Work Text:
Через изумрудные ризембургские холмы, прочь от израненного и окровавленного Ишвара, домой возвращались солдаты.
Уинри стояла на крыльце дома, когда колонна, направляясь к железнодорожному вокзалу, проходила мимо. Она знала, что точно так же на крыльце своего дома стоят Эд и Ал — чуть что, они бы узнали первыми.
Уинри не считала себя маленькой и глупой, но не могла справиться с горячим приливом надежды — такой трепетной, такой чудесной; если то письмо доставили ей по ошибке, то вот-вот во двор войдут мама с папой. Она распрощается со всеми своими страхами, снова забудется в счастливом детстве, окружённая их любовью и интереснейшими историями. Они обязательно появятся — уставшие, может, перепачканные пылью, с чемоданами медицинских инструментов...
От колонны солдат отделяется человек — седоватый, с подкрученными усами. Стёклышко его монокля надтреснуто, он выглядит потрёпанным — но сохраняет воинское достоинство, и не роняет его, даже когда кланяется бабуле Пинако, протянув уцелевшие остатки вещей мамы и папы.
Старый генерал говорит что-то, но Уинри, взвигнув от горечи и обиды, выбивает из рук бабули старый мамин дипломат. Она убегает обратно в дом, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, а надежда превращается в холодное, сокрушительное разочарование.
Ей вслед смотрят воспалённые глаза человека, побоявшегося даже приблизиться к этому дому.
*
Эд, кажется, с раннего детства связал свою жизнь с красным — с цветом багровых морозных закатов, маков, крови. Те трансмутационные формулы стёрла красная кровь, это она проступала сквозь бинты на руке и ноге, болезненной памятью въелась в плащ; Эд связал свою жизнь с красным цветом вина, румянца и раскалённых угольков.
С цветом Философского камня.
По дороге к железнодорожному вокзалу годы назад шагали солдаты, но их форма не была ни синей, ни красной — скорее уж грязновато-чёрной, пыльной. Скрипели повозки, фыркали нанятые у местных лошади, где-то в глубине дома плакал маленький Ал, расстроившись, что старшие Рокбеллы не помахали им рукой из толпы. Эд знал почему, но расстраивать брата не хотел — он и без того чувствовал себя виноватым за то, что не мог понять, какого сейчас Уинри. Когда твой отец уходит из семьи, это не то же самое, чем когда он умирает.
Это случилось давно — он натыкается на воспоминание случайно, как если бы на дороге нашёл монетку, потерянную годы назад.
Всё изменилось, и теперь, в свои двадцать, он может выдержать неподъемный на вид груз памяти и вины — раньше он и рассчитывать на это не мог. Дикой казалась сама идея того, чтобы вернуться сюда без крайней надобности — теперь выросшая до пояса трава радует глаз маковым цветом, вместо того, чтобы обнажить руины разрушенного дома. Он переночует у Рокбеллов, а с завтрашнего дня возьмётся за свой собственный.
Дом Рокбеллов пустует уже полгода. Уинри, похоронив за холмом бабулю, уехала в Раш Вэлли — она лишь начинает свою борьбу над проклятой человеческой памятью. Эд знает, что рано или поздно она вернётся сюда, как и Ал, тратящий всё принадлежащее ему по праву время на путешествия и открытие для себя чего-то нового.
Он будто бы один здесь — во всём Ризембурге, на многие километры, как последний выживший после какой-то катастрофы. Эд пропускает между пальцев мягкие, едва ощутимые маковые лепестки и вздыхает, оглядываясь на разгорающийся за спиной закат — не красный, но бледно-розовый, весь в золоте облаков и последних солнечных лучей.
Всё изменилось, и ему снова придётся привыкать к этому застывшему во времени спокойствию.
*
«Приезжай в гости. Алхимия помогла поскорее закончить со стенами и крышей, но мне понадобится помощь с интерьером — ты всегда говорил, что я ужасен в роли дизайнера.»
«Извини, Стальной, много работы. Да и в Ризембурге мне вряд ли будут рады.»
«Уинри здесь нет, Рой, она в Раш Вэлли. Я тут один.»
«...»
*
Он старался остаться хорошим человеком — если не в глазах других, то хотя бы в своих собственных. Шёл наперекор всему миру, конфликты решал по-своему, пробивал себе свой, особый путь — лишь бы искупить вину за дерзкую, но такую наивную и детскую выходку. Эдвард старался изо всех сил, но оставшись наедине с голыми стенами, не смог провести здесь и десяти минут.
Новый дом, возведение которого значительно облегчила алхимия, не был похож на старый. Комнаты в совершенно других местах, два скромных этажа, рассчитанные всего лишь на одного человека и его редких гостей — письмо от Ала, в котором он говорит, что ему незачем возвращаться в Ризембург, Эд получил ещё в Централе.
Закат будто поджигает дом наново, изнутри раскрашивая его красным. Эдвард уходит, даже не закрыв дверь — воровать здесь пока нечего, да и некому. На него, притаившись в поле красных маков, мамиными глазами смотрит чувство вины.
Он не смог уберечь её от смерти и от того, что последовало за ней.
Стальные протезы скрипят, обещая, что от этого чувства Эдвард не избавится никогда.
*
На то, чтобы принять решение, Рою требуется полторы недели.
Он всё ещё рассчитывает на должность фюрера, и если всё-таки сможет её получить, то над скоростью решения таких вопросов точно придётся поработать — некоторые вещи просто нельзя откладывать. Он задерживается в Штабе до ночи, на работу приходит — раньше всех коллег; не огрызается, не язвит и не журит подчинённых за упущенные сроки и неправильно оформленные отчёты. Слышит, иногда, за спиной, как ребята обсуждают его несуществующую «болезнь» — такие перемены не могут не настораживать, Рой Мустанг променял прокрастинацию на упорный труд, это что-то новенькое.
Рой Мустанг всю неделю старался забыть о последнем письме Эда. А затем, ещё три дня — выбивал себе краткосрочный отпуск и сверялся с расписанием поездов до Ист-Сити, чтоб пересесть на прямой состав до Ризембурга.
Стальной ведь сам попросил его о помощи. Вкус у него и правда чудовищный, неправильно-эклектичный: намешает, не изменяя своему бунтарскому духу, чёрные обои с вырвиглазно-голубым диваном, и что потом? Рой хотя бы из чувства уважения к прекрасному не может позволить ему совершить это эстетическое преступление.
О своём решении он Эдварду так и не сообщил. И сам ведь не ожидал, что в конце концов сдастся.
Будь воспоминания о красном немного свежее, не успей они запечься коричневой корочкой в его памяти — и Рой бы под угрозой расстрела не сунулся к этим изумрудным холмам. Но Уинри оттуда уехала, и некому больше смотреть на Роя со смесью нерешительности, страха и неприязни во взгляде — только если он не будет смотреть в зеркало.
Первый поезд отъезжает с Центрального вокзала ровно в два сорок; Рой, уместивший в один негромоздкий чемодан все необходимые на пару дней вещи, взглядом провожает здания пригорода.
Ему кажется, будто на соседнем сидении вместе с ним едет ожившее горькое чувство.
*
— Да, так будет здорово. Ал обещал прислать из Драхмы красивую лампу ручной работы, она сюда хорошо впишется.
Гостиная, будто ожившая после ремонта, за день становится в сто крат уютнее. Конечно, за пару дней роевого отпуска они бы ни за что не успели управиться с целым домом, но главное было — начать с малого, проконтролировать, как бы Эда не унёс в процессе случайный творческий порыв. Теперь ему будет, от чего отталкиваться — раз уж вкус Роя он, если и не одобряет, то считает хотя бы сносным и приличным.
А вообще, домик у Эда получился неплохой. Вид на кромку леса, холмы и поля, городок, раскинувшийся чуть пониже, и изгибающуюся змею железной дороги — Рой бы и сам в таком жил, когда-нибудь, может, в старости, если повезёт дожить.
Смущала только черепица на крыше, такого насыщенного красного цвета, будто кто-то измазал её свежим вишнёвым соком — но здесь на выбор Эдварда он повлиять никак не мог.
Большую часть времени они проводят в новом доме, к Рокбеллам забегая лишь на ужин или за бутылочкой красного вина — Стальной клятвенно пообещал пополнить чужие запасы как-нибудь потом, и настаивал, что Уинри всё равно не будет против.
Роя за многое грызла совесть, но только не за это.
Закаты повелось встречать на крыльце, сидя прямо на ступеньках. Эд, видно, истосковался по чужой компании и разговорам, а Рой — чертовски устал от шумного города и поселившегося там официоза. Перед полями и лесом незачем было держать маску, не от кого было прятаться за формой.
Он всё никак не может привыкнуть к тому, что Эдвард уже взрослый. Не может смириться с воспоминанием о их первой встрече и о его виде: ещё без протезов, но уже с ампутациями. Сейчас он никаких неудобств не испытывает, весь его дискомфорт и нервозность — это, скорее, влияние Ризембурга. Он на них обоих странно действует: заставляет смириться с произошедшим, принять всё со смирением, жить дальше. Если в Централе живёт официоз и шум, то здесь — странное спокойствие и тишина.
На гранях стеклянного стакана остаются полупрозрачные, розоватые следы от вина. Солнце горит ярким оранжевым диском, опускаясь за чёрные верхушки лесных елей. Волосы Эдварда, собранные низким хвостом, блестят, как жидкое золото.
— Знаешь, в этом доме всё равно будет сложно жить, — говорит он вдруг, пальцами согревая стекло своего стакана.
Рой знает, о чём он говорит.
— Знаю. Мне тоже было сложно сюда вернуться. В тебе, оказывается, куда больше храбрости.
— Да какая храбрость, — морщится Эдвард, прервавшись на глоток. — Мне было страшно попробовать начать всё сначала где-нибудь в другом месте. Поэтому и вернулся к призракам.
— Это всё равно требует храбрости, — Рой жмёт плечами; в этом вопросе Эду никак не удастся его переспорить.
Они смолкают, и тогда свой треск затягивают притаившиеся в высокой траве сверчки; солнце опускается всё ниже, и по земле, наверное, со стороны леса, ползёт знакомая вечерняя прохлада. Краски начинают тускнеть, словно кто-то равномерно заливает яркую палитру разбавленными чернилами.
Вино в стакане Роя заканчивается — и лишь повернувшись, чтобы подлить себе ещё, он замечает, что Эдвард смотрит на него.
— Что, Стальной, отвык от людей? — Рою хочется знать, как давно он смотрит, почему он смотрит, что его заинтересовало — его взгляд сквозь будто бы отыскивает в нём то, что Рой давным-давно в себе спрятал.
Его взгляд заставляет Роя волноваться, как взгляд военного судьи; Рою почему-то важно, чтобы Эдвард думал о нём хорошо. Если обозлятся другие — это ещё можно будет как-то пережить, но Эдвард — не другие.
— Ты не хотел ехать только из-за Уинри?
— В основном, — Рой отвечает быстро, стараясь не задумываться, не заострять внимание. — Мы возвращались через Ризембург с Ишвара. Не самые приятные воспоминания.
Допрос не длится долго, как он привык; Эд понимающе кивает, снова возвращая взгляд то ли к лесу, то ли к полю. Теперь на него смотрит Рой.
— Ты мог и не сжигать свой старый дом, — говорит он, не подразумевая конкретного вопроса. Так и правда было бы проще — в конце концов, воспоминания Эда тоже рано или поздно запеклись бы, зачерствели, перестали ранить так сильно. У него бы было место, куда можно вернуться, случись что. Какой смысл в том, чтобы сжигать мосты, если всё равно возвращаешься к знакомому берегу лодкой?
— Мог. Но тогда бы не начал строить новый, и ты бы не приехал помочь выбрать обои, — Эдвард пожимает плечами. Ответ звучит естественно и правильно — так, что никаких вопросов больше задавать не хочется.
Рой допивает вино.
— Идём, Стальной. Надо ещё ужин приготовить. Заодно обсудим, как будет выглядеть твоя кухня.
Ризембург — это про смирение и спокойствие; они возвращаются к тому, с чего начали, и если на Эда из темноты смотрят мамины глаза, то на Роя голодно скалятся десятки убитых ишварцев, а вслед ему печально молчит семейная пара врачей.
Они смогут искупить свою вину; время здесь — будто бы застыло.