Work Text:
Милорд Вейзи пребывал в раздражении и самом что ни на есть мрачном расположении духа. Конечно, если поинтересоваться у обитателей замка, они сказали бы, что в таком настроении шериф пребывает постоянно и вечно ищет, к чему бы придраться и на кого наорать. Но сам Вейзи на такой вопрос ответил бы: «Ложь! Ложь и гнусные наветы!» Он считал себя человеком жизнерадостным и в чем-то даже добродушным. Ну да, случается, орет — но по делу же. Исключительно для того, чтобы разгильдяи пошевеливались и не отлынивали от работы.
Между прочим, один его знакомец имел привычку вслух свое неудовольствие не высказывать, а чуть что не так — охаживать всяких бездельников плетью. Он-то всего лишь голос повышает, эка невидаль! Плеть вон пылится, уже месяца три в руки не брал. А вместо благодарности ему так и норовят испортить настроение. Ну что поделать, если ты человек добрый и, в общем-то, отходчивый?..
Но порой, вот как сегодня, Вейзи всерьез задумывался, не перенять ли манеру своего приятеля и почаще хвататься за плеть, чтобы всякие лоботрясы научились ценить доброе отношение и не вводить пожилого человека в расстройство. И надо признать, повод для расстройства был весомый. У него нагло запропал помощник. Ладно, может и не пропал, а просто игнорировал. Но Вейзи предпочитал считать, что пропал, иначе совсем обидно получалось. И уже четвертый день как!
На пару дней он Гисборна, конечно, отпустил. Но пара — это два! Такое и свинопасу на лужке должно быть понятно. Один, два — и точка! Но накануне тот объявиться не соизволил, хотя Вейзи чуть горло не сорвал, оглашая окрестности воплями «Гисбо-орн!» К вечеру пришлось даже отловить (вызвать через дежурного стражника) Алана и пригрозить повесить, если не отыщет своего господина и не предоставит шерифу.
Нет, вешать этого проходимца он не собирался. Ну... пока. Но угроза могла заставить поторопиться и самого Алана, и Гисборна, который никак не желал избавляться от плута-оруженосца. А то вдруг и вправду повесит? Иногда репутация самодура очень даже полезна.
Но на этот раз угрозы не помогли. С утра Вейзи успел поорать, призывая помощника, позавтракать, еще поорать, устроить разнос управляющему, разобрать большую часть бумаг, а Гисборн так и не объявился. Он издал еще один почти безнадежный вопль «Гисбо-орн!» и, кипя от возмущения, вернулся к сортировке личной почты на две неравные стопки — «свалить на кого-то» и «никому не показывать».
К его несказанному удивлению, третий вопль все-таки возымел действие. Не успел Вейзи просмотреть и двух писем, как дверь кабинета скрипнула, на пороге нарисовалась фигура в знакомой черной бригандине[1] и проскрежетала:
— Вызывали, милорд?
— Вызывал?! — Вейзи аж подскочил от возмущения. — Да я тебя второй день вызываю! Бездельник! Совсем страх потерял! Где тебя носило? И что у тебя с голосом?
— Приболел, милорд, — скрипуче ответил Гисборн.
— А вот нечего где попало шататься! Был бы где положено... — Вейзи прервался, потянулся за кубком, промочить пересохшее от воплей горло. — Работать кто будет?! Жалованье лишнее? Так я урежу! Ты знаешь, что в замке творится?!
— Везде порядок, милорд, — просипел Гисборн, оглушительно чихнул и сделал шаг к столу.
— Не подходи! — возопил Вейзи, почти срываясь на визг. А что вы хотите, он старый человек, ему здоровье беречь надо!
— Может, я тогда в Локсли поеду, милорд?
— Нет уж! — попытку Гисборна сбежать Вейзи пресек на корню. Отпустишь, потом опять три дня вылавливать. — На ногах стоишь, значит, не помираешь! Вот я старый больной человек, и то не жалуюсь. Возьми у лекаря какую-нибудь микстуру и нечего отлынивать.
— Слушаюсь, милорд, — Гисборн вздохнул.
Вейзи еще какое-то время высказывал свое недовольство и выдавал распоряжения, после чего наконец соизволил отпустить Гисборна, напоследок напомнив:
— И не вздумай удрать! Ты же помнишь, что мы к ужину ожидаем сэра Джаспера? И писаря ко мне пришли.
— Слушаюсь, милорд, — на этот раз вздох был совсем тяжким, но сочувствием Вейзи все равно не проникся.
Ему сэр Джаспер тоже не нравился, но он терпел и даже был вежлив (посланник принца Джона, как-никак), значит, и Гисборн потерпит. Раз уж из-за разгильдяйства помощника он был вынужден слушать, как письма и прошения зачитывает, точнее, бубнит, замковый писарь, а некоторые и вовсе разбирать самому, то не видел причин, по которым должен страдать в одиночку.
Вейзи дождался, пока за Гисборном закроется дверь, и снова уткнулся носом в очередное крайне важное послание, про себя сетуя на полную страданий жизнь. Мысль, что нужно найти еще одного писаря или слугу, не просто грамотного, а с хорошо поставленным голосом, чтобы от его чтения не клонило в сон хуже, чем от проповедей замкового каноника, была невыносима. Вот и где такого взять? А еще ведь придется платить жалованье, за так работать не станут, мерзавцы.
Вообще, лишних грамотеев в своем окружении Вейзи категорически не одобрял: слишком много о себе мнят и постоянно норовят сунуть нос, куда не положено. Но что поделать, не самому же ломать глаза над амбарными книгами или жалобами безграмотных йоменов! И не только йоменов.
Вейзи с ненавистью уставился на письмо, начинавшееся со слов: «Мой дарагой друх! Спишу вам саапшыть...»
Он посмотрел на печать и скривился еще сильнее. И это образованный человек пишет, целый барон, между прочим!
Вейзи утешил себя тем, что как только Гисборн поправится, заставит его целую седмицу, а то и две, зачитывать все эти эпистолы, еще раз вздохнул и взял следующее, не менее важное и требующее его личного внимания письмо.
***
Ужин с сэром Джаспером прошел предсказуемо ужасно. Упомянутый сэр был нагл, высокомерен, недоволен Ноттингемом, погодой, вкусом блюд, недостаточно любезным отношением и, самое неприятное, количеством денег, которые предстояло передать принцу. На недовольство принца сэр Джаспер вообще ссылался через слово и разумные доводы, что налоги собираются только по осени, погода от шерифа никак не зависит, а разбойникам, сокращающим доходы графства, и на шерифа, и на самого принца Джона чихать с самого высокого шервудского дуба, пропускал мимо ушей. Вейзи, вынужденный, во-первых, посадить сэра Джаспера за стол рядом с собой, а во-вторых, помнить, что посылать его туда, куда и лекаря не каждый допускает, нельзя, мог только скрипеть зубами и кивать.
А еще сэр Джаспер то и дело подозрительно косился в сторону Гисборна, сидевшего на противоположном конце стола. Если бы не опасение подхватить инфлюэнцу, как назвал эту заразу лекарь, Вейзи велел бы ему пересесть поближе, но сегодня удовольствовался тем, что помощник хотя бы явился к ужину.
Но самое странное началось после.
— Милорд, вы сменили помощника? — поинтересовался сэр Джаспер, косясь на дверь, в которую буквально вылетел Гисборн, стоило ужину закончиться.
— Нет, — Вейзи ошарашенно уставился на него. — С чего бы мне?..
— Но он...
— Просто болеет, — отмахнулся Вейзи, но мимоходом отметил, что лицо у сэра Джаспера стало совсем странное. И во взгляде читалось подозрение, не умалишенный ли он. Хотя кто тут ума лишился, был, конечно, вопрос. По крайней мере, золото, прежде чем отбыть вместе с ним восвояси, сэр Джаспер пересчитывал и вполовину не так тщательно, как обычно. Но убрался, и слава всем святым! Гуда ему навстречу! Может, в кои-то веки разбойный граф сделает доброе дело и свернет этому надоедливому сэру шею. Авось следующий посланник принца будет поприличнее. Надежды мало, но вдруг?
После отъезда сэра Джаспера в замке наступило благорастворение воздухов, и даже не находилось поводов орать. Ровно до следующего полудня, когда в Ноттингем заявился лорд Барнетт с фингалом под глазом, обобранный до нитки (предсказуемо, надо осторожнее через Шервуд ездить или вообще огибать по проселочной дороге) и в прекрасном настроении (головой ушибся, не иначе).
И все бы ничего, но на привычное бурчание Вейзи о клятых висельниках и призыв на голову Гуда кар небесных, он взвился, словно его шершень в задницу ужалил! Заявил, что не пристало благородному человеку столь грубо отзываться о прекрасной даме, и если шериф еще раз такое себе позволит, он, как истинный рыцарь, будет вынужден вызвать его на поединок. Пришлось ссудить Барнетта деньгами (под расписку, но все равно обидно), лишь бы утихомирить, после чего тот гордо задрал нос и удалился тратить эти самые деньги по окрестным лавкам — как позднее доложила стража, на ткани и драгоценности.
После этого Вейзи всерьез заподозрил, что кто-то тронулся рассудком: непонятно только, он сам, лорд Барнетт, или все вокруг. И поспешил закрыться в кабинете, надеясь, что к следующему дню помрачение у лорда пройдет, ибо сомневаться в собственном здравомыслии не хотелось.
В добровольном заточении он просидел до девятого часа[2], когда в кабинет, кланяясь и распространяя вокруг себя запах пряностей и благовоний, просочился какой-то сарацинский торговец. И все потому, что Гисборн опять куда-то запропал, а стражники, дармоеды, прозевали!
Вейзи ожидал уже набивших оскомину жалоб на Гуда (пусть жалуется) и требований возместить ущерб (обойдется), и хотел позвать стражу, чтобы наглеца выгнали. Но затем с трудом уловил из цветистой речи, что торговец не жалуется, а пытается ему что-то продать. Тот открыл кожаный сундучок, выложил на стол несколько мешочков со специями и фимиамами, выставил три серебряных флакона, и Вейзи передумал его прогонять. Покупать он ничего не собирался, но торговля означала налоги (причем с такого товара — очень солидные), поэтому милостиво согласился посмотреть все поближе. Под конец торговец выудил из глубин своих многослойных халатов инкрустированную перламутром шкатулку, с хитрым прищуром протянул ее Вейзи и продолжил медовым голосом:
— Милорд, я кое-что заметил и осмелюсь предложить вам это редкое изобретение наших ученых, изготовленное лучшими мастерами. Уверен, для такого человека, как вы, оно будет незаменимо, и вы в полной мере способны оценить его возможности. Только примерьте...
Вейзи примерил и понял, что из Ноттингема торговец уберется с немалой прибылью. На себе он экономить не привык, особенно в столь важном вопросе.
***
Алан Э’Дейл, разбойник, оруженосец Гая Гисборна, слуга двух господ, проныра, жулик и просто хороший человек сидел у костра в лесном лагере, жаловался на жизнь и страдал. Что совершенно не мешало ему заедать жалобы добытым в нарушение всех ассиз кабанчиком и запивать добрым элем. Но страдания от этого не уменьшались и становились только горше.
— Мы должны их найти! — постановил Алан, отрезая от туши кабанчика очередной сочный кусок. — Срочно!
— Может, не надо? — жалобно протянул Мач, то краснея, то бледнея. Именно он в прошлый раз отыскал пропажу, хотя и не искал особо, и это явно оставило на его душе неизгладимый след.
— Надо! — припечатал Алан. — Вейзи в бешенстве. Если сэр Гай к утру не объявится, точно заметит. И всем нам будет плохо.
— Но ведь раньше как-то обходилось, — рассудительно отметил Уилл.
— Раньше я перед ним сэра Гая изображал, — проворчал Алан.
— Это как? — удивилась Джак. — Вы же и близко не похожи.
— А! — Алан махнул рукой, потом фыркнул. — Шериф-то наш слепой, как крот. В десяти шагах лица не различит. Он из всего замка только сэра Гая и управляющего способен узнать, и то по одежке. Черное — стало быть, сэр Гай, пестрое, как павлин — управляющий. А вы думали, чего Вейзи не запрещает мастеру Норберту в господское рядиться, даже не оштрафовал ни разу за неподобающее платье? Именно потому, чтоб узнавать. В общем, если нацепить рубаху, штаны и бригандину сэра Гая и держаться поодаль, Вейзи ни в жисть не опознает! Я еще простуженным прикинулся, чтоб не подозвал поближе. Вейзи свое здоровье бережет.
— А остальные? — продолжала любопытствовать Джак. — Не весь же замок разом ослеп.
— А остальным дела нет, — отмахнулся Алан, в который раз прикладываясь к кувшину с элем. — Говорю, мол, сэр Гай велел сказать, что шериф распорядился, и все. В замке лишние вопросы задавать — себе дороже, сотники с десятниками, ключница с управляющим, и те не рискуют. Это вас никто поименно проверять не будет, ограбили и ограбили. Неважно, есть Робин на месте или запропал куда. Хотя...
— Ты про этого лорда Беннета? — Джак скривилась.
— Барнетта, — поправил Алан. — Вот чего ты вздумала ему Робином представиться?
— Так он Робина требовал и никак утихомириваться не желал, — вздохнула Джак. — Ну не Мача же или Джона к нему выпускать? Он бы ни за что не поверил.
— Зато тебе поверил! — расхохотался Алан. — Носится теперь по Ноттингему, как ошпаренный, самые дорогие побрякушки и лучшие отрезы на платья скупает. Не иначе, скоро замуж звать явится, с подарками!
— Я ему явлюсь, — зловеще произнес Уилл, который сидел с мрачной рожей и ласково поглаживал лезвие любимого топора.
— Не надо! — Джак крепко ухватила его за руку, чтобы не вскочил и не помчался немедленно рубить голову заезжему лорду.
— Да зачем? — фыркнул Алана. — Я сэру Гаю намекну, что этот лордик Робином интересуется, он и на милю от городской стены отъехать не успеет.
— Так он же не хозяином Робином... — подал голос Мач.
— А этого я сэру Гаю не скажу, — Алан ухмыльнулся. — Только сначала их отыскать надо.
— Может, они в Локсли? — предположил Маленький Джон.
— В Локсли я первым делом проверил, перед тем, как сюда ехать, — покачал головой Алан, изо всех сил стараясь не залиться румянцем похлеще Мача, и не вспоминать, в каком именно виде однажды застал Гая и Робина в Локсли. Монахом Алан не был, но без зрелища этих «заклятых врагов», предающихся содомскому греху с таким пылом, что завзятые шлюхи от смущения могли сквозь землю провалиться, с удовольствием бы обошелся.
— Может, старая хижина лесничего? — внес свою лепту Мач.
Теперь краской по самые брови залился Маленький Джон, который именно там наткнулся на их вожака и помощника шерифа. Тоже отнюдь не за мордобоем.
— Ну не на лесной же полянке или сеновале они устроились, — вздохнул Алан. При упоминании полянок и сеновала уши покраснели, хоть лучину поджигай, уже у Мача. — Если чуть не на седмицу пропали, точно не в чистом поле.
— Есть у меня одна мысль, — задумчиво протянула Джак. — Схожу сейчас, посмотрю.
— Нет! — в один голос завопили все, включая Алана.
— Ты скажи, где, мы сами посмотрим, — пробурчал Джон, отводя взгляд.
— Может, не надо? — еще жалобнее протянул Мач. — Через пару дней и сами найдутся.
— К утру надо, — Алан вздохнул.
— Почему именно к утру? Ну, поизображаешь сэра Гая еще пару дней. Сам же говорил, Вейзи не узнает, — Мач умоляюще посмотрел на него.
— Теперь узнает, — буркнул Алан, который тоже не горел желанием в очередной раз застать обоих своих господ с голыми задницами и огрести, опять же, с двух сторон, за то, что помешал. — По вашей вине, между прочим!
— Это почему по нашей?! — возмутился Мач.
— Потому что! Вы зачем того торговца пропустили, а? Не могли ограбить, что ли?!
— Какого еще торговца? — удивился Уилл.
— Да сарацина какого-то, — пояснил Алан. — Пестрые халаты, на голове тряпка накручена. Приперся сегодня к Вейзи.
— Так мы его того... останавливали, — Джон поскреб в затылке. — С Мачем.
— Только взять с него нечего было, — встрял Мач. — Разве что мешочки с перцем и склянки пахучие. Еще какая-то странная хреновина была. Рогатка серебряная, и на ней два камушка круглых прозрачных закреплены. С половину ладони каждый.
— Мы и подумали, ну его, — Джон поежился. — Хватило сарацинского принца с той жутью. Тащат невесть что из этой своей Святой земли...
— Камушки! — чуть не взвыл Алан. — Камушки! Так вот он эти камушки Вейзи и продал! Сарацинское изобретение! Очки называется!
Джак охнула.
— Вейзи их нацепил и теперь все видит! — трагическим тоном возвестил Алан. — И пока Робин эту сарацинскую напасть не выкрадет, я им с Гисборном в исчезновениях не помощник.
НЕМНОГО ИСТОРИИ
Предположительно очки в том виде, как мы их знаем — линзы в оправе — появились в 1284 году в Италии. Считается, что изобрел их некий Сальвино ди Армато, но документальных подтверждений этому нет.
Единственным — и весьма сомнительным — свидетельством является книга флорентийского антиквара Леопольдо дель Мильоре «Firence citta nobilissima illustrate» от 1684 года. Там сказано, что в архиве церкви Санта Мария Маджоре есть записи о захоронениях на церковном кладбище, и среди них якобы упоминается памятник со следующей надписью: «Здесь покоится Сальвино ди Армато, изобретатель очков. Господи, отпусти ему грехи. 1317 г».
Памятник этот действительно существует: камень с упомянутой надписью и бюст, сделанные из мрамора времен начала упадка Рима. Однако исследования показали, что изготовили его и поставили в церкви только в 1841 году.
Что ж, оставим эту историю на откуп давно почившему антиквару и другим хронистам, без проверки на достоверность упоминающим сей недоказанный факт, и обратимся к источникам, более достойным доверия.
Первое задокументированное свидетельство об очках относятся к 1289 году. Произошло это в Венеции или Пизе. Один из представителей венецианской семьи Попозо оставил такую заметку: «Я имею столь слабое зрение, объясняемое старостью, что без помощи стекол, называемых очками, не в состоянии ни читать, ни писать. Они были изобретены недавно к счастью для пожилых людей, чье зрение стало слабым».
В европейских летописях начала X века упоминаются «читальные камни» — линзы из горного хрусталя и стекла. В Европе стеклянные «камни» в основном делали венецианские мастера. Такую линзу клали на страницу или держали на небольшом расстоянии от нее и читали увеличенный текст.
Изобретатель стеклянных «читальных камней», в отличие от создателя очков, известен. Им был андалузский ученый, изобретатель, врач и поэт Абу-ль-Касим Аббас ибн Фирнас ат-Такурини. Он открыл способ выплавки полностью прозрачного стекла из песка и сделал из него первые стеклянные линзы. Позднее это приспособление назовут лупой.
Конечно, линзы из кварца или берилла были ничуть не хуже, однако изготовление было довольно сложным, поэтому стоили они весьма недешево. Кристаллы требовались крупные, максимально чистые, без дефектов, способных повлиять на прозрачность. Шар, выточенный из такого кристалла, шлифовали, распиливали пополам и тщательно зашлифовывали уже спилы. В результате получались две плосковыпуклые увеличительные линзы — те самые «читальные камни». Стеклянные линзы поначалу делали по тому же принципу, но производство было проще, соответственно, дешевле.
Кстати, помимо лупы ибн Фирнас изобрел первый планетарий — модель Солнечной системы, а еще стал первым человеком, совершившим управляемый полет на искусственных крыльях.
Пройдет чуть больше века, и другой ученый — арабский математик, механик, физик и астроном Абу Али аль-Хасан ибн аль-Хасан ибн аль-Хайсам аль-Басри (в Европе известный как Альхазен), напишет «Книгу оптики». Благодаря торговцам, списки с трактата попадут в Европу и Англию, где его переведут на латынь (а впоследствии и на другие языки), и вскоре на острове Мурано близ Венеции стеклодувы начнут варить хрустальное стекло. А спустя какое-то время появятся первые очки: более тонкие, чем читальные камни, линзы вставят в оправу.
Очки тогда делали двух видов — в форме перевернутой буквы V и монокля. Вот как описывает их Иларди: «Два выпуклых стеклянных диска, заключенных в металлическую или роговую оправу, с дужками, по центру соединенных тугим креплением, зажимающим ноздри».
Интересный анахронизм XV века: небесным покровителем мастеров по изготовлению очков является святой Иероним, живший в IV–V веке. Его атрибуты на картинах — книги, письменный прибор, череп, лев и... очки! Первым, кто изобразил его с очками, был флорентиец Доменико Гирландайо, в чьей мастерской начинал свой творческий путь Микеланджело Буонаротти («Святой Иероним в келье», 1480 год). Возможно, художник желал хотя бы на картине помочь святому, который к концу жизни почти ослеп — он очень много писал, а также держал изнурительные посты, что сказалось на здоровье.
- Бригандúна (нем. brigantine; англ. brigandine) — доспех из пластин, наклепанных внахлест под кожаную или суконную основу вроде куртки.[return to text]
- Час девятый по литургии часов — три дня.[return to text]