; стоит только приспособиться, стоит только почувствовать, стоит только понять, и он уже не ненавидит происходящее так сильно. Ему это или нравится, или отчаянно нужно, и, когда Шэдоу мягко наклоняется навстречу прикосновению, Соник думает, что и то, и другое.
С одной рукой закончили; Соник использует вторую, чтобы накрыть щёку Шэдоу. Ему приходится пройти через процесс заново. Шэдоу вот наоборот осваивается куда быстрее. Соник посмеивается над несправедливостью, но не чувствует особой зависти. Он концентрируется на собственных эмоциях и физических ощущениях. Интуитивно, они близки к фатальным, но как только всё в груди укладывается, он вновь обнаруживает, что одновременно ненавидит и наслаждается моментом, продираясь сквозь рамки боли и удовольствия.
— Каково это... для тебя? — спрашивает он. По крайней мере, ему так кажется. Слова настолько тихие и мрачные, что он не удивился бы, если бы они вообще не прозвучали.
— Как огонь, — честно отвечает Шэдоу. Соник мычит, соглашаясь и побуждая продолжать — именно этого ему хочется. Вместе с тем он медленно скользит руками ниже. Они перемещаются с линии нижней челюсти на шею. Его прикосновения никогда не причиняют вреда, но ему кажется, что он делает что-то не так, когда Шэдоу полностью застывает. Но не отстраняется. Его дыхание практически дрожит над самыми кончиками больших пальцев Соника. Соник вполне мог бы пристраститься к такой власти, но не задерживается здесь. Шэдоу немного расслабляется, и тогда он продолжает двигаться к его плечам. Вместе с этим Шэдоу решает ответить на вопрос так, будто не хочет, чтобы Соник чувствовал его слова так же, как слышал их. — Он жжётся. Проникает так глубоко, будто хочет всё обратить в пепел. Затем наступает онемение. Слишком много вреда. Ничего не осталось.
Соник чувствует, как шерсть Шэдоу перестаёт стоять дыбом и становится гладкой под его руками, когда проводит по его плечам. Большими пальцами он задерживается на локтях Шэдоу, в то время как сам Шэдоу наблюдает за одной из его рук. Он делает глубокий вдох, и это, кажется, развеивает оставшуюся тревогу у него внутри.
— Потом становится тепло. Не больно. Это... как-
Шэдоу прерывает сам себя. Соник не знает, что именно Шэдоу хотел сказать в конце, но знает, почему он этого не сделал. Соник пересёк черту — переломный момент. Подушечки его пальцев едва прижимаются к ладоням Шэдоу, но их присутствие там. Оно ощущается. Должно быть, это связано с реакцией Шэдоу. Соник в той же лодке. Он не думает, что может говорить, пока их руки соприкасаются. Это та часть них, которую они физически скрывают от целого мира, но в тишине и темноте комнаты Шэдоу им не нужно больше прятаться. Вместо этого они могут чувствовать, и это причиняет боль, боль , боль — исцеляет. Исцеляет какую-то далёкую, пустую, надломленную, возможно, уже сломанную часть Соника.
Соник переворачивает ладони. Они движутся прямо напротив ладоней Шэдоу. Оба они издают собственные звуки, но Соник едва обращает на них внимание, переплетая пальцы с Шэдоу. Они не впервые держатся за руки, но впервые вот так, без перчаток, которые в некотором роде отделяют их друг от друга. Теперь нет ничего, кроме тепла тела и шерсти, и Соник не знает, что чувствует по этому поводу. Нет, знает. Просто не хочет чувствовать, будто это что-то особенное, даже если так и есть. Вся эта близость, этот взаимный комфорт, это стремление преодолеть грань между самоуничтожением и самосознанием настолько необычны для него. Непозволительно для героя Мобиуса.
Но ему нравится. Он любит это так же сильно, как ненавидит. Кажется, он может пристраститься к такого рода вещам, и не уверен, хочет того или нет, правильно это или нет, станет ли это проблемой или нет.
— Для меня как вода, — признаётся Соник. Конечно, он честен. Просто не знает, откуда слова берутся. Шэдоу вскидывает бровь, смотря на него. Соник качает головой. — Не смотри так. Я не про чашку воды говорю. Я про... целый океан. Мрачный, зловещий, хаотичный. И тяжёлый. Такой, такой тяжёлый. Вода накрывает тебя, стоит лишь перестать двигаться, стоит лишь потерять бдительность. Ты погружаешься глубже, ни о чём думать не можешь. Лёгкие горят. Мышцы болят. Разум туманится. Нет ничего, кроме темноты, одиночества, чувства беспокойства, и так будет даже тогда, когда ты откроешь рот в желании жить, хотя вокруг не будет ничего, что может помочь. Вот что я всегда чувствовал при прикосновениях. Вот на что они похожи сейчас. Ну, вот, чувствуешь-
Он сводит их сцепленные руки. Он разворачивает кисти, пока тыльной стороной ладони Шэдоу не прижимается к его груди. Он издаёт ещё один тихий звук, но, справедливости ради, Шэдоу тоже не может сохранить молчания, когда чувствует его оглушительное сердцебиение. Обычно, когда сердца людей начинают биться быстрее от страха, сердце Соника наоборот замедляется. Оно и сейчас так делает, будто вовсе перестаёт биться. Шэдоу это чувствует. Соник выдыхает, чтобы успокоиться, и позволяет Шэдоу приблизиться. Вот что он чувствовал, когда руки Соника были на его горле?
Честно, Соник мог бы пристраститься к этому чувству бессилия так же сильно.
— Если больно, почему мы продолжаем это делать? — спрашивает Шэдоу. Он не отстраняется. Если подумать, он ближе, чем когда-либо. Они связаны только руками (и грудью Соника), но их дыхание смешивается в пространстве между ними.
— По той же причине, по которой мы любим, даже если это больно, — спокойно заявляет Соник, наблюдая за тем, как глаза Шэдоу раскрываются шире от явного использования этого конкретного слова. Соник не зацикливается на этом чувстве, позволяя ему беззаботно повиснуть в воздухе. — Потому что мы этого хотим. Потому что нам это нужно. Потому что у нас нет выбора.
Выражение лица Шэдоу меняется при такой формулировке признания. Соник фыркает. Полная иронии улыбка скользит по его губам, больше печальная, чем весёлая.
— Не очень романтичная мысль, да?
— Нет, — соглашается Шэдоу. Он склоняет голову вбок. — Мне так больше нравится.
Улыбка Соника теряет меланхоличность, становясь шире, напитанной чем-то более счастливым, более обнадёживающим.
— Мне тоже.
Так как первая ставка вышла удачной, он решает сделать новую. Он придвигается чуть вперёд. Одеяло не позволяет по-настоящему прижаться к коленям Шэдоу, но он продолжает вжиматься в них своими. Теперь он ещё ближе. Он может видеть каждую эмоцию, живущую и умирающую по краям радужки Шэдоу, не в состоянии проникнуть в зрачки, потому что Шэдоу не позволяет себе чувствовать их так глубоко, как следовало бы. Соник медленно вдыхает. Он даёт тяжёлой воде омыть себя. Он говорит, и между ними настолько мало пространства, что его слова нежно ворошат шерсть на лице Шэдоу:
— Как насчёт романтичной мысли? Ради тебя стоит утонуть.
Единственное, что имеет весомость, потому что Соник имеет в виду именно это. Он говорит с такой уверенностью и искренностью, что у Шэдоу нет выбора, кроме как принять его таким, какой он есть. Пусть это не явное признание в любви, оно может быть даже более особенным. Даже больше — вся эта ночь куда более особенная. Кристально ясно, что Соник любит Шэдоу. Это никогда не подвергалось сомнениям. Но вот так подставиться? Страдать от боли и удовольствия от близости? Прикоснуться, почувствовать и понять на уровне, который был неведом им ранее? Это должно значить для Шэдоу так же много, как и для Соника.
По крайней мере, Соник на это надеется, потому что в следующую секунду шаг навстречу делает уже Шэдоу. Он подаётся вперёд, прижимаясь к его лбу своим. Для физического здоровья Соника это куда тяжелее, чем просто держаться за руки. Когда он, наконец, берёт дыхание под контроль и перестаёт чувствовать себя так, будто с секунды на секунду сгинет в небытие, Шэдоу шепчет в ответ:
— Ради тебя стоит сгореть.
И вдруг Соник не может дышать. О, что за чудесное и ужасное испытание, быть возлюбленным Ежа Шэдоу! Но куда хуже, куда лучше, куда больше, чем всё это, — просто быть знакомым с ним. Делить с ним постель, его время, его опыт, его испытания и невзгоды. Чего такого Соник сделал, чтобы заслужить это? Какие грехи совершил? Какие подвиги?
— Ладно, давай-ка обратно в постель, — поспешно отвечает он. Ему одновременно трудно и невероятно легко освободиться из хватки Шэдоу. Тот не пытается удержать его, он и сам, кажется, находится в противоречии по этому поводу. Отказываясь смотреть ему в глаза, Соник добавляет: — Мы можем... разобраться с этим. Утром. Позже. Никогда. Просто- давай поспим. Или, ну, я посплю. Ты можешь, там, лежать и думать обо всём этом до тех пор, пока Руж не скажет, что ты можешь выйти из комнаты.
— Это неправда, — парирует Шэдоу, тоже не поддерживая зрительного контакта. В качестве возражения, Соник швыряет перчатки ему в голову. К сожалению, Шэдоу их ловит. Сияющий взгляд, который он посылает Сонику, заставляет того тихо захихикать. Соник заваливается обратно на кровать и натягивает на себя одеяло. Он отбирает его у Шэдоу. Глаза гибрида вспыхивают только ярче, но затухают, когда он вздыхает. Соник возвращается на место рядом с ним. Не прикасаясь, конечно, потому что у них двоих есть своя сторона кровати.
Соник снова надевает перчатки. Знакомые объятия ткани прилегают к его шерсти, словно защитный пузырь, уберегая от боли. К сожалению, они же ограждают его от прикосновений в целом. Но он может с этим справиться. Уже давно справляется.
И, кинув взгляд на профиль Шэдоу, когда Совершенная Форма Жизни тоже надевает перчатки, Соник больше не избегает прикосновений. Они прямо здесь, готовые поймать, как только он будет готов. С этой успокаивающей мыслью Соник закрывает глаза. И тут же погружается в сон.