Work Text:
Данное определённо выдуманное эссе, написанное по определённо выдуманной книге определённо невыдуманными студентами 3 курса исторического факультета определённо невыдуманного БГУ им. Набедренных, некими О. и К., было обнаружено в первых числах сентября 1883 года в нижнем ящике секретарского стола кафедры истории науки и техники оного БГУ. Вопрос выдуманности ящика вынесен на общефакультетское обсуждение.
Одним из способов достижения ЛУЧШЕГО ПОНИМАНИЯ некоего РОМАНА является анализ его символической организации. В данном продукте нашей деятельности по пониманию заложенных авторами смыслов мы решили сконцентрироваться лишь на одном из проявлений безудержного символизма, чтобы ответить на вопрос: каким образом время в различных его ипостасях позволяет глубже проникнуть в авторский замысел и понять: что, собственно, происходит?
Для удобства погружения мы решили даже разделить заметки на смысловые блоки, воспользовавшись логикой, на том основании, что в исследуемом тексте время – ВРЕМЯ! ПОСТУПЬ ИСТОРИИ! – существует на нескольких разных уровнях. Перечислим их.
Прежде всего, это время общемировое – невыносимое в своей непреодолимости, вечное в своей однонаправленности. К этой категории мы решили отнести смену времен года – каковая происходит, безусловно, во всех городах с человеческой погодой, – а также смену суток, в чьём существовании не приходится сомневаться в ночь перед дедлайном.
Заметка на полях: не кажется ли, что называть время однонаправленным – проявление европеизирующего взгляда, убеждённого, что не существует на земле росской иных порядков? Ответ: да потом уберём, если слов будет хватать.
Другое время, задающее структуру жизни самих героев – это время, которое за неимением лучшего слова мы решили обозвать нормирующим. Сюда относятся любые события, происходящие по расписанию. Как уважаемому читателю уже известно, значительная часть событий романа происходит из-за того, что главные герои – студенты, а значит, вынуждены так или иначе встраивать процесс посещения Академии в свою жизнь. Помимо этого, по некому расписанию живет и город Петерберг. А ещё герои романа, в которых уважаемый читатель сего эссе уже успел, несомненно, узнать ТЕХ САМЫХ, периодически встречаются друг с другом во времени (и даже в пространстве!) – и не только в эротическом смысле. Это пункт два.
А пункт три включает в себя всё остальное – в контексте, разумеется, наших не менее уважаемых и любимых героев романа. Восприятие времени, тонкости работы часового механизма, времена эротических встреч – всё это мы не надеемся покрыть, но, конечно же, покроем.
Хорошим тоном было бы также наметить основные выводы, которые мы сделали в результате нашего глубочайшего погружения – чтобы указать, куда всё-таки стоит смотреть. Куда-куда, под скопческие рясы и оскопистские рубашечки, а помимо этого, конечно, на всё остальное. Не станем же мы рушить интригу! Вежливость вежливостью, но есть ведь ещё и чувство вкуса.
Приступим. Нагрянем. Тронемся. Двинемся вплавь и вглубь в хитросплетение букв, которые формируют слова, которые формируют предложения, которые формируют абзацы, которые формируют главы. Прикоснёмся. Потрогаем. Огладим. Ваша честь, все имена вымышлены, все совпадения случайны! Мы нисколько не призываем к осквернению революционного духа и революционных материальных памятников, а также коллекции мемориальных деревянных членов Бюро Патентов – это было бы просто ужасающе и потрясло бы основы государства и разогнуло скрепы. И, конечно, не призываем рассматривать коллекцию мемориальных членов графа Набедренных, ибо зависть – плохое чувство.
Итак, время.
Прежде всего мы считаем необходимым привести цитату из романа, которая доказывает, что временной символизм мы не сами придумали.
«Сведения о разгроме Оборонительной Армии и о наступлении Армии Резервной пришли в один день, в один час, и это не могло быть совпадением. Совпадений не бывает; весь мир перевязан тонкими, но зримыми нитями, золотыми летом и стеклянными по зиме. Выходит, началось время войн» [т. 3, гл. 64, «Как по нотам, часть первая»].
Так что это не мы сошли с ума. То есть не только мы.
0) Некоторая справка для тех, кто по каким-то причинам не успел ещё ознакомиться с произведением.
Действие романа происходит в момент разрыва тканей мироздания, на переломе двух эпох: дореволюционной и революционной. Удобства ради мы решили называть их старым и новым порядком, потому что так, безусловно, короче. Для обоих этих порядков обнаруживается, что тема времени в их рамках является безмерно значимой. Впрочем, более подробно мы коснёмся данного обстоятельства в следующих пунктах, а пока стоит это запомнить.
1) Пункт, который мы решили назвать так: время как основа мироздания, данность.
Каждому добропорядочному жителю Всероссийского Соседства всяко известно, что природа – не стеночка и всё-таки подвинется. Тем не менее, автора сего романа данное знание по какой-то причине обошло стороной. Его герои, полностью поддерживая взятый государством курс на борьбу и преодоление, тем не менее, в борьбе с глобальными явлениями реальности – в отличие, впрочем, от революционных! – терпят поражение. Что ещё раз подтверждает, что ничего общего с реальной историей нашей страны данный текст не имеет.
Его герои проваливаются как человек-машина (отчего-то после суток на ногах Гныщевичу требуется отдых), сажают деревья в феврале, отчего деревья, разумеется, в скором времени чахнут (это древнеросский похоронный обычай – но зачем же так?).
А всё оттого, что великий Набедренных ещё не написал свои произведения, информирующие, что деревья лучше сажать по весне. Однако придёт и это. А пока что – исключительно в вымышленном хронотопе – мировой порядок стоит.
Революционные кошмары его, однако, колеблют: одна только сцена, в которой герои созерцают полную и безоговорочную победу петербержских военных сил, чего стоит. « Это весна — весна до весны. Революции к лицу весна, и есть надежда, что буйства красных красок преждевременной осени Петерберг не допустит » [т. 3, гл. 67 «Как по нотам, часть четвёртая]. Весну – силовыми методами – в каждый дом!
Читая текст, можно обратить внимание на то, как он поразительно неконкретен: за всё произведение мы не встречаем ни одной даты, будучи вынужденными довольствоваться только знанием месяцев. И как с этим контрастируют те моменты, когда предельная точность обрушивается на читателя бетонной плитой.
Единственное точное время – это время смерти, ибо нет ничего более конечного во времени, чем смерть.
Происходит это как минимум дважды:
Когда неких арестантов ведут к расстрелу: « Процессия отходит через, — покатым движением выудил из кармана часы, — пятьдесят три минуты. Будьте, пожалуйста, на месте в срок» [т. 2, гл. 48 «Этот снег никогда не растает»] .
И когда в резиденции господина Солосье, более известного как отец господина Солосье, оказывается бомба – знание о времени её детонации оказывается непростительно точным: «Мы не знаем даже, когда её заложили, а улик нет. Слуга господина… вашего отца, господин Тащорский, сообщил о бомбе в семь часов тридцать одну минуту утра, взрыв случился в семь часов сорок девять минут — это определённо, тут нашёлся один… циферблат» [т. 3, гл. 53 «Анатомический театр»] .
Внимательный читатель может, конечно, предположить, что такие цифры выбраны не случайно. Широко неизвестно, например, что в 1853 скончался некий деятель революции, который процессию направляет.
Стоит также отметить, что время начинает дробиться при потенциально смертельных угрозах, к тому же пропорционально серьёзности угрозы: герои считают недели до осады Петерберга и дни – до возможного применения успокоительных смесей.
Подытожим этот небольшой фрагмент, и для дорогого, любимого читателя постараемся сделать это наиболее ёмко и кратко. Время как данность появляется и существует в контексте неуспешной борьбы с ним, оно абстрактно. Конкретно лишь время смерти. Стоило ли вынести этот простой вывод в начало, чтобы читатель знал, чего ожидать? Конечно, нет.
2) Поговорим о расписании. Чуть-чуть. Самую малость. Что вы знаете о расписании? Мы – не очень много, поскольку мы опять ничего не успеваем. Но это мелочи. Наши революционные герои тоже знакомы с ним не очень хорошо.
Начинается роман при старом порядке (мы принципиально отказываемся от заглавных букв, ибо). Начинается с утверждения времени как значимого для героев и для произведения в целом мотива, причём не просто времени, а времени, израсходованного с пользой, регламентированно и подотчетно.
«Пятьдесят минут, то есть почти час, в сутки — это шесть часов в неделю, недовольно говорил ему Юр. Шесть часов в неделю — половина рабочего дня. Если бы Сáндрий тратил то время, что занимает дорога от Института имени Штейгеля до исторической Академии, на чтение профильной литературы, сложностей с квалификацией бы не возникало. Начинать всегда тяжело; терпение и труд — лучшие союзники молодого врача. Не следует забивать себе голову всякой чепухой. Тем более — той, одна дорога до которой занимает лишний час в сутки» [т. 1, гл. 1 «Птицы разного полёта»] .
Жизнь при старом порядке структурна, и структурирует её время. Все герои романа – студенты. Их жизнь так или иначе строится вокруг расписания занятий в Академии – правда, в разной мере. Будущие члены будущего Бюро Патентов, например, их посещают исправно. Золотце вообще начинает интересоваться экзаменационными темами заранее – где это видано! Графа Набедренных иногда вынуждают пропускать лекции графские обязанности и ответственность. Про Метелина с Гныщевичем говорить не приходится – они ориентируются на пары в том смысле, что время лекций – лучшее время для разного рода вымогательств в тёмных закутках, в основном денежных. Господин Хикеракли посещает занятия изредка. Коленвал, как и Драмин, озабочен параллельно учёбой в Корабелке, поэтому приходит не всегда. Некий Тимофей Ивин имел опыт посещения занятий, как и Веня, однако же непосредственно лекциям они внимание уделяли мало (практические и символические причины этого будут объяснены позже).
Почему это важно? Несмотря на то, что непосредственно учёба относится к событиям первого тома, это может кое-что сказать нам о героях и их отношениях со временем, кои более подробно мы раскроем далее. Делайте, как говорится, выводы. Предварительные только.
Размеренность студенческой жизни контрастирует с отсутствием этой самой размеренности в Революционных главах. Прежде всего, посещать Академию герои перестают. Помимо этого, останавливается транспортное сообщение: перестают отходить корабли и прибывать поезда; останавливается время города. Революционное время врывается во время дореволюционное, разрушая его структуру. Правда, в какой-то момент в Академии занятия восстанавливаются – правда, наши герои их уже почти не посещают. При этом, парадоксально, занятия в Академии и приносят во время Революцию с большой буквы:
«Время потекло. Если поначалу дни в Академии воспринимались Мáльвиным как набор отдельных картинок, как череда поучительных гравюр на стене коридора, то теперь в этой череде проступили логика и смысл, а под одной гравюрой даже нацарапали некуртуазную подпись. И Мáльвин имел вполне доказательное предположение, кто именно её автор, — это ли не свидетельство, что новый порядок вошёл в приличествующую колею?» [т. 1, гл. 4 «Должные меры»].
То есть, они дают ей толчок. Не зря это показано именно через оптику Мальвина – человека, чьи отношения со временем из всего Бюро Патентов (вымышленного, вымышленного! Все совпадения случайны) наиболее прочны и близки. Это неудивительно, со студентами всегда так: сначала учатся, а потом ка-а-ак радикализируются – и поминай как звали. Думать потому что небезопасно.
Революция ускоряет время, ещё один пример:
«Как-то всё слишком быстро происходит: в начале сентября мы только возмущались за пивом этим налогом на бездетность, потом о нём официально объявили, грянуло недовольство, люди толпились на площади, чего-то требовали, листовки вот… случились. А теперь мы посылаем графа, если называть вещи своими именами, перекрывать Порт. Останавливать, получается, торговое и пассажирское сообщение. Это как-то… слишком серьёзно» [т. 2, гл. 38 «Способ отвлечься»].
Отдельно в связи с этим стоит сказать об остановке транспортного сообщения. Имея практическую значимость, оно, тем не менее, может быть проанализировано и в символическом ключе – как отрезание восставшего города Петерберга от временно́й реальности Росской Конфедерации и создание его собственного хронотопа. Вот так вот. А вы думали!
Время всей остальной Росской Конфедерации неприлично медленное, не поспевающее за революцией. Выразителем Росской Конфедерации в данном случае являются Столица и конкретно Четвёртый Патриархат. [т. 3, гл. 51 “Симптомы болезни] . Ускоряются события только с визитом Гныщевича в Столицу – он приносит с собой время Революции, и теперь уже Столица включается в петербержский хронотоп. А не наоборот. Ха!
Европейское же время пытается успеть за Революцией – дипломаты приезжают с разведкой. Но разве ж за Революцией угнаться!
Более подробно революционное время можно увидеть, почувствовать, пощупать на примере КУЛЬМИНАЦИОННЫХ глав КУЛЬМИНАЦИОННОГО тома – то есть глав «Как по нотам» в четырёх частях. Потому что мы станем говорить о МУЗЫКЕ революции. Оттого, что музыка существует только во времени. А значит музыка – это такой способ наблюдения за временем, который позволяет это самое время заметить и измерить, но чувственно. Главный этап Революции – первую победу революционных сил, отстаивание Петерберга – тут целиком через музыку и передаётся.
Ибо это СИМФОНИЯ. Четыре главы воспроизводят четырёхчастную структуру симфонии – остаётся только упасть в ноги перед неназванным автором за такую чуткость к музыкальности исторических процессов. Как уважаемый читатель, глубоко погружённый не только в исторический, но и во все остальные возможные контексты, возможно, знает, разные части симфонии имеют разный темп, форму и прочие закреплённые традицией характеристики. Итак. Часть первая: традиционно быстрая, иногда с медленным вступлением – в этой части нас встречает бесконечное перечисление имен. И еще:
«— Да, — сказал он наконец, — но не из-за содержания и не потому, что я горжус’ хитрост’ю с динамиками.
— А почему тогда? — удивился солдат.
— Потому что появляется ритм. С ритмом легче ждат’». [т. 3, гл. 64 «Как по нотам, часть первая»].
Мы неоправданно мало говорим о Революции как о музыкальном произведении – неужели можно настолько бесстыдно игнорировать содержание. А ведь любые события развиваются всегда в ритмическом соответствии с музыкальным фоном эпохи. А жизни героев, в свою очередь, развиваются в ритмическом соответствии с этими событиями. Не только в романе, но,вообще-то, и в Реальной Жизни тоже. Вы когда-нибудь обращали внимание?
Небольшое отступление любому читателю на пользу. Продолжаем: вторая часть, Твиринская, а первая была Плети – такое надисторическое объяснение! Вторая часть традиционно медленная и лирически созерцательная – как же страдает несчастный мальчик Твирин! Но это для Революции полезно: где бы мы сейчас были, если бы у бедного мальчика Твирина была чуть более счастливая жизнь? В этой части еще, что удивительно, присутствует ритм за счет шагов – который прерывается Хикеракли. Об этом мы, конечно же, еще вспомним.
Третья часть – собственно Хикераклиевская. Это скерцо, и читатель, осведомленный о музыкальных тенденциях прошедшей эпохи, конечно же, знает, что до того скерцо было менуэтом, а само по себе было веселым, но в какой-то момент веселым быть перестало – вот и тут то же. Смеяться совсем не хочется. Глава тикает, часовой механизм ее организует. Сгустились краски, как сгустились!
Четвертая часть – Набедренных. К счастью, уважаемый граф Н. куда лучше осведомлен о метафорической силе музыкальных терминов, которыми готов с ничего не подозревающими читателями поделиться – благодарим за неоценимую помощь в написании этой статьи. Это финал, это еще такая народная часть – как и Революция народна, как и граф Н. к народу неравнодушен.
Музыкальное – с одной стороны математически справедливое и иногда даже выверенное, с другой – более иррациональное, чем неумолимое тиканье часового механизма. И уж точно его разбавляет. Все оттого, что музыку выбирал граф. (который от музыки впоследствии, конечно, и пострадал – каковым слухам мы лично все-таки не верим, но которые, увы, составляют некоторую часть романа).
После осады Петерберга победившая революционная власть вносит во время новую упорядоченность: градоуправец Набедренных читает речи с трибуны для широкой публики, что уже было, а еще проводит слушания в Городском совете для широкой публики, чего еще не было. Появляются значимые даты – хоть бы годовщина вышеописанных событий. Открывается и Петерберг.
«В передней загрохотали и завыли напольные часы, отмеряя растраченное время. У Мальвина зазвенело в голове. Что-то в этом звоне отчётливо походило на корабельные гудки, которых так давно не слышал Петерберг.
Завтра или послезавтра петербержский градоуправец повелит возобновить судоходство». [т. 4, гл. 80 «Перед отъездом в неизвестность»].
Все возвращается на круги своя, ооо. Полностью восстанавливает занятия и Академия. Новое время утверждено! И музыка из этого нового времени, кстати, изгнана – по версии безвестного автора, в подсознание несчастного графа. Посочувствуем. Работа с людьми – тяжкая штука, это вам любой отрядский воспитанник расскажет.
Пространственно текст заканчивается в двух топосах: времени – Академия, в которой происходит действие последней, 93 главы, и безвременья – Колошмы, где происходит эпилог.
«История заканчивается тогда, когда велишь ей закончиться» [т. 4, Эпилог].
Что мы, таким образом, может извлечь из этого небольшого урока истории. Первое – то, что любая более менее СТАБИЛЬНАЯ система государственной власти может существовать, как бы это смешно ни звучало, только в контексте времени – то есть, организовывая его, структурируя и подчиняя. В этом – и только в ЭТОМ – смысле новый порядок очень схож со старым – а так-то, конечно, изменения просто лежат в другой области рассмотрения. При этом ход времени, который неумолим, СТРАШЕН: тиканье часов нередко выступает в роли инструмента нагнетания атмосферы. Конечно, это абсолютно оправданно. Ход времени страшен, но время идет. Жизнь продолжается. И все-таки кое-как со временем можно повзаимодействовать даже отдельным людям – должен же кто-то повелеть истории закончиться.
3) Оставим общие теоретизирования и направимся к самому дорогому и ценному – обратимся к судьбам наших героев.
В этих самых судьбах время становится не просто абстрактной величиной, но получает вполне себе конкретное физическое выражение – часы. А часы – это, как известно, не просто часы. Появление в сцене часовых механизмов и того, как герои с ними обращаются, также могут многое нам о небезызвестных личностях сообщить: их личностное, кхм, становление, а также их место в старом и новом порядке – и прочее, прочее. Тем не менее, отношения со Временем как с величиной, концептом и т.д также не утрачивают свою значимость.
Тут мы тоже не смогли себя сдержать, хотя отчаянно пытались, и разделили героев по принципу этого самого их отношения. Все уважающие себя аналитики так делают: делят всё по какому-то изобретённому и только им ведомому признаку, выдают это за факт реальности – и всем остаётся тонуть в пучине классификаций классификаций. Мы тоже себя уважаем, конечно же.
Итак, получилось две группы: в одной у нас герои, которые существуют во времени – признают его, действуют с учетом его, направляют его. Они озарены чрезмерным присутствием часов как физического выражения этого времени. Другие – герои безвременья, страдальцы, вынужденные лавировать между временны́ми порядками, которые создают другие – игнорировать их или принимать, но не очень по этому поводу радоваться. Лучше будет, конечно, пояснить на примерах.
Начнем с безвременных героев.
Во-первых, наш любимый, дорогой, бесконечно ценимый, герой Революции, по поводу которого роман, конечно, крайне несправедлив: А. А. Метелин собственной персоной. Вернее, не собственной: грешно грешить против исторической правды.
Метелин А. А. в романе – это, конечно, очевидно герой безвременья. Игнорирующий расписание занятий в Академии как минимум – стыдно, стыдно должно быть! Задирающий, как мы помним, несчастных студентиков в тёмных закутках, пока все порядочные люди сидят на занятиях. Почему задираемые студентики не там – это уже другой вопрос. Применительно к Метелину важно то, что сам по себе он, хотя и является очевидной метафорой Петерберга в романе, наибольший непетербержец из всех. Его настоящий отец вообще кассах, а сам Метелин теснее остальных связан со Столицей: он там, в конце концов, служил. Если его род занятий можно так назвать. Допустим.
Ему нехорошо в установленном порядке. Будь он более удачлив по жизни, он смог бы стать его бессменным символом – противный богатый мальчик, который о себе что-то там возомнил. К сожалению, его не любил отец. Это и стало корнем всех бед, обрушившихся на Петерберг в дальнейшем. И не только бед. Не станем забывать об обязательности дидактической функции любых производимых академических работ. Так вот: любить собственных детей полезно, от этого они вырастают не слишком интересными, но и радиус поражения от их действий явно меньше. Впрочем, не всегда.
Тяжело, в общем, Сашеньке Метелину. Установленный порядок его не принимает, потому что он вроде бы не имеет на него морального права – на графское всякое. Он рвется к неустановленному: к подпольным боям. С подпольными боями тоже выходит неудача. За попытку как-то приобщиться к хоть какой-то стороне петербержской жизни его выбрасывают из Петерберга вообще – как раз-таки ссылают в Столицу отдавать супружеский долг родине. Главная проблема Метелина – в путанице идентичностей. Он не может быть ни тем, кем вроде как логично ему было быть (дурацким графом старого порядка), ни тем, что ему представляется единственной возможной альтернативой (позорным сынком графского рода, но реально позорным).
Метелин существует вне хронотопа, и, что самое, наверное, печальное в его случае – он выписывает себя из него сам:
« Метелин только мотнул головой, словно отгоняя сновидение, уродующее обыденный ход вещей. Всё-то в нём вроде бы верно, всё-то как и было прежде, но пара деталей изменились безвозвратно — и вот из-за них-то естественный порядок летит кувырком. И чем дальше, тем выше скорость переворотов в полёте.
Решительно отщёлкивая каблуками каждый свой хромой шаг, Метелин вышел из Академии и заодно из дурного сна.
Кувырком — это, пожалуйста, без него». [т. 2, гл. 24 «И полетело кувырком»].
Победить не может, возглавлять сначала не пытается, а потом как возглавляет – только щепки летят.
Перед встречей со Скопцовым Метелин часы забывает (и вообще бессовестно опаздывает):
«Метелин поёжился под порывом январского ветра, понял вдруг, что позабыл часы, а кружит заснеженными улицами уже давно — всяко теперь опаздывает». [т. 1, гл. 8 «И полетело кувырком»].
Сашенька наш Метелин, родимый, не может уследить за временем – не только за часами и минутами, но и за естественным ходом вещей. А полученная на встрече со Скопцовым информация (как раз о том, что папенька не любил, потому что не папенька) окончательно метелинское существование в петербержском контексте сбивает, лишая Метелина остатков сродства к хронотопу – вернее, это такой маркер того, что назад вернуться нельзя: раз всё, что было, ложь… ну и так далее.
Неудивительно, что стремительно развивающиеся события Революции Метелину не постичь:
«Н-да. Но, Саш, профанов можно и простить: не каждому в голову придёт… голова… Н-да. Это ведь только кажется зверством и, как бишь, эк-заль-та-ци-ей. А на деле расчёт верный, как по часам — не такой и дурной, ежели ваши за ночь решились». [т. 3, гл. 62 «Я вернулся в свой город»].
Возвращается Сашенька в «свой» город – но этот город на самом деле ему более не принадлежит. Это подтверждает и то, что по приезде его почти сразу же запирают – вновь исторгают из хронотопа, чтобы он, болезный, не мешал. А ведь он всё равно мешает – идёт и пытается убить тех, кто ему кажется выразителем нового времени.
Предметно часы при Метелине присутствуют только в сцене суда над ним; но даже тут это не его время, а время хэра Ройша. Время Метелина – это время старого города, города, в котором Метелин, хотя криво и плохо, но всё-таки как-то жил – и когда оно заканчивается, Метелин заканчивается вместе с ним.
Твирин резюмирует положение Метелина в хронотопе Петерберга за нас:
«Вы сильный человек, ваше сиятельство, поразительно даже сильный, но вы вернулись в Петерберг со страниц какого-то другого романа, а потому Петерберг вас пожрёт: споит, посадит под замок, подержит взаперти подольше и выпустит, когда вы уже созреете для кровопролития. Приговорит к расстрелу устами вашего друга и — на закуску — зачитает во всеуслышание кое-что из ваших откровений устами вашего приятеля.
Жуткая расплата за жанровое несоответствие». [т. 3, гл. 70 «Только совесть, только укор»].
Лучше и не скажешь.
Во-вторых. Некоторые вненаучные соображения тянут объединить Веню и графа Набедренных в один пункт. Мы будем стараться им противостоять, но ничего не обещаем – сила художественного слова довлеет над нами.
Замечание первое. Веня – не ровесник всех остальных героев. Веня старше, но из первоисточника мы не можем получить сведения о том, сколько ему конкретно лет – для этого приходится погружаться в культурный контекст. Глубоко, очень глубоко, еще глубже. Эта отделённость от других студентов с одной стороны и временна́я неопределённость с другой заставляют заключить, что Веня не то чтобы существует во времени всех остальных героев. Немного в другом. Но в каком?
Оскопизм. Оскопизм – это явление о-о-очень старое. Ну, не очень. Но к моменту событий Революции эта радость уже находится несколько в упадке, на что, как мы помним, сетует некий граф Набедренных. Оскописты – эстетический атрибут аристократии. В этом смысле он выступает символом старого порядка, хоть и начавшего уже порядком вырождаться.
А ещё Веня – человек без биографии. Он просто оскопист, и всё. Как и многие другие оскописты. Мы бьём себя по рукам изо всех сил, чтобы не шутить про оскопистов – и всё для того, чтобы успеть сдать работу в срок. На какие только жертвы нас толкает высшее образование, страшно подумать. Единственные намеки на его прошлое, которые мы получаем, существуют в связи с графом Тепловодищевым – да и говорят скорее что-то о графе Т., чем о нём самом. О нём – только то, что Веня имеет опыт работы определенного рода, что и так, в общем-то, ясно.
А ещё Веня, кхм, конечен. Как оскопист – в теории, как человек – по факту. Его время как оскописта чётко отмерено: срок годности пролетария из салона класса люкс, ну, не очень долог. И на момент событий произведения он как раз-таки находится на исходе этого самого срока.
Веня в общем времени появляется окказионально: на пары приходит иногда, его траектория жизни явно отличается от таковой у его знакомых. Как минимум, у них есть будущее, а у Вени (Вени-оскописта) – нет. Тем не менее, он ускоряет чужое время, затягивает всех в предреволюционную временную зыбкость, по сути, первым начинает разрушать здание старого порядка и старого времени: придумывает листовки, превращает академическую компанию, любящую собраться выпить после занятий, в Революционный Комитет. В СЕРЬЁЗНОЕ, то есть, объединение.
А в венино безвременье (случайно) приносит временную структуру граф Набедренных.
«Он бросил ещё один совершенно ненужный взгляд на жестокий циферблат напольных часов:
— Гости графа уже собрались?»
[т. 3, гл. 51 «Симптомы болезни»]
«И всякий раз просыпался ровнёхонько к тому времени, когда граф в малой гостиной приводил свой ум в порядок перед дневными делами. Будто в теле поселились точнейшие часы».
[т. 3, гл. 59 «Быть может, пора остановиться»].
Цитаты, кажется, сами по себе иллюстративны и лишних комментариев не требуют. Вот так вот.
А живёт Веня в безвременье оттого, что не мнит себя человеком. И получает возможность воспринять себя таковым только под самый конец – когда снимает ошейник и когда умирает. Вот каково это – в частично символическом романе лишаться своего основного символического «Я». А ведь в тот момент проблеск будущего как будто бы замаячил вдали… но в итоге-то его всё равно не было. А граф-то, граф-то Набедренных никогда его иначе чем человека не воспринимал: выкупая его из борделя, он уплатил за среднюю продолжительность жизни.
Не сдержимся и начнём говорить о графе Набедренных. Светило революции! Гений! Что тут ещё сказать.
Биография графа Набедренных знакома каждому воспитаннику отряда, что уж говорить о студентах. Тем не менее, считаем своим долгом повторить самое главное: граф Набедренных – гений. Кажется, это уже было сказано. И, как гений, не может существовать на уровне обыкновенных людей – иначе бы все уже давно выяснили, как сажать деревья ветвями в почву. Поэтому граф Набедренных тоже полувневременной персонаж в романе. С собственным временем он в ладах, но время общее существует как-то рядом с ним, по касательной.
«Правда, сию секунду с «главой Союза Промышленников» готов был беседовать только генерал-хозяйственник, остальные же давно косились на часы — граф-то явился с утра пораньше, капризно потребовал собрать ему всех четверых и даже добился своего. Генералы думали, что сиятельный граф Набедренных — без одной верфи монополист! — снизошёл до них, чтобы обсудить-таки ситуацию с Портом, на которую имел самое непосредственное влияние, но на самом деле первостепенная цель его была иной».
[т. 2, гл. 43 «Красоты не отыщешь»].
Например, здесь – преследует-то личный интерес прежде всего, не стесняясь за это поступиться временем других.
Часов граф Н. не носит, часы не считает. Пока не случается с ним манифестации заболевания – живёт себе спокойно. Мог бы символизировать старый порядок – его происхождение позволяет. Но при этом сам он человек скорее нового времени в наиболее добром смысле этого слова – открытый, демократичный, и так далее. При этом он человек, над которым помимо надисторических процессов особенно никто не стоит: его родители умерли, Городской совет с ним считается, потому что монополия на верфи, система Академии – авторитет, но не слишком. Последняя инстанция – время. И именно времени проигрывает граф.
«— Не кричите, пожалуйста, господин За’Бэй. Не сердитесь, — тихо попросил граф, продолжая вдумчиво шагать.
Он был заводной игрушкой, нарядной фигуркой, исполняющей свой бедный движениями танец по приказу часового механизма. Как раскланивающиеся балерины и прочая чепуха, что завораживает в детстве и отвращает потом — манерностью мертвечины».
[т. 4, гл. 82 «Естественная очерёдность»].
Превращается в фигурку. Становится объектом времени, а не творцом или хотя бы пассивным наблюдателем. Почему? Прежде всего – заложенная в нём, кхм, конечность – наследственное заболевание. Помимо этого… граф Набедренных, совершенно заслуженно, выступает в роли Лица Революции. Но Революция заканчивается установлением нового порядка – и необходимость в её олицетворении отпадает. А быть лицом нового порядка граф уже не может, потому что предпочитает существовать параллельно любым порядкам… Заметка на полях: да он физически уже никаким лицом и прочими частями Революции быть не может. Ответ: я чувствую в ваших словах неуважение к гению Революции.
При этом посмертно графу Набедренных почести всё-таки были возданы – это мы знаем. Его смерть – временный проигрыш, но его идеи – вечны. И так далее, и тому подобное, и ещё более заряженно. Самое время ибо.
Далее – в-скольки-то – Твирин и Хикеракли. Сила тяжелого символизма над нами всё довлеет. Без Хикеракли не существовало бы Твирина, а Твирин во многом создал нового Хикеракли – того, который продукт Революции, больше не самый свободный, но определённо самый аполитичный человек.
Начать всё-таки придётся с Тимофея Ивина. Он не революционная сущность сам по себе, время на пике высоких материй ему не нужно – он существует во времени в обыденном смысле, скучая, например, на лекции: «Тимофей украдкой бросил взгляд на настенные часы и вернулся к созерцанию лектора Гербамотова, который вовсе не смущался затягивать свои занятия за счёт дискуссий со студентами». Совершенно ничего сверхъестественного. Обычный мальчик в обычной академии, переживающий кризис жизни за витражами.
А Твирин – самая вневременная сущность в повествовании. У него нет ни имени, ни биографии, ни возраста, он – образ, а не реальный человек, собранный-скроенный за ночь в казармах Охраны Петерберга.
Вместо часового механизма у него камертон. Он настроен на Охрану Петерберга – и все вынуждены под этот самый камертон подстраиваться. Существование в ритме любого времени – это по части Тимки в основном.
Твирин же в целом не относится ко времени – ни Росской Конфедерации, ни Революции. Старый порядок его тяготит, но в новом его присутствие само тяготит главных заинтересованных. Он врывается во время, любое время, перекраивает его, и время ломается под его влиянием (см. главу про кошмар хэра Ройша – одного из главных представителей Времени в романе): сначала расстрелом Городского Совета, концом старого времени, потом убийством Тепловодищева, мешавшим установлению нового порядка.
Физически часы появляются возле Твирина лишь однажды – и на них смотрит генерал Охраны Петерберга: «Генерал Йорб обернулся к часам. Чуть сдвинул брови, мгновенье поразмыслил, извлёк связку ключей и поднялся из-за стола». [т. 3, гл. 58 «Повинуясь камертону»]. Это происходит в ночь расстрела Тепловодищева – именно тогда образ Твирина начинает потихоньку трещать по швам – а когда он не?
Но мы – имеющие достоинство авторы. Мы ЗНАЕМ, что такое читательский интерес. Нас БЕСПОКОИТ сохранение хотя бы минимальной интриги в этом бесспорном и безапелляционным повествовании. Поэтому прежде, чем разрушить образ Твирина, немного поговорим о Хикеракли.
Хикеракли – не человек безвременья, своё время у него есть. Правда, несколько особенное – он считает его не часами. Он пропускает пары и появляется не ко времени, но вовремя; у него свой способ подчинить себе время. Впрочем, более уместным, наверное будет сформулировать вот так: дружить со временем – потому что очень в духе Хикеракли. Городской совет – он в голове, не забываем.
Фактически господин Хикеракли разрезает временную линию повествования ещё до его начала, потому что пролог знакомит внимательных читателей с ситуацией далёкого будущего. Тут он выступает этаким вестником нового времени – чего сам, скорее всего, ни за что бы не хотел. При этом он же становится и проводником в старое: вместе с абсолютно нормальным мальчиком Сандрием Приблевым он знакомит читателя с его порядками и с порядками Академии.
Обратимся к их первому разговору с хэром Ройшем. Самое подробное, что Хикеракли когда-либо говорил про время – упоминание 365 пихтских праздников, время в которых надо мерить не часами, а весельем.
«— Знаешь, какой у пихтов главный праздник?
— Какой?
— Никакой! У них триста шестьдесят пять праздников в году. Есть вот, к примеру, Кругломордие. Это день, когда все набивают за щёки тряпки — или там чего другое — и так ходят. Или вот, например, Комарица. Весь год пихты ловят комаров, а потом запускают их в самый большой амбар и запирают. С песнями, с радостью, как говорится, на лицах. После, подождамши, дверь амбара открывают, и который первым вылетел, тот и победитель. И у меня все триста шестьдесят пять записаны, так-то. Небесполезно, иными словами, съездил».
[т. 1, гл. 12 “Социальная психология”]
Эта сцена также немаловажна для линии дружбы Хикеракли с хэром Ройшем, которые противопоставлены в их отношении к миру в целом и времени к частности – что окажет огромное влияние на революционную судьбу Хикеракли. Но об этом позже.
Время для Хикеракли тесно связано с природным временем – у него в целом бо́льшая связь с природой, чем у кого угодно из Революционного Комитета. Позволим себе ремарочку на полях: Набедренных, хоть трижды светило и гений, а по лесам и степям (и лесостепям) необъятной путешествовал разве что с целями образовательными. Что, разумеется, совершенно другое. Не каждый лес стоит ведь переворачивать. А Хикеракли стремится из города – и по Росской Конфедерации ездил несистемно, не принимая времени, правил и порядка.
Для Хикеракли в целом попытка поместить себя в Революцию не проходит бесследно – это порядок и время всяческих хэров ройшей и мальвиных. Но не это самое страшное – а то, что его время начинает существовать неразрывно с Твириным. Хикеракли возвращает Твирина в реальность – как часы. Для Хикеракли вообще этого вневременного измерения сущности Твирина нет – для него он вечно Тимка.
Хикеракли приносит Твирину время так же, как граф Н. приносил время Вене (например: т. 3, гл. 65 «Как по нотам, часть вторая» и т. 2, гл. 48 «Этот снег никогда не растает»). И Твирин, и Веня от этого мучались – и Веня, в силу ли внешних обстоятельств или кардинальности внутренних перемен, с этим не справился, и из безвременья дорога его привела в могилу, а Тимофей, отделившись от Твирина, всё же смог продолжить какое-то своё существование. Впрочем, тоже довольно печальное, так что непонятно, кому от этого нового времени стало лучше. Спекуляции на исторических фактах недопустимы для авторов без профессионального исторического образования! Но интересно же, интересно.
Революция ломает Хикеракли. В своих действиях он изначально руководствовался гуманистическими соображениями – но в революционное время возможность реализации подобных чаяний очень неоднозначная.
«Это ничего, пустяк это, Хикеракли сентиментальничать не будет; у него на своих часах, для отсчёта партии выделенных, стрелки уже подобрались к процарапанной ногтём отметке — мол, пора».
[здесь и далее – т. 3, гл. 65 «Как по нотам, часть вторая»].
Пора, друг Хикеракли, пора.
«Хикеракли не глядя вышвырнул часы под ноги. Так было удобнее: на новых часах процарапана новая засечка, и вот не дай леший в них запутаться, да и к чему нам экономить ресурсы. Ноги же сами понесли его к «Метели», навострённой в сторону Восточной части, где томился в ожидании Зрящих, где следовало быстро разобраться со Зрящих, потому что через десять минут подле Восточной части будут уже готовы, а через двадцать — придумают, как одолеть «Кармину Бурану» из-под земли. Всё будет сделано по плану и по нотам».
Хикеракли всё ближе к часам и всё внимательнее на них смотрит. А точное время здесь – опять время смерти (несчастных, на которых вот-вот взорвутся бомбы).
Ещё кое-что про Хикеракли. В прологе он предстаёт человеком из прошлого, с которым читатель ещё не знаком. Пока Метелин говорит о будущем времени ( «убить человека – верный способ его дела остановить» ), а Хикеракли заглядывает в ответ ещё дальше ( «А тебя кто останавливать будет? А того, который тебя остановит — кто?» ) [т. 3, гл. 62 «Я вернулся в свой город»], мыслями он всё ещё там, во временах Академии, где лавки деревянные, кружки пивные, а разговоры за самое живо, как говорится, трепещущее. Он с самого начала предстаёт человеком решительно вне времени, наблюдающим за этим временем как будто со стороны. И в тот момент, когда от наблюдения он переходит к непосредственному участию, Хикеракли и начинает сам трещать, разваливаться.
На этой радостной ноте нагнетания интриги вернёмся всё-таки к Твирину.
«Посреди руин» [здесь и далее – т. 3, гл. 76] – это финальная часть возвращения из безвременья, где Твирин сталкивается с символическими и физическими часами буквально лбом:
«Часы стояли прямо в передней, только там было темно, и потому Твирин прежде их не заметил. Действительно: напольные, громоздкие, как есть гроб».
Времени больше не будет для Твирина – он выполнил свою роль и теперь оно пойдет дальше без него. А ему остаётся только принимать последствия в компании Хикеракли – и Твирина же хоронить.
«А гроб часов тикал и тикал, тикал и тикал, как он тут спит-то».
Тимку Ивина хоронили в удачно подвернувшийся момент, приносили в жертву неумолимой революционной поступи – Твирина хоронят в единственно возможный момент, принося в жертву новому порядку.
Для Тимофея движение времени – неотвратимое движение к выполнению определенной роли, которую сам он, в общем-то, не так уж и сильно хочет выполнять. До Революции эта роль – становление достойным приёмным сыном и мужем девушки из скобяной лавки. Эту поступь времени Тимофей пытается обмануть, поступая в Академию, хочет пойти ему наперекор – но по итогам-то он всё равно оказывается несчастен.
«Время популярных решений прошло». [т. 4, гл. 80 «Перед отъездом в неизвестность»]. Твирин готов принимать последствия, тем не менее, не пытаясь более перехитрить время – а вот Хикеракли сбегает из Петерберга, оказывается на Колошме, тоже вневременной: она остаётся неизменной до сих пор, в общем-то. И больше никогда не стремится вернуться в историю – и во время нового порядка.
Метелин, являясь из прошлого, служит концом вневременных фигур Революции. Физически он убивает Веню, но просьбой расстрелять себя Метелин уничтожает и Твирина – оставляя в живых то, что не несёт в себе той революционной роли. Кстати, благодаря Хикеракли, который всё время видел за Твириным Тимку.
«Вы поступили куда справедливее - вы его разжаловали» [т. 3, гл. 74].
Революция заканчивается. Вневременные фигуры исчезают, нужные лишь Революции, но не тому, что наступает потом. А после безвременья настаёт момент заводить часы.
Не утомляя читателей длительными переходами от одной части эссе к другой, начнём прямо, без обиняков и увиливаний, разговор о других героях, коих у нас опять немало, и кои осилили КОНЦЕПТ ВРЕМЕНИ чуть более успешно, чем предыдущие.
Время, которое можно осилить, подразделяется на две категории: время как момент и время как массив. Способность почуять момент и способность управляться с временем длительно – это же совершенно разное, верно?
Гныщевич и (несколько, самую малость) Плеть – те самые чуятели момента. При этом Гныщевич почти ворвался в новый порядок, почти обрёл власть – но всё-таки проиграл таким мастодонтам временных махинаций как Бюро Патентов.
«— У меня такое чувство, что скоро… что-то начнётся.
Бася довольно хмыкнул.
— Что?
— Не знаю.
— Не знаешь? Ну если так, — он запрокинул голову, подставляя лицо солнечным блинным лучам и по-детски щурясь, — то чем будет это «что-то», решать нам, верно? А уж мы-то придумаем что-нибудь хорошее, не сомневайся».
[т. 1, гл.21 «Шаги войны»].
Можно заметить, обратить внимание, как по-разному Гныщевич и Плеть относятся ко времени. Плеть очень, сверхъестественно чуток, а Гныщевич глух. Но тут ещё другое важно: время для Плети потекло именно с появлением Баси. Довольно частая на петербержской земле ситуация, как выяснилось. Но в случае с Плетью немного иначе — Плеть очень комфортно чувствует себя во времени, он легко ориентируется в меняющихся обстоятельствах и остаётся собой, но без Баси его обстоятельства бы никогда не изменились. И когда Бася пропадает, время для Плети исчезает тоже:
«Плеть понял и тогда этим ответом полностью удовлетворился, но время шло дальше, время шло мимо, и совсем скоро он осознал, что скучает. Это было странное, новое чувство: прежде ему никогда не бывало скучно».
[т. 2, гл. 26 «Плеть промолчал»].
А Плеть, в свою очередь, вневременной фундамент мироздания Гныщевича – как и вся таврская община, ставшая Басе домом.
«— Я знаю, что это временно. Любые подарки — временны… Но у меня ведь нет ничего постоянного. — Он поднял глаза на Плеть и без радости поправился: — Почти ничего».
[т. 2, гл. 26 «Плеть промолчал»].
Гныщевич, конечно, неплохо справляется с чувством момента. Всю Революцию, да и до неё он справляется и справляется, едет, как замечает Плеть, на одном колесе – и это позволяет ему обрести что-то ещё, помимо этого самого вневременного фундамента:
«И шляпа не обманула. Теперь на Гныщевиче был костюм от лучшего петербержского портного, золочёные шпоры и карманные часы с бриллиантами, но он никогда не бросал тех, кто не бросил его, и из года в год лишь переставлял на шляпе перья.».
[т.4, гл.85 «Меня зовут Гныщевич»].
Вместе с часами и экстерьером в стиле провинциального барокко у Гныщевича появляется политическая субъектность градоуправца. Часы, увязанные с графом Н., не успевают – и он перехватывает поток времени себе. Тоже, между прочим, в моменте, у Баси по-другому не бывает. В очередной раз обратимся символистами и заключим, что в этом и есть его проблема – как тут быть основой постоянного, когда сам всё действуешь и действуешь на лёгком ходу?
«Проще всего поделиться волнениями о графе было бы как раз с Гныщевичем, но в зале «Петербержской ресторации» над безупречной белизной скатертей, салфеток и официантских полотенец высились старинные часы, немо укоряющие Петербержское Управление в медлительности».
[т., гл. 82 «Естественная очерёдность»].
В важнейшем политическом событии из тех, в которых участвует Гныщевич-политик – и в котором Гныщевич преуспевает как политик! – часики, кстати, тикают весьма себе прямым текстом:
«Европейские гости и немногочисленные росы веселились регламентированно, но в то же время красиво. Очищенная от столов и посторонних людей «Петербержская ресторация» превратилась в большую табакерку с часовым механизмом. Гныщевич ловил заинтересованные взгляды и на себе».
[т. 4, гл. 89 «Призраки»].
Табакерка с часовым механизмом – очень подходящая метафора для главного по провинциальному барокко! Оставив в стороне восхищение, заметим, что оно же и первая – и единственная – напрямую «временная» метафора Гныщевича. Будто он наконец начинает чувствовать не только свой момент, но и всё течение вокруг. Правда, это с ним оказалось всё же ненадолго – генералы Охраны Петерберга вырывают Басю из времени, в которое он возвращается с помощью своего таврского стабилизатора… и то ненадолго.
Мы, конечно, знаем, кто в итоге вставил палки в шестерёнки довольно неплохого часового механизма гныщевических планов по захвату мира.
БЮРО
ПАТЕНТОВ.
Заметка: уважаемый радиоведущий, уберите руку от кнопки аплодисментов!
То есть те, чьи планы по захвату мира элегантнее, подлее и обречены на успех – ибо разрабатывала их не одна голова, а целых четыре разом. Куда уж тут гныщевичам. Попробуем осмыслить. Если не осмыслить, то хотя бы объять. Если не объять, то прикоснуться. И совсем чуть-чуть постичь.
Прежде всего, Бюро Патентов – это механизм, составляющий центр нового государства. Ни много ни мало – такое вот серьезное политическое образование и, что наиболее удивительно, работающее. Удивляет и заставляет восхититься, конечно же – насколько совершенно разные люди не то что не перегрызли друг другу глотки, но ещё и эффективно сработались. Всё ж таки редкость.
Мы продолжаем говорить о книжных персонажах. В их характерах прослеживается градация от эмоционального к рациональному: на полюсе эмоционального Золотце, рационального – Мальвин. В середине существуют подчинивший свою чувственность делу Скопцов и хэр Ройш, которому вовсе не чуждо человеческое. Каждый из них находится на своем месте, а идея того, что у человека вообще может быть это место, принадлежит хэру Ройшу. Не разбрасываясь обвинениями в гуманизме, осторожно скажем: часовщик.
Все Бюро Патентов связано с временем неприлично сильно. Они существуют внутри него, сознают это и потому могут им управлять – но физическое воплощение времени (часы) чаще случаются в руках у рациональной части Бюро Патентов, а не эмоциональной.
Например, в руках нашего наидрагоценнейшего Золотца!
В начале Революции Золотце выпадает из петербержского хронотопа – но не как Метелин, упаси леший, сказало бы Бюро Патентов. Скорее наоборот. Золотце, уезжая добровольно, приносит время Революции с собой в Столицу – пока не так явно, как Бюро Патентов сделает это в четвёртом томе, однако часы государства для него существуют – и он спрятан где-то за ними, пока не касаясь их напрямую. В контексте Золотца первые важные часы, которые мы встречаем – это не время Бюро, но время Алмазов, с которых Революция для него начинается…
«Ну что, решено? — кинул тот быстрый взгляд на часы. — Мне будить повара за рекомендацией? Отправлять птицу господину Ледьеру, чтоб ждал гостя?»
[т. 2, гл. 36 «Опека»].
…и к которым он после не может вернуться. Которые остановились после взрыва. Происходит символический конец детства Золотца, и символическое начало послереволюционного Золотца, которого мы знаем и любим – Золотца как головы Бюро Патентов.
Золотце из Бюро существует во времени точечно. Он деятелен; он двигатель Бюро во времени и пространстве. Золотце придумывает название зарождающейся структуре, он же помещает первый штаб Бюро в символическое место – каморку за часами. Говоря в контексте метафоры (нам придётся), обозначим, что Золотце заводит часы, он – толкающая шестерёнки сила. Но сила не может существовать без формы и порядка – в конце концов, Золотце, нашедший для хэра Ройша башню, не может поселить его туда самостоятельно.
...и для этого ему как раз нужен Скопцов с ключиками к механизму – и к сердцам часовщиков. Правильная гэбня – это про разделение обязанностей, так-то!
С членом Бюро Патентов по фамилии Скопцов (это ж сколько в новом государстве будет скопцов!) ситуация сложнее. Из всей четвёрки будущих властителей часы сопровождают его в наименьшей степени. Что неудивительно – ведь изначальный Скопцов, которого мы видим на страницах первого тома, вовсе не испытывает потребности в наведении своего порядка. Личный его сюжет – история ухода от конформизма и смирения, история человека, постепенно осознающего, что он может и право имеет , что судьбу можно выбирать и не по чину. Скопцов — это неожиданная власть, мастерство слова, личина благих намерений…
А. Другая невыдуманная книжка. Просим прощения, возвращаемся к нашим скопцам.
Итак, самая важная часть его личной истории – линия Элизабеты, в главе с которой впервые появляются, вы не поверите, часы. В перечне вещей, на которые Скопцова пытаются ограбить – которые могут быть для него важными.
«— Мне? Стыдно? В особое время живём, — хищно выговорил он. — У тебя пал’то дорогое, наверняка часы, портсигар, ден’ги. Выкладывай». [т. 3, гл. 57 «Супруга господина Туралеева»]
Часы и портсигар, конечно, ерунда в сравнении с многим, но это ли не первая глава, где Скопцов не прячется и не уходит на вторые роли, а защищает что-то – и кого-то? Обретаем часы, обретаем себя как политического актора, трепещите, биографы. Удивительно, что часы нашего чувственного Скопцова даже иногда успокаивают – что в здешних краях случается нечасто:
«Скопцов сбавил шаг, резким и бессмысленным жестом достал часы, не посмотрел на них, но всё же чуть успокоился» [т. 3, гл. 63 «Накануне»].
К тому же, здесь мы видим жест, характерный для Мальвина и хэра Ройша – не намёк ли на дальнейшую синхронизацию? Был бы весьма уместен – всё-таки в этой же главе Скопцов провозглашает необходимость создания право имеющей институции и утверждает свое место в этом механизме.
Но сильнее всего часы как символ связаны со «стороной порядка» – с Мальвиным и хэром Ройшем.
Начнём с персоналии, что активно пользуется часами с самого начала романа.
Мальвин – человек-порядок, человек-система и вообще-то целый академический префект, готовый обременяться, обременяться… Имея такой высокий статус и такую высокую толерантность к работе в рамках чего-нибудь, идеально описывающегося таблицами и бумагами, в систему старого порядка он совершенно не влезает – он несостоявшийся часовой, которого не взяли в Резервную армию. Поначалу, однако, он ищет для себя место в этом конкретном миропорядке.
«Мальвин достал из кармана часы и с досадой отметил: те, что в коридоре, всё-таки спешат. Вот об этом доложить стоило бы». [здесь и далее – т. 1, гл. 4 «Должные меры»].
Но место его не устраивает: время на часах Академии не совпадает с временем на его личных часах: происходит некоторое несовпадение представлений о правильном – Метелина с Хикеракли едва не накормили пилюлями.
«Глянув вниз, Мальвин и сам услышал вдруг, как тикают часы в кармане жилета. Или это кровь застучала в ушах?»
Часики тикают, Мальвин начинает свое становление как личность и политический субъект. Часы начинают отсчет событий – о, каких же, каких же.
Тиканье часов задает внутренний ритм существования. Мальвин в полной мере начинает ориентировать свою жизнь по нему с началом революционных событий – и делает это так конкретно и всеобъемлюще, что даже размечает по часам расстрелы. И не только:
«У молодого хэра Ройша сей факт вызвал определённое недоумение: когда-то давно Мальвин с педантичностью часового механизма предоставил адрес Брэда Джексона, а теперь не менее педантично обновлял чернила на валике, чтобы листовки отпечатывались в равной степени жирно». [т. 2, гл. 31 “Безымянное чувство под названием гордость”]
Автор характеристики – хэр Ройш, человек, знающий толк в часовых механизмах.
А Мальвин, в свою очередь, очень хорошо понимает природу революционного времени. Слишком тонко чувствует, лучше только авторы этих заметок:
«В кабинет Мальвин вернулся, всеми силами пытаясь загасить раздражение: что-то происходит, какие-то новые тревожные неожиданности сыплются на голову, нагло подчёркивая, что жизнь не стоит на месте, усложняется теперь с каждым часом, а он тут занят демонстрацией сочувствия Тиминым воспитателям! Не будь они Тимиными воспитателями, давно бы допросил, вынес вердикт, назначил санкции и двигался бы дальше — время-то задержавшихся не обождёт. Больно уж резво оно бежит для тех, кто играет в азартные игры сразу на весь мир». [т. 3, гл. 49 “Хоронить”]
Говоря в духе героя данного отрывка: он – порядок. Мальвин единственный точен, как часовой механизм. Через образ и деятельность Мальвина реальность Революционного Комитета упорядочивается, формируется в пространстве-времени.
Но любому механизму нужен часовщик.
« Хэр Ройш стоял прямо, как палка, и знай себе поблёскивал часовой цепочкой. Часовой… Нет, часовой — это тоже Мальвин, а хэр Ройш на такое не разменивается».
[т. 3, гл. 55 “Кошмар хэра Ройша”]
Торжествующе сложим домик из пальцев – к счастью всего Всероссийского Соседства, их есть у нас.
Хэру Ройшу тоже свойственен порядок, в кармане хэра Ройша лежат личные часы. Но на пути к обретению Времени (и почему это не в абзаце о графе?) он преодолевает некоторое количество затруднений в отношениях с миром и собой. Лучшая иллюстрация – через погодные метафоры: юный хэр Ройш образца первого курса – валидированная устами За’бэя неуверенно-неясная мартовская лужа под ледком. Ещё и несчастная жертва гиперопеки, что есть размывание образа между ребенком и взрослым в глазах окружающих – на приёмах Метелин к нему о делах, а мама волосы приглаживать. Не вписывается, в общем, в своё внешнее и внутреннее время, и не поймешь, что с ним таким делать-то и куда он себя приложит.
В своё время не очень вписывается милый наш Костя. Но время ему нужно, причём время серьёзное, упорядоченное. Рассказ Хикеракли про пихтские праздники, не встретивший восторга аудитории – это он ведь с хэром Ройшем тогда беседовал. На взгляд Кости, Хикеракли ему предлагает прямо НЕПРАВИЛЬНОЕ деление времени на промежутки и отсутствие порядка. А как так жить? Никак, конечно же.
А вот как начинается предреволюционная осень, хэр Ройш наконец обретает себя и начинает командовать – и практически первым делом мы видим в его руках часы
«Замечательно, — сверился с часами хэр Ройш. — Вы сокровище, граф. А теперь, будьте так любезны, зафиксируйте свой разум в этом положении, мы же покинем вас до завтрашнего сеанса. Ваши измышления ещё предстоит размножить и вписать в городское пространство, не отставая от графика».
[т. 2, гл. 28 “Высказывание”]
Хэр Ройш справляется даже с тем, чтобы рационализировать неотмирного графа Набедренных. Сложнейший рубеж взят, почему бы не перейти на государство.
По ходу самой Революции Костя и часы существуют немного раздельно – ну понятно, кто-то тут чужими руками каштаны из огня таскает, но о методах добычи орехов членами Бюро Патентов мы ещё поговорим. Перейдём лучше к моменту, когда Петерберг выигран. В этой ужасной сцене с финалом Метелина, время которого завершает старый порядок, хэр Ройш наконец появляется со своими часами , отличными от присутствующих тут же часов Городского Совета. Косте новый порядок не накладывать, у него с собой:
«— Вынужден согласиться, — хэр Ройш спрятал в карман часы, с которыми только что сверялся, хотя в стену Третьего белого зала был врезан внушительный мозаичный циферблат; видимо, на его точность хэр Ройш не полагался.
Все разом замолкли. В этой тишине хэр Ройш отчётливо щёлкнул крышкой часов.
— В самом деле, довольно, — он встал. — Прошу прощения, но меня ждут другие дела. Я буду польщён, Хикеракли, если ты потом позволишь мне ознакомиться и с письменными признаниями тоже».
[т. 3, гл. 72 “Справедливость”]
Его ждут другие дела, другие часы, другое время – не время Революции, но время править новым государством. Занятой человек, большая фигура.
Вернёмся к Бюро Патентов en masse, а точнее – к главам четвёртого тома, где мы обращаемся к столичному времени, ко времени Четвёртого Патриархата и ко времени Росской Конфедерации, которое Бюро Патентов приехало заканчивать.
В этих главах Бюро Патентов существуют неразрывно и близко со временем. Сколько раз времена суток и часы упоминаются в главе Мальвина! Более того, они начинают сами им управлять – например, Золотце позволяет себе опоздать на рандеву с Четвёртым Патриархатом.
«Ливреи Скопцова и Мальвина висели тут же, и Золотце почувствовал себя опоздавшим на лекцию.
Правда, эту лекцию читали они сами» [т. 4, гл. 90 “Велико отечество”]
И при них же время всей страны наконец ускоряется, перестаёт быть временем медленной Столицы. Распространяем Революцию ударными шагами!
«Подобные процессы не могут разрешиться в один момент, но в то же время темп жизни нарастал, будто недавно вставший на рельсы поезд революции наконец-то сумел оставить перрон позади» [т. 4, гл. 92 “Сила слова”]
Но интереснее всего здесь локация – башня за часами в Главном Присутственном, правительственном здании, которому в росском языке определённо не хватает определённого артикля. Считай, экспроприировали часы у Четвёртого Патриархата. Сразу заметим, что с этими часами связана ещё одна интересная фигура – один из участников предыдущего громкого бунта.
«Золотце познакомился со здешним часовщиком, который из палат уже с дюжину лет, говорят, не выходил: кормился с кухни, одевался в форменное, устроился где-то за курантами — ну и кто его погонит?» [т. 3, гл. 52 “Телеграмма”]
Тумранский недвижный часовщик – это тоже символ. Взял да и сросся со временем государства, когда-то попытавшись его контролировать. Не зря хэр Ройш на случай неудачи рассматривает в его судьбе себя – и, заметим, себя одного. Ведь в главный часовой механизм Росской Конфедерации, в самое его сердце заселяется именно хэр Ройш. Он и только он один, он в штабе, но остальные – приходящие. В сюжете-то из соображений практических, а вот с символической точки зрения всё интереснее. Почему же? Потому что в любой гэбне, как лет эдак через 65 кому-нибудь может прийти в голову сказать, есть головы, а есть глава .
«Ему нравилось жить за курантами: размеренное вращение шестерней и валиков ровно подталкивало мысли, позволяя им течь плавно, без запинок». [здесь и далее – т. 4, гл. 92 “Сила слова”]
Никто не знает, что хэр Ройш спрятан за часами – власть в будущем государстве непубличная. Ему там уютно, он не хочет оттуда выходить – там есть карта, чтобы всю страну видеть, и радиоприёмник, чтобы всю страну слышать. Ну и гамак, потому что в новом государстве будут одобряться затейливость и прочие хитрые и пронырливые . А кроме больших часов у хэра Ройша есть еще и маленькие, ответственные за damage control моментов, когда большие часы начинают отбивать время и Костину мигрень – не возникли ли у уважаемых читателей ассоциации с институтом фаланг?
Здесь же хэр Ройш весьма чутко проживает метафору собственного подхода к власти. Ой не одобрил бы он нашего таскания его в одном предложении со словом «метафора»!
«Развернувшись на каблуках, хэр Ройш в который раз подошёл к часовому механизму. Это было опасно, но ему с самого первого дня хотелось прикоснуться к шестерням своими руками, а скоро такой возможности может уже не быть. Впрочем, послушав с минуту их цоканье, он от этой мысли всё же отказался: погибнуть, попав в часовой механизм манжетой, было бы чрезвычайно глупо, а понять, как тот работает, можно и без тактильного контакта. Достаточно посмотреть и подумать».
Революция в «грязном» её изводе делалась чужими руками – Бюро Патентов направляло и пожинало стащенные из огня орехи (циклическая метафора вперёд). А в новом, безымянном пока государстве власть базируется на информационной политике, на сложной системе уровней доступа, на фалангах, протягивающихся до самых краёв Всероссийского Соседства. Хэру Ройшу и Бюро Патентов достаточно знать и распоряжаться, править из тени.
Даже само название «Росская Конфедерация» впервые было перечёркнуто на скрытой стороне политики – на карте, приклеенной к обороту циферблата.
ВОТ ТАК ВОТ
Что же нам остаётся? Всё уже случилось, и нам остаётся лишь созерцать последствия – и Революции, и непосредственно этого романа – и делать ВЫВОДЫ. Ибо никакое исследование не может обойтись без ВЫВОДОВ. Выводы – это хороший тон. Читатель должен получить награду за вовлечение в текст и попытки разобраться в его хитросплетениях – и получить награду обязательно в лоб. Готовьте лоб, уважаемые читатели. Мы приступаем.
Итак, что это было?
Если что, ответ, на который мы искали вопрос – «в некоем романе очень много всякого про время». Напомним невнимательным и внимательным, но уставшим читателям. И вопрос мы нашли. Звучит он так: что же это время с нами делает и как автор, эксплуатируя его метафоричность и многозначность, заставляет нас думать о Революции, о её героях и об их судьбах – и, конечно, можно подумать и о судьбах тех, кому довелось, перегоняя время, об этом думать. О, то есть, авторах непосредственно данной небольшой заметки.
Прежде всего, время – это основа миропорядка. И в этой своей функции оно остаётся до конца. За счёт отсутствия точной датировки в романе моменты, когда точность всё-таки вовлекается в текст, становятся особенно драматически напряжёнными – и напоминают нам о том, как внезапно и скоропостижно смертен всякий недостаточно удачливый человек. Как основа миропорядка, время стоит неизменным – несмотря на неоднократные попытки героев романа эту неизменность преодолеть. Или почти неизменным – какие-то подвижки, пусть и искуственными методами, всё-таки случаются.
В части про расписание, которая по совместительству вторая, мы, дорогой читатель, несколько сошли с ума. Тем не менее, вот какие выводы можно сделать из этого путешествия в глубины студенческого – нашего, то бишь – подсознания. Во-первых, основа любого успешного государственного порядка – это подчинённое время. Это существование по расписанию. Во-вторых, для самих героев структурирующим их жизнь агентом времени выступает Академия – и в ней же зарождаются первые революционные дуновения. В-третьих, время старого порядка и время Революционное очевидно различаются: время старого порядка – медленное, неспешное, Революционное – несется вскачь, дёргается рывками, непоследовательно, возможно. В-четвёртых, музыка как способ восприятия времени и музыкальные метафоры как способ передачи смысловой наполненности происходящих событий – это круто. На музыке мы, увы, особенно не фокусировались, а то совсем бы утонули – и читателя погребли. Умеет ли читатель грести? Это, впрочем, ТОЛЬКО ПОКА. Только ПОКА не фокусировались. Ведь всё ЕЩЁ БУДЕТ. В-пятых, важный мотив – тиканье часов. Он нагнетает. Не так много звуков мы слышим, помимо упомянутых выше. Стоит об этом задуматься – к сожалению, труд по эпистемологии звука не входил в наши планы. Заметка: что такое эпистемология? Ответ: да какая уже разница.
Что же мы прочитали про героев – вот каким вопросом стоит задаться. Ну, побудем действительно вежливыми и оформим выводы по пунктам. По группам. Читатели любят излишнюю структуру. Мы тоже её любим, хотя отрицаем.
Итак, герои безвременья. Во-первых, то, что есть пласт вневременных героев – это уже сам по себе ого-го какой вывод. Лицо Революции, Голос Революции, Муза Революции. Это конструкт, очевидно. Герои в этих ипостасях существуют постольку поскольку Революция в них нуждается. А когда перестают существовать, жизнь сразу становится как-то хуже, если не заканчивается. Во-вторых, многие безвременные герои конечны не только потому, что они вневременные Революционные сущности – см. граф Н. и Веня. В-третьих, герои существуют попарно как герой безвременья и герой, который его всё возвращает и возвращает в это время, всё приносит ему в жизнь структуру и смысл и приносит. Метелину, правда, не повезло в этой связи – ну так ведь а кому сейчас легко. В-четвёртых, на привнесения смысла и времени можно реагировать по-разному: но ни Веня, ни Твирин не смогли справиться с фактом его привнесения и скоропостижно прекратили свою деятельность на территории Росской Конфедерации в виде тех субъектов, к которым мы привыкли – и начались как-то чуть более грустно. В-пятых, герои безвременья – это те герои, которые взаимодействуют со временем иррациональными способами – или чутьём, как Твирин, или неконвенциональным его измерением, как Хикеракли, или никак, как, например, граф Набедренных. Для этих героев время выступает в роли ограничителя, того, что в конечном итоге подчинит их себе – а список символических значений часов оказывается, кажется, в основном негативным: они ПРЕДВЕЩАЮТ, а ПРЕДВЕЩАТЬ мало что хорошее можно. Символика часов здесь реализуется в основном на экзистенциальном для героев уровне, обещая ЛИЧНОСТНЫЕ ТРУДНОСТИ.
Для героев, во времени существующих, дела обстоят несколько по-другому. Во-первых, они по-разному могут его воспринять и с ним повзаимодействовать: чувствуют или момент, или время в целом – и, конечно же, побеждают те, кто более успешно справляется со вторым. Во-вторых, в их главах часы приобретают политическое измерение в своей символике – они указывают на становление политической субъектности отдельных героев. Или просто на формирование взглядов. В-третьих, здесь важна символика часового механизма, по аналогии с которым и строится властная модель нового государственного образования на месте старого государственного образования. В-четвертых, символика часового механизма многое говорит о самих героях – об их идеальном способе бытия.
Также некоторые умозаключения достаточно внимательный читатель сможет произвести и сам, если обратится к соответствующим его интересам разделам нашего скромного труда. А мы поблагодарим его за проявленную смелость – и напомним, что все события являются вымышленными, все персонажи – случайным набором букв в тексте, и все, что происходит и что описывается в данном эссе имеет чисто художественный и/или по отношению к этому самому художественному исследовательский характер. Авторы не ставили целью оскорбить кого-либо из революционных деятелей и, конечно, не считают, будто граф Набедренных на самом деле был психически болен – у людей, это заявляющих, просто никогда не было продолжительных болей в животе. Но, возможно, еще будут.
Внимательный читатель может также поинтересоваться: почему опорный конспект получился такого объема, разве так не размывается его смысл? Ответ: ПОТОМУ ЧТО. Другой ответ: ибо любое художественное произведение, а в особенности художественное произведение о Революции, а в особенности сама Революция, НЕИСЧЕРПАЕМЫ.