Work Text:
– Молоко закончилось, – Данковский разлил кофе по кружкам. – Извините.
– Ничего, и так хорошо, – улыбнулся Блок. – А вы все же купите, будьте добры.
Генерал достал из кармана купюру и несколько монет.
– Купите себе что-нибудь? Что вы любите? В общем, на ваше усмотрение.
Данковский отошел к подоконнику и выглянул наружу. Еще темно, лавки скоро откроются. К горлу подкатил ком, защипало в носу.
– Всё, пора на службу.
Данковский закрыл дверь, вернулся на кухню, закурил. Вернулся в прихожую, проверил замок еще раз. Вернулся, открыл форточку на кухне, снова выглянул. Решил не медлить: придумывать себе занятия, чтобы полдня откладывать этот пугающий ненавистный момент выхода на улицу, ни к чему. Муторное ожидание того самого момента и поиск оправданий никак не помогут взять себя в руки, а перед генералом будет совсем неловко.
Возвратившись в столицу, Данковский кое-как устроился. Избавился от всего, что напоминало ему о песчанке, оставил только потрепанный саквояж, инструменты, книги и немного личных вещей; сбыл с рук змеиный плащ и купил ношеное шерстяное пальто неопределенного пыльного цвета. Комнату получил при медицинском училище, где дважды в неделю читал лекции, мало связанные с его основной специальностью. Студенты предпочитали их прогуливать – кому интересны гигиена и санитария, но Данковский старался не просто читать материал, а рассказывать доступно, с примерами из своей практики с той же песчанкой, невзирая на число присутствующих в аудитории. Слушатели начали проверять интерес, а руководство училища велело поменьше распространяться о песчанке. Так или иначе, он справлялся.
Блок сначала писал с фронта, затем перестал. Данковский читал фронтовые сводки, но ничего способного хоть немного развеять дурные мысли, не находил. Все равно, однако же, шел утром за газетой. Случалось, невольно и не вовремя он вспоминал случай в Бойнях. Если бы не он, в памяти бакалавра медицинских наук Блок, наверное, так и выглядел бы бестолковым воякой, который разрушил его мечту. Но эта мысль теперь казалась ему совершенно противоестественной. Генерал помог ему дважды: не умереть от побоев и покинуть чумной городок. Он обещал найти Данковского, когда вернется с фронта, и на это Данковский уже почти не рассчитывал.
Потом случилось несколько встреч с выкормышами Орфа, и все полетело в пропасть. С тех пор он решил никому больше не писать.
Данковский докурил, вернулся в комнату, несколько минут посидел на кровати, глядя в пол, и все таки стал собираться на улицу.
Светало, фонари еще не погасили. Зябко, сыро – ну и зима нынче, только слякоть и портянка вместо неба. Данковский остановился, едва выйдя на улицу, и огляделся. Людей еще не так много – вот и к лучшему, пока хозяйки провожают мужей-служащих и детей-гимназистов, он уже купит все необходимое и вернется. Молочная лавка в соседнем доме, булочная на другой стороне улицы… бакалея в переулке через квартал. Что ж, главное быстро. Ни с кем не поддерживать разговор, никуда больше не заглядывать и нигде не задерживаться. Кого здесь можно встретить в такую рань?
Выйдя за порог булочной, Данковский прищурился. Уже рассвело, от непривычно яркого света глаза защипало, горячая струйка скатилась по щеке сама собой. Стало вдруг невыносимо и захотелось кричать в голос. Перед глазами заплясали черные точки, в ушах загудело. Данковскому показалось, что он сейчас задохнется, а свет пропадет, и останется только маленькая точка, до которой ему никогда не добраться. Выходящий следом покупатель дважды попросил пропустить его.
– Вам плохо?..
Данковский, рассеянно глядя незнамо куда, отошел к стене. Бумажный пакет с продуктами едва не выпал из рук. Бакалавр перехватил его и свободной рукой оперся о шершавую сырую поверхность. Сердце колотилось, а дыхание все никак не восстанавливалось, он хватал ртом тяжелый влажный воздух и силился заставить себя дышать носом. Что там? Мусорный бак? Серый металл, по нему стучат капли – они срываются с козырька подъезда и гулко ударяют по крышке. Наблюдая за ними, Данковский, наконец, начал дышать ровнее и отстранился от стены. В бакалею он зашел совершенно потрясенный, но неяркий свет внутри помог успокоиться. Он скорее набрал всего, про что Блок сказал "на ваше усмотрение", неловко убрал продукты в и без того уже почти заполненный пакет, едва не уронил сверток с сахарным печеньем, которое взял лишь из-за того, что Блоку "эти дубовые армейские галеты уже поперек горла". Забыл сдачу. Вспомнил в дверях, но возвращаться не стал.
Блок сдержал слово. Ему долго не открывали, затем в полумраке подъезда открылся не менее мрачный портал в ту жизнь, которой генерал – если бы узнал получше – врагу бы не пожелал. Впрочем, беглого взгляда ему хватило. Запах горелого масла, шум труб в санузле, где-то плачет ребёнок и бранится женщина. В коридоре здесь и там – какие-то ящики и ведра, калоши, детская обувь, и среди всего этого – ссутулившийся под пледом человек, которого он помнил еще по гордой осанке и острому профилю. Данковский смотрел на Блока так, будто ожидал увидеть дуло пистолета, больного чумой с протянутыми руками, или Шабнак, или свою смерть в еще каком-нибудь обличье.
Бакалавр не спешил впустить его – то ли не сразу пришел в себя от неожиданности, то ли стеснялся своего пристанища.
– Вы…
– Здравствуйте, Даниил, – Блок запнулся, будто смутился, назвав Данковского по имени.
– Чего вы хотели?
– Забрать вас отсюда.
Холод. Холод лёг на плечи Данковскому, как бы заставляя его сжаться, ссутулиться, холод пробежал по позвоночнику, когда Блок выпалил ответ на его вопрос. Генерал и сам не понял, как эта его спонтанная мысль превратилась в звук. Он высказал ее будто не своим голосом и умолк, снова будто бы смутившись. Всё это время он не сводил глаз с Данковского, будто хотел убедиться, что перед ним действительно тот самый столичный щёголь-ученый. Бакалавр отрастил волосы, так, что выбившиеся из-за ушей пряди падали на глаза; он несколько дней не брился и, видимо, давно не спал как следует, иначе как объяснить эти желтоватые тени под глазами. Услышав ответ на свой вопрос, Данковский уставился на Блока, и одеяло сползло с его плеча, обнажая его болезненную худобу. Генерал поймал себя на мысли, что даже во время эпидемии в том Богом забытом городке бакалавр выглядел получше. Данковский вздохнул и пригласил гостя в дом.
Холодный угол в общежитии остался в прошлом, но Блока не отпускало беспокойство. Одним вечером, сам не зная, зачем, он заглянул в комнату, в иные дни служившую ему гостиной, где разместился Данковский. Сам Бакалавр возился на кухне – не иначе, собрался пить кофе на ночь глядя. Генералу казалось порой, что его квартирант питается лишь чёрной жидкостью и научными журналами. Один такой Блок обнаружил открытым на диване. Усевшись на край, он принялся листать страницы. Хм… "наука о душе". Но разве душа – вопрос науки, а не религии? Ага, "в сообществе мнения разделились", иные объявили новое направление лженаукой и…
– Интересно?
Блок не заметил, как бакалавр вернулся в комнату, наполняя пространство кофейным запахом.
– Весьма. Только очень уж заумно написано.
Заумно, ха. Данковский притворно улыбнулся. Он знал, что Блок – человек не из глупых, в конце концов он пробился в генеральское кресло благодаря собственным заслугам, а не чьей-то благотворительной деятельности.
– Если желаете, я вам расскажу, – Данковский уселся рядом и забрал у Блока журнал. – Когда сам дочитаю.
– Скажите, Даниил, это имеет отношение… к вашей Танатике?
Данковский перестал улыбаться и мрачно взглянул на Блока. Помедлив, он ответил:
– Нет. Не увидел ничего общего. Это не о бессмертии души, а о ментальных расстройствах, – Данковский замолк на несколько мгновений. – Если я пойму, что… Я уничтожу то, что может меня… Вас…
– Нас.
– Как скажете. Нас скомпрометировать.
Блок шумно вздохнул и улыбнулся – совсем не притворно.
– Не бойтесь, Даниил. Сюда не так просто прийти с обыском. Я лишь… хотел поговорить с вами о том, что вам интересно.
Данковский уставился в чашку, сделав вид, что занят своим кофе. Блок продолжил:
– Вы почти не выходите из дома, ни с кем не общаетесь – даже писем не пишете, да? Скажите, вам плохо в столице?
Бакалавр почувствовал, как становится трудно дышать и щекочет в носу. Он сделал большой глоток кофе, но внутри уже зародилась дрожь.
– Я лишь не хочу никого подставлять, – едва успел пробормотать он, прежде чем эта дрожь овладела его голосом.
– Под запрет подпадают лишь ваши коллеги по лаборатории, разве нет?
Данковский поставил чашку на журнальный столик и потер лоб кончиками пальцев. Смотреть Блоку в глаза было невыносимо, но и не смотреть… тьфу, что за допрос? Он закрыл глаза. От внимания генерала не ушло то, как его губы вытянулись в линию, как между бровей у него образовалась складка. Генерал хотел было встать и оставить бакалавра с его мыслями, но тот, наконец, убрал руки от лица и хмуро взглянул на Блока.
– Александр, я не знаю, что будет со мной завтра, тем более я не знаю, что будет с теми, кто еще не боится пожать мне руку. Плохо ли мне в столице? Когда возвращался, я ожидал, что ничего хорошего не будет, хотя и не знал наверняка. Хотите сказать, мне стоило остаться там и быть маленьким царьком среди степняков, чем прокажённым здесь? Черта с два, Каины меня не убедили! Не знаю, как они там живут, а я лучше приму всё, что мне уготовано, здесь, не прячась!
Истеричное высказывание бакалавра совершенно сбило генерала с толку.
– Что вы, Даниил, я лишь… меня беспокоит ваше состояние, только и всего.
На лбу у Данковского выступила испарина, он было потянулся к чашке, но рука предательски дрожала.
– Знаете, что я думаю? – Блок едва заметно улыбнулся. – Вам все же стоит сбежать.
Бакалавр дернулся, едва не смахнув со столика чашку, и уставился на него.
– На несколько дней, – продолжил генерал. – Я вам помогу. Праздники – самое время.
Данковский откинулся на спинку дивана и запрокинул голову.
– Вздор. Я в порядке, генерал.
Блок просил не называть его генералом дома, но Данковский всё же иногда обращался к нему именно так, желая придать своим словам жесткости – например, когда не желал говорить о чём бы то ни было. Всякий раз ему было неловко, будто он бранится при даме, но всякий раз он напоминал себе о неких границах, которые никому пересекать не стоит.
– А вы послушайте, – продолжал Блок, сделав вид, что не обратил внимание на "генерала". – Нам нужен маленький городок с историей…
– Как на Горхоне? Нет, увольте.
– Почему сразу как на Горхоне? С историей, может быть, не менее драматичной, но богатой, а ещё с маленькой площадью и ярмаркой в праздничные дни, – генерал тоже откинулся назад и поднял глаза. – Чтобы там продавали карамельные яблоки и чёрт знает что ещё… лавочки с сувенирами. Старая ратуша над площадью или собор какой-нибудь…
Блок осекся. Собор явно был лишним. Он мельком взглянул на Данковского. Тот сидел в углу дивана, закрыв глаза, одна его рука свободно свисала с подлокотника, другая покоилась на колене. Генерал рискнул продолжить, пока его не перебивали. Он в красках расписывал эту ярмарку, киоски со всякой всячиной, украшенные по-новогоднему, маленькую гостиницу, в которой им предстояло остановиться. Теперь в полумраке комнаты он уже смело смотрел на своего безмолвного слушателя. Данковский спал, склонив голову к плечу и спокойно, размеренно дышал.
Зима выдалась слякотной, легкий морозец то и дело сменяли оттепели, с крыш капало, будто в марте, но темнело всё ещё рано, и долгие вечера Данковский часто коротал за книгой. Яркий верхний свет он не любил, включая лишь настольную лампу, – ломал глаза, по выражению Блока.
В один такой вечер, засидевшись за чтением, он и не заметил, как часы показали одиннадцать, а генерал ещё не вернулся. Бакалавр подскочил, будто собрался куда-то бежать, что-то делать, но что было делать? В голове промелькнула череда самых разных картин, представлять которые в красках Данковскому совсем не хотелось. Выйти из дому и ждать, когда послышится звук мотора из-за угла? Прогуляться до Консулата? Идеи одна дурнее другой. Бакалавр прошелся по комнате, выглянул в окно. Во дворе тусклые огоньки фонарей неподвижно горели в обрамлении черных ветвей, поглядишь на такой подольше – будто лампада горит в центре траурного венка. Вздор! Данковский поёжился – придёт же в голову такой образ. Он вышел в коридор – хотел было свернуть на кухню и сварить кофе, но зачем-то двинулся в другую сторону. Кажется, он в первый раз зашёл в спальню в отсутствие хозяина. Опустившись на колени возле кровати, он зарылся носом в подушку, слегка пахнущую одеколоном и едва уловимо – лавандой. Ему хотелось завыть, что есть силы вжавшись в эту подушку, нособственный шумный выдох напугал его: таким неестественным казался любой звук в этой мрачной тишине. Данковский поймал себя на мысли о том, до чего глупо, должно быть, выглядит его нынешнее положение. Он встал, расправил подушку, и вышел из комнаты.
Поразмыслив, он нашёл единственно приемлемым вариантом ожидание. Снова взялся за книгу, но каждую страницу приходилось перечитывать едва ли не трижды, отчаянно силясь уловить смысл написанного, а в голове крутилось совсем другое: маленький городок, площадь, ярмарка. Что там ещё Блок навыдумывал? Он не помнил – додумал сам, воображая пряный запах глинтвейна, безделушки на прилавках и маленькое кафе, и рождественские украшения, и морозный витраж в окне. От этих мыслей хотелось выть ещё больше. Данковский скрестил руки на столе и уткнулся в них лбом.
Разбудил его щелчок замка и хлопнувшая дверь. Бакалавр вскочил, протёр глаза и, откинув с лица волосы, вышел в коридор.
– Данковский! Вы ещё не спите? Засиделись…
– Я… ждал вас.
– Совещание затянулось. Много говорили, а толку. Я же человек подневольный, будут всю ночь сидеть – и я буду.
– Вскипятить вам чаю? – Данковский не ждал ответа, уже направляясь на кухню.
Поставив чайник, он приоткрыл форточку и достал папиросу. От первой затяжки голова слегка закружилась, но было так легко!
– Закрывайте окно, вы трясётесь, – устало улыбнулся Блок.
– Я… беспокоился.
– Ну уж! Чтобы генерал в Консулате пропал!
Данковский мрачно посмотрел на Блока. Повисла неловкая пауза. Наконец Блок вздохнул и, встав противоположном углу кухни, облокотившись о столешницу, произнёс:
– Даниил, я не знаю, что вы пережили – вижу, что ничего хорошего, но расскажете сами, если захотите. Не продолжайте их дело добровольно. Вы сами себя загоняете в угол, что только и угодно инквизиции. Им уже не нужно ничего делать.
– Вы не знаете, потому не вам и рассуждать, – огрызнулся Данковский. Чувство лёгкости пропало. Внутри, где-то в области эпигастрия, зашевелился комок. Дышать стало сложно, и бакалавр теперь уже отчётливо ощутил эту дрожь.
– Справедливо. Но и я беспокоюсь о вас. Сами подумайте: какая радость инквизиции копнуть под боевого генерала! Если бы это было просто, они бы уже постарались, – Блок силился улыбнуться, но один взгляд Данковского не оставлял ему шансов. Взгляд, обращённый внутрь, и уже оттуда – будто тусклое мутное отражение.
Генерал отвлекся на закипевший чайник, улучив несколько секунд, чтобы обдумать следующий ход.Такой возможности ему не дали.
– Простите мне эту слабость, – голос бакалавра звучал бесцветно. Так приветствуют тех, кого не рады видеть – из одного лишь приличия.
– Слабость… Данковский, я не верю, что вы так просто дали им себя сломать, – Блок называл его по фамилии, будто желая придать веса словам, обратить его внимание, вызывать эмоцию. – Где тот смелый доктор – борец-с-чумой, которого я помню? Кто спал по два часа в сутки, через весь город шёл ко мне просить для нуждающихся, латал моих солдат в лагере? Где, в конце концов, тот сорвиголова, что полез в Бойни?..
– Хватит! Хватит, Блок.
– Нет уж, позвольте! Может, я просто выдумал это всё – тот образ, что был со мной всё это время – в траншеях, в бою, в госпитале?
Особенно в госпитале, чёрт возьми.Данковский закрыл глаза и лоб руками, пробормотав:
– Должно быть, вы в самом деле всё выдумали.
– Не верю, – возразил генерал,упершись в стол руками и буравя собеседника взглядом. – Не настолько плохо я разбираюсь в людях.Разве вы не видите, что я говорю как ваш друг и союзник?
– Теперь вы слушайте, – бакалавр с силой потер лоб тыльной стороной запястья и поднял глаза на Блока. –Вы говорите так,будто я дама в беде, но вот является храбрый рыцарь и всё решает. Конец – и жили они долго и счастливо. Не бывает такого, Блок. Какбы эта рыцарственность вам боком не вышла.
Генерал отступил от стола и, налив себе чаю, взял кружку, чтобы покинуть кухню.
– … иначе я себе не прощу, – послышалось вслед.
Блок не обернулся, лишь зажмурился, и пошел прочь.
Утром Блок обнаружил Данковского на кухне. Тот, судя по всему, совсем не спал: глаза будто ввалились, черты лица стали ещё острее. Впрочем, на нём была свежая сорочка, а на плите готовился кофе. Бакалавр курил у окна. Не успел генерал зайти, как тот потушил папиросу и едва ли не в струну вытянулся.
– Генерал, я должен просить прощения за вчерашнее.
– И вам доброе утро, Даниил.
– Больше не повторится, – отчеканил Данковский. Блока поразило то, что в его интонации не читалось ни сарказма, ни издёвки. Может, он просто не знал, как ещё извиниться? Часто ли ему приходилось приносить извинения?
– Да будет вам, мы не на службе. Давайте завтракать, а ужинать куда-нибудь пойдём. Как вам идея?
– Н-не уверен, – Данковского такой поворот явно застал врасплох. Он готов был даже к продолжению вчерашней беседы в том или ином виде, но не к такому предложению забыть о ней, будто не было.
– Да бросьте. Генерал и опальный учёный в ресторане – пусть хоть в газете напишут. Я подтвержу, что имел удовольствие ужинать с другом.
Данковский в ту ночь действительно как следует не спал. Запоздало его настигло признание Блока: образ, который он хранил всё то время, что прошло с их прощания по прибытии в Столицу и до возвращения генерала с фронта. Вторая зима пошла, и Блок, оказывается, не забывал о нём в перерывах между редкими письмами и тогда, когда они перестали приходить – вскоре после того, как бакалавр перестал писать сам. Он имел на то причины, наверное, были они и у Блока – не писать, но и не забывать. Ошарашенный этим запоздалым открытием, Данковский ворочался в постели, слушая приглушённый вой ветра, и пытался сложить один и один. За короткий период личного общения и за время последующей переписки Блок, как хотелось верить, стал ему хорошим приятелем, но то, в чём генерал признался накануне, никак не лезло в рамки дружбы.
Последнее письмо от Блока он получил в прошлом январе, в марте писал ещё сам, выверяя тщательно каждую строчку. Скромные несколько абзацев он несколько раз переписывал нетвёрдой рукой начисто, а черновики после сжёг. Сначала он ждал ответа, затем перестал следить даже за сводками с южного фронта, стараясь убедить себя в том, что генерал не принял его желание взять паузу за намерение обидеть. Напряжение росло, и всё плохое ещё ждало своего часа. Данковский не знал, кого из них продолжение переписки затронет больше, каким образом ударит по каждому из них, потому принял трудное для себя решение оборвать эту ненадёжную тонкую нить, которая связывала их. Потом его впервые вызвали в Комиссариат. Потом дни и ночи смешались. С работы он, конечно, не вылетел, но теперь Данковский почти не покидал своё неуютное жилище, привыкнув не сворачивать почём зря с маршрута "общежитие – работа – ближайшая лавка". Этот порядок вещей разрушил Блок, явившийся, когда его уже перестали ждать.
Часа на два Данковский забылся в беспокойной полудрёме. Ему снилось, что Горхон разлился и вода подошла к самому порогу Омута. Едва сойдя по ступеням, бакалавр оказался в воде по колено. Он знал, что где-то там расположился лагерь военных, но до него было не добраться. Он не ощущал холода и влаги, однако ноги будто вязли в тяжелом рыхлом мартовском снегу. Вдалеке показалась фигура – шла ли она по воде или по колено в воде, как и он сам, Данковский не мог разглядеть. Он хотел было окликнуть незнакомца, но из горла вырвался только хрип. Голос пропал, а фигура отдалялась. Он подался было вперёд и начал падать, но проснулся на мгновение раньше самого момента падения. Отчего-то его до смерти напугала перспектива свалиться в воду. Часы показывали начало шестого. Данковский рассудил, что спать с такими-то сновидениями больше не стоит, и первым делом решил привести себя в порядок. Если придётся снова спорить с Блоком, следует соответствовать оппоненту. Побрившись, бакалавр намочил голову и зачесал волосы назад, убрав за уши непослушные пряди, затем сменил мятую сорочку – захваченный врасплох собственными мыслями, он забыл переодеться, да так и лёг – и принялся готовить завтрак. Кофе стоило сварить в последний момент, чтобы не остыл, когда генерал проснётся. За этим занятием Блок и застал его, неизвестно чему удивившись больше: бодрствованию Данковского в такую рань или его виду.
Слова генерала то и дело всплывали в памяти, да не сами слова, скорее голос, интонация, с которой они были сказаны. "В траншеях, в бою, в госпитале" – так эмоционально признаются в чём-то сокровенном, о чём принято молчать, но настаёт момент, и молчать уже невозможно. От этой мысли где-то в подреберье созревал пульсирующий комок, тепло которого затем разливалось по всему телу. Это ощущение Данковскому так понравилось, что стало страшно. Он и сам не мог понять, чего боялся больше: самого этого чувства или возможности одномоментно потерять его, как довелось потерять почти всё. Даром ли говорят – одно ушло, другое пришло? Или раз уж начались лишения – жди, что скоро совсем ничего не останется.
Как бы ни гнал Данковский от себя эти мысли, в голову они лезли без спроса. Они помешали хоть ненадолго отдаться этому давно забытому ощущению тепла и похоронили планы спокойно поспать часа два. Бакалавр решил занять себя хоть чем, лишь бы они отстали. На ум пришло выбраться лавку и найти что-нибудь, чем можно пригладить волосы. Вычистить антрацитового цвета жилет, который служил бакалавру парадной формой. Отыскать булавку для шейного платка, чёрт бы её побрал – куда она запропастилась? Занятия пустяковые, но лишь для того, кто производит такие манипуляции ежедневно. Данковскому, который дальше бакалеи и булочной давно уже никуда не выбирался, они были почти в новинку. Тем более привести себя в порядок, чтобы если уж в газете напишут, так было не стыдно попасть в светскую хронику. Или не стыдно выйти куда-то вместе с генералом, на которого так или иначе обратят внимание?
С площади тянуло дымом, выпечкой и свежей хвоей. Данковский зарылся носом в вязаный серый шарф, который Блок выдал ему дома. Пахло шерстью и немного – едва уловимо – лавандой. Щурясь на теплые огни и пёстрые киоски, он шагал следом за генералом, боясь случайно упустить его из виду в толпе. Было почти так, как Блок рассказывал: торговцы пряниками и кренделями наливали травяной кипяток в травяной чай из настоящего самовара, рядом угощали ароматным глинтвейном. Люди толпились у прилавков, выбирая угощения и новогодние украшения. Гомон и музыка, крики торговцев, зазывающих покупателей, сбивали бакалавра с толку. В глазах всё смешалось, будто цветные стёклышки калейдоскопа перестали складываться в определённый узор и просто рассыпались в тёплом оранжевом свете.
– О чём вы задумались, Даниил? – Блок прервал молчание, когда они миновали площадь и свернули в тихий переулок.
– О ваших словах. Но мы условились с вами…
– Да. Как скажете.
– Вы в самом деле вспоминали обо мне? – слова сами сорвались с губ. Данковский понял: его план не обсуждать ничего серьёзного этим вечером прямо сейчас терпел крах.
– Каждый божий день, – Блок ответил так, будто готовился к этому вопросу и ответ у него был только один.
Генерал выбрал небольшое заведение в переулке в стороне от площади. Не зная, можно было пройти мимо, не заметив, что под неказистой вывеской скрывается уютный ресторанчик. Старинная кирпичная кладка, приглушенный свет, мягкие кресла с плюшевой обивкой и ненавязчивое бормотание фортепьяно создавали атмосферу тепла, резко контрастирующую с промозглым мраком переулка. Блок заранее забронировал столик в небольшом алькове, создающем иллюзию убежища, скрывающего их от чужих глаз.
– Подумал, что вам должно понравиться, – генерал пропустил Данковского вперед, жестом приглашая садиться.
Бакалавр представлял ресторан иначе и приятно удивился – ни шумных компаний, ни громкой музыки. Что-то внутри защемило – вспомнился кабак Стаматина, где посетители большей частью были знакомы друг с другом, а бармен, не спрашивая, ставил перед Данковским чашку крепкого чёрного кофе с лимоном, где всё насквозь пропиталось запахами твири и дешёвого табака. Столица, разумеется, пахла иначе. Да ещё этот шарф оставил легкое напоминание о лаванде – растении, несомненно, более нежном и утонченном, чем злые степные колючки.
– Вы просили – ни о чем серьёзном ни слова. Но расскажите хотя бы, как вам живётся теперь? Не жалеете, что послушали меня? – Блок не сводил глаз с Данковского, и тому вдруг показалось, что генералу и впрямь важно это услышать.
Однако вопрос застал врасплох: бакалавр и сам не слишком отчётливо понимал, как ему нынче живётся. Осталась работа, но изменился маршрут. Жилище его теперь не кажется таким пустым, как одинокая комната в переполненном общежитии, но и собственного угла как будто нет – всё же хозяин здесь, хоть он никогда и не войдёт без стука и не побеспокоит без надобности.
– Честно говоря, у меня не было времени обдумать, всё это случилось очень скоро…
– Я ждал, что вы откажетесь поехать со мной, – Блок пристально смотрел на собеседника, слегка наклонив голову.
– Наверное, я сразу понял, что так просто вы не отступитесь, – ответил бакалавр, улыбаясь.
В этой улыбке было напряжение, оно присутствовало и в позе, и в жестах, и во взгляде. Оттого, наверное, Данковский и попросил не обсуждать сегодня ничего важного. Сказать хотелось многое, однако бакалавр не мог себе позволить портить генералу пятничный вечер вопросами совсем не весёлыми.
– Что ж, вы освоитесь. Дайте знать, если что-то понадобится – чем смогу, я помогу вам. Эх, бывать бы дома почаще.
Его задумчивость и скованность не ушли от внимания Блока. Скрывать их не имело смысла – Данковский это понимал. Пусть, – решил он, – генерал спишет всё на душевное расстройство, на новые привычки, на что угодно, лишь бы не спрашивал, иначе… что он ответит? "Стоило лучше готовиться, это тебе не лекцию в училище прочесть", – корил себя бакалавр.
Они разговаривали обо всём и ни о чём. Блок вспоминал курьёзные случаи из армейской жизни – говорил большей частью он. Когда принесли вино, казавшееся золотым в мягком оранжевом свете, генерал предложил тост: "За нашу новую страницу".
Данковский снова ощутил комок тепла в районе диафрагмы, и с первым глотком вина оно знакомо разлилось по телу. Он ещё не привык к этому ощущению, оно будоражило больше, чем событие, послужившее ему причиной.
– Pacta sunt servanda, Блок, – бакалавр улыбнулся и, кажется, впервые за вечер сделал это искренне.
– Бранитесь на своём? Что я теперь сказал не так? – лицо генерала вдруг приняло выражение напускной обиды. Данковский поймал себя на мысли, что любуется им: Блок был до того плохим притворщиком, что выглядел забавно, пытаясь изобразить ту или иную эмоцию.
– Кто знает, какой она будет, эта страница… – вздохнул он.
– Какой бы ни была, вместе одолеем как-нибудь, – Блок откинулся в кресле, расслабленно покручивая бокал в руке, и Данковский завороженно наблюдал изгиб его запястья.
Бакалавру показалось, что эта расслабленность стала передаваться ему самому – чувство странное, почти новое, как всё хорошо забытое. Ему вдруг захотелось, чтобы этот вечер длился и длился – никак нельзя было допустить, чтобы этот островок тепла и света утонул в мрачной сырости улиц и пустоте комнат. Когда пришла пора уходить, бакалавр посетовал про себя на невозможность хоть ненадолго замедлить ход времени.
Возвращались молча. Недосказанность – вернее, невысказанность – рождала тишину, которую, кажется, можно было потрогать руками. Блок не пытался снова завести беседу: как участливо с его стороны, – думал Данковский, – предоставить мне время и пространство, чтобы сохранить хоть едва заметный след этого зыбкого ощущения покоя. И всё же рядом сквозила некая незавершенность, мерзкое чувство пробиралось внутрь, как сырой холод заползает за пазуху, если не застегнуть пальто.
Дома, едва включив свет и сбросив шинель, Блок двинулся на кухню.
– Я считаю, Даниил, нам стоит ещё выпить. Что скажете? Вино у меня не хуже…
Может, генерал читает мысли? Может, он тоже всеми силами цепляется за остаток тепла, сопротивляясь наползающей тишины и пустоты? Данковский знал, что согласится, но отчего-то произнёс:
– И отказаться совестно, и в голове уже шумит.
– Не пейте, если не хотите. Только – прошу вас – составьте мне компанию ещё ненадолго, – отозвался Блок.
Вино и бокалы принесли в комнату, занятую Данковским: журнальный стол и лампа под красным абажуром казались лучшими спутниками этого спонтанного желания немного продлить то, что каждый хотел продлить – беседу, присутствие, время вдвоём, каждый – своё, но в целом то, что нужно было обоим.
– Послушайте, Даниил, это я должен перед вами извиниться. За то, что всё это время не писал и… – Блок запнулся и потянулся к бокалу. – Я не хорош в таких объяснениях. Простите меня. Не знаю, как я заставил себя написать то последнее февральское письмо. Я проявил малодушие.
– Я не получил, – тихо отозвался Данковский. Повисла пауза. Наконец, Блок продолжил:
– Доброхоты намекнули мне, что переписываться с вами небезопасно. Я не знал, откуда ждать беды, не имел возможности выяснить, желал лишь не сделать вам хуже. Я проявил слабость, а сам убеждал себя в том, что сделал над собой это усилие ради вас.
– Если так, то я ничем не лучше…
Данковский попытался возразить, но Блок жестом остановил его.
– Нет, послушайте, Даниил. Иногда солдатам кажется, что они вовсе не боятся умереть. И я когда-то так считал. Засыпал в блиндаже и убеждал себя, что мне не важно, проснусь я или нет. А потом я стал бояться. Я боялся не успеть, понимаете? Я желал быть нужным вам – не моим людям, не стране, а вам. И боялся опоздать: приеду, а вам уже не помочь. Наверное, никогда я больше так не хотел вернуться. Вы понимаете, у меня был лишь один повод вернуться?
Снова пауза. Данковский отставил бокал в сторону, медленно встал и, приблизившись, положил руки Блоку на плечи, склонив голову так, что щека едва не касалась щеки, и генерал мог уловить тёплое дыхание возле уха:
– Вы успели. Саша, вы успели.
Блок поднялся, и руки Данковского сползли ему на грудь. Так они стояли еще некоторое время. Бакалавр зажмурился и слушал, как в голове шумит от выпитого. Слегка закладывало уши. Руками же он слышал другое: учащённое сердцебиение, которое в иных условиях он мог бы принять за тревожный симптом, лёгкую дрожь, трепет живого существа под бронёй из жёсткого сукна и военной выправки. Бакалавр смотрел на Блока с той стороны, которую, возможно, и не разглядел бы – вернее, побоялся бы взглянуть, но генерал позволил ему, и волнение от увиденного теперь полностью захватывало Данковского. Он почувствовал, что и его руки мелко подрагивают, будто в унисон, будто этот трепет передался и ему, прокатившись волной по телу. Поздно было списывать всё на спиртное, когда бакалавр потянулся вверх и подался вперёд: их губы встретились.