Work Text:
Нуар ставит последнюю коробку в коридор на кучу других таких же коробок побольше, разгибается и вздыхает с ощущением, что половина дела уже как будто бы сделана. Вайт закрывает за ними дверь. Он уже видел эту квартиру, но она ощущается новой — здесь годами никто не жил, только сейчас они смогли отвоевать ее назад и доказать, что Нуар законный собственник. На вещах, оставленных, словно их владельцы просто вышли на прогулку, осела пыль. Им предстоит долгая уборка.
Вайт оглядывается — тут просторно и менее захламленно, чем в агентстве, ему немного непривычно. Брук с Леоном уже улетели исследовать новую территорию, но скорее всего как всегда засядут на холодильнике где-нибудь повыше. Нуар стоит в коридоре, не решаясь пройти дальше, и оборачивается на него слегка потерянно.
— Я тут очень давно не был, — произносит он. Вайт с пониманием кивает. Потом подходит и встает рядом, приобнимая за локоть. — Ты что-то помнишь отсюда?
— Немного, — уклончиво отвечает он. Он слышит шорох и как что-то падает на кухне — вроде в той стороне кухня. Вайт напрягает память и к нему с трудом приходит планировка квартиры, но такие детали как мебель или интерьер он уже не помнит. Нуар тоже кивает, уставившись в затененный коридор.
Он делает глубокий вдох, будто готовит себя к чему-то. Вайт не чувствует такого же беспокойства в кои-то веки, он скорее переживает за Нуара и за его реакцию на старую обстановку, старые вещи и кучу воспоминаний со всех сторон. На практике у него самого максимум голова заболит, хотя, может, именно вещи родителей разбудят в нем что-то живое и незажившее. Было сложно переезжать из агентства, которое стало ему домом, в котором он впервые почувствовал себя в безопасности, но им с Нуаром правда нужно было свое место. Что еще им подойдет, как не эта квартира.
Нуар перехватывает его руку и они проходят дальше.
Уборка начинается почти сразу же после того, как они проходят по квартире и убеждаются, что все в порядке и все работает. Они начинают с общей комнаты и постепенно разбирают старые вещи — снимают пыльные шторы, скатерти со стола, протирают поверхности и отодвигают шкафы. Вайт с облегчением отмечает, что Нуар пока что реагирует довольно спокойно, только задумчиво зависает, разглядывая узор на комоде или находя за диваном обертки от конфет. Наверное, для него это тоже подгрузка воспоминаний — за столько лет можно забыть, как выглядела комната или какие конфеты ты любил в детстве.
— Иди сюда, посмотри.
Вайт отвлекается и подходит, держа в одной руке посеревшую тряпку. Нуар достает с высокого книжного шкафа одну из книг, бережно протирает тыльной стороной ладони корешок.
— Помнишь, что это?
Вайт слегка склоняет голову, чтобы получше посмотреть.
— Какой-то сборник сказок?..
Нуар смущенно дергает плечом, листая пару пожелтевших страниц. Он выглядит старше, чем все что угодно в этом доме, и видно, что уголки в некоторых местах мятые — что-то более личное, чем то, что они уже успели разобрать. У Вайта чувство, что чем дальше, тем подобного будет больше.
— Это был… ну, получается, наш любимый, — рассказывает Нуар, от неловкости совсем затихнув. Затем, неохотно, он передает книжку Вайту. — Не думал, что он все еще здесь.
Вайт тоже листает, посвящает какое-то время просто тому, чтобы порассматривать, потрогать и вспомнить, какого было держать его в руках когда-то давно в детстве. Он листает, случайно находит закладку на одной из страниц — простая ламинированная картинка с котами. Ее уголки как будто сгибали, задумавшись во время чтения, и поэтому они тоже ребристые. Вайт читает большую, витиеватую надпись названия: «Оловянный солдатик».
— Не помнишь? — Нуар спрашивает, слегка склонив голову, чтобы видеть текст.
Смутно, но он может воссоздать в голове, как кто-то читал ему сказки успокаивающим голосом, и запах чистого одеяла, и мягкость прикосновения, когда его гладили по голове. Мелкие, незначительные детали, он даже не может подобрать лицо к этому голосу. Вайт напрягает память, пока голова не заболит, пока крошечные пятна краски не смешаются в коричневый.
— Нет, помню, конечно, — говорит он, закрывая книжку.
— Просто ты с таким… индиффирентным лицом смотришь. Как будто тебе скучно.
Вайт смотрит на него в растерянности, не понимая, считывать это как обвинение или нет.
— Я не настаиваю, если что, — поясняет Нуар почти сразу же. — Просто если только мне интересно в этом всем копаться, я не вижу смысла тебя беспокоить по мелочи.
— Это и мой дом тоже, — почти расстроенно отвечает Вайт.
Между ними повисает тишина, тяжелым воздухом, пронизанным пылью. Вайт опускает взгляд на книгу, которую все еще не может выпустить из рук. Она не ощущается, как что-то, что принадлежало ему когда-то и теперь вернулось, скорее как что-то абсолютно новое. Как книжка, которую он взял из библиотеки.
Они расходятся в разные углы квартиры и каждый занимается своим делом — Нуар разбирает бумаги и книги, Вайт заталкивает шторы и скатерти в стирку и убирается в ванной. Нужно скорее освободить место под их вещи, чтобы они могли вечером спокойно лечь спать и завтра разобрать коробки, но он не хочет этого делать без Нуара. Вдруг он наткнется на что-то, что ему захочется разобрать самому.
По итогу только к вечеру они добираются до комнаты родителей. Нуар долго не решается ее открыть, делает вид, что забыл ключ в куртке, потом что не может управиться с новыми ключами, но Вайт на это не ведется. Дверь оказывается незаперта.
Когда он заходит, он оглядывается так потерянно, как будто сам впервые видит эту комнату, но у него уходит доля секунды по ощущениям, чтобы всё узнать — взгляд бегает, будто он что-то ищет, что-то что точно должно быть здесь. Он задерживает взгляд на пустой кровати.
А потом бросается к столику, на котором махровые от пыли стоят несколько фотографий. Когда Нуар их хватает, неуклюже от волнения, у него дрожат руки. Он не брезуя стирает пыль прямо рукавом, чтобы было лучше видно выцветшие от времени и солнца лица, и Вайт с осторожностью подходит ближе. Он не видит за его спиной, но слышит сдавленный, судорожный вздох, и видит, с какой силой он себя сдерживает — стискивая зубы.
Он кладет ладонь ему на спину и заглядывает за плечо.
Три фотографии в смежной рамке — счастливые и молодые люди в свадебных нарядах, маленький ребенок на огромной по сравнению с ним плюшевой сове, и семья, пришедшая на фотосессию в красивой одежде. Он узнает Нуара, совсем маленького, без белой пряди в волосах, и оба его глаза еще черные — от этого в груди ноет нежностью. Нынешний Нуар так старается не плакать, что у него щека дергается.
Вайт хочет заметить, что у родителей волосы темные, а он почему-то все время представлял светлые, но он не будет эгоистом. Он аккуратно надавливает ему на плечо ладонью, чтобы тот стал поближе — Нуар прислоняется к нему головой и часто моргает.
— Я уже начинал забывать, как они выглядят, — выдавливает он сквозь ком в горле. Они оба не могут оторвать взгляд от фотографий, пока Нуар не прижимает рамку к груди, будто пряча ее и ссутуливаясь у него на плече. Вайт ощущает потерю так, будто она — детское разочарование, пустота в желудке. Что-то, что должно здесь быть, но его нет.
Он обнимает Нуара и они стоят так, пока не находят силы расцепиться. Спать они решают в их старой комнате, коробки оставлены на завтра, забытые.
Вайт ненавязчиво наблюдает за ним почти постоянно — как Нуар заглядывает в каждый шкаф, каждый ящик, и каждая вещь, которой он касается и на которой он задерживает взгляд имеет значение, тонны воспоминаний, повседневных, но которые теперь были дороже золота. Эта квартира для него не дом — это могила, мемориал. Здесь всё задето скорбью, осколками счастья, которого не случилось. Когда Нуар посреди ночи садится и утыкается лицом в колени, а матрас слегка дрожит от того, что он старается плакать тихо, Вайт, сам не зная, почему, решает его не трогать. Он притворяется спящим, пока Нуар не ложится обратно и не стихает к полуночи совсем.
Вайт просыпается намного раньше, чем он, хотя заснул по итогу под утро, измученный совестью. Он как можно тише выходит из комнаты — одна полезная вещь, которая у него осталась от проживания в семье Мелодис, это умение делать всё беззвучно — и возвращается в комнату родителей, не завтракая и не переодеваясь. Он снова у фотографий, смотрит на них так внимательно, словно пытается запомнить наизусть.
Он видит, где и как он похож на родителей — неуловимые формы, черты лица, маленькие карандашные росчерки под акварельными красками. Когда Вайт вспоминает что-то из детства, намного раньше, чем поместье и приют, всё является таким — размытым, нечетким, и в этом больше белых пятен, чем красок. Это незаконченные картинки, лишенные контекста. Честно говоря, контекст бы ему пригодился. Без какой-то связи все эти воспоминания ощущаются пустыми — стеклянные шарики, рассыпаные на полу, сколько бы он их не собирал, они всего лишь красивые, но он совершенно ничего к ним не…
Он ужасается, когда понимает, что думает об этом перед фотографией родителей. Маленький Сапфир ему улыбается, у него нет переднего зуба, и Вайту становится так совестно, что он малодушно разворачивает рамку к стене. Как будто он как-то осквернил чужую — не свою — трагедию.
Он чувствует себя так странно и стыдно, что не дожидается, когда Нуар проснется, а сразу начинает наводить порядок там, где думает, что это уместно. Через какие-то полчаса Леон начинает шуршать на шкафах и тем самым будит весь дом, и Нуар выходит к нему уже со сложным лицом и каким-то конфликтом в глазах. Вайт делает вид, словно это нормально, и всё нормально, потому что по сути ничего не происходит. Просто он ведет себя по-дурацки.
Нуар для вида что-то переставляет и перекладывает, но очень быстро не выдерживает актерства и прочищает горло.
— Пойдем позавтракаем?
Вайт неопределенно пожимает плечами, как будто тут есть над чем раздумывать, и слишком тщательно трет разводы на зеркале тряпкой, только создавая новые.
— Я уже ел, — зачем-то врет он.
Нуар мельком кидает взгляд на нетронутую кухню. Они даже стеклянную панель с плиты не поднимали.
— Ну… да.
Вайт кусает щеку, лицо горит от стыда. Он уже устал испытывать стыд непонятно за что. Он из этого вырос, он не должен вести себя так.
Нуар неуверенно подходит ближе, явно с собой борясь, когда все-таки находит смелость и вытягивает руки, обнимая его сзади с такой осторожностью, будто есть хоть малейшая вероятность, что его оттолкнут. Вайт напрягается на долю секунды, прежде чем опомниться и вздохнуть, расслабляясь.
— Тогда просто посиди со мной.
Какие-то пару лет назад Нуар бы ни за что не сделал ничего из того, что сделал сейчас. Он бы просто закрылся, замкнулся, как избитое животное, пока Вайт сам не скажет, в чем дело, и что это не его вина. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к разговорам, привыкнуть спрашивать, выяснять и даже ругаться. Нуар уже привык, но почему Вайту внезапно так страшно?
— Ладно, — он кладет свои руки поверх, опуская голову, чтобы его лица не было видно через зеркало.
По итогу он сидит, нервно дергая ногой под столом, пока Нуар забирает продукты, раскладывает и думает, чем перекусить. Он включает чайник и поворачивается к нему, напряженный и задумчивый.
— Как ты вообще?
Вайт смотрит на него. Как будто бы это он должен такое спрашивать, учитывая все.
— Нормально, — сухо отзывается он.
У Нуара на лице почти отражается укол разочарования и беспокойства, но он только скрещивает руки. Вайт складывает локти на стол, отводя взгляд.
— Почему спрашиваешь?
— Есть причины.
— Например?
Нуар неловко потирает запястье и ведет плечом.
— Ты ночью обычно спишь рядом, а не у стены, — резонно указывает он, после чего, видимо, вспоминает еще вещи. — Слушай, если тебя задело, что я вчера сказал… и что это было с утра? Зачем врать? Это на тебя не похоже.
— Я сам не знаю, — Вайт впивается ногтем в заусенец, позволяет волосам упасть на лоб. — Просто… не знаю.
— Тебя что-то беспокоит?
— Я не знаю. В том-то и дело, что ничего.
Нуар слегка хмурится — он научился быть осторожным и добрым без болезненности, мягким из любви, а не из страха, но от этого больнее. Он садится напротив, ловит каждое движение и вздох.
— Из-за квартиры?
— Мгм.
— Почему мне не сказал?
— Когда? Ты целый день пытался справиться хотя бы с собой.
Нуар молчит, соглашаясь лишь отчасти, пока Вайт находит слова и пытается сплести их в предложения.
— Это просто… как будто не моё, — выдавливает он, неопределенно ведя рукой. Кухня, залитая светом, чистая до блеска. Ею годами не пользовались. — Я помню всё так, как будто фильм посмотрел, но ничего не чувствую. Смотрю на родителей и не могу себе представить, что они и мои тоже.
— Это нормально, ты же пережил амнезию…
— Уже столько лет прошло, — перебивает Вайт. Пальцы красные, кожа отходит чешуйками. — Я знаю, что тоже должен чувствовать скорбь, глядя на них, но мне больно только за тебя. Я не чувствую ничего. Как будто они чужие люди, и это ужасно, мне так стыдно за это.
Нуар перехватывает его ладони, чтобы тот перестал. Он ни секунды его не обвиняет, хотя и понять не может. В моменты слабости он завидовал, считал, что амнезия была для Вайта обходным путем — таким образом он избежал горя, избежал боли, он ничего не терял, потому что не знал, что у него что-то было. Нуар представлял это как свободу, обезболивающую в своей пустоте. То онемение, которого желают все, у кого что-то болит.
Он теперь видит, как мучает невозможность даже осознать потерю, как ужасает собственное равнодушие. Он знает, как Вайт хотел бы ощущать себя причастным, родным в этом доме, но у него просто не получается. Амнезия не освободила его, наоборот, лишила чего-то фундаментально важного, потому что когда Нуар думает о родителях, он в последнюю очередь вспоминает, что они умерли. Сначала он вспоминает, какой доброй и умной была мама, и как папа отвечал на любой глупый вопрос терпеливо и подробно. Как мама с заботой развешивала украшения на Рождество, а папа каждый год неизменно заваливал ее подарками, они никогда не помещались под елку. Как мама заботилась о нем, когда он болел, а папа развлекал, чтобы не было скучно.
— Мы правда разные, — подавленно отзывается Вайт, грустный и виноватый без вины. Нуар знал это, это не было плохо, но все равно сердце потяжелело.
Хотя какое значение это имеет, если Вайт сейчас сквозит чистой печалью, а Нуару приходится заново оплакать все свои потери? Такие ли они разные?
Он сжимает его руки, надеясь, что он поймет. Потому что быть ими — это же не только про потери, это про то, как они научились с ними жить, про то, как их любили, и как эта любовь вылепила из них тех, кто они есть. Даже если про нее забыли, она все равно существует, а они обречены нести ее всегда, всю жизнь. Что есть любовь, как не будущая скорбь? Что есть скорбь, как не любовь, которую больше некуда сложить?
— Но у тебя мое лицо, — напоминает Нуар мягко. — И ты похож на них.
Вайт втягивает воздух, его веки дрожат, когда он пытается овладеть собой снова.
— Ты все равно их ребенок. Ничего страшного, если ты этого не помнишь. Ты имеешь право тут быть.
Он ловит себя на мысли, что вот она, их бессловесная похожесть — в том, как Вайт всегда плачет беззвучно, практически не шевелясь, потому что это тонкий отголосок травмы, лежащей слишком глубоко, чтобы ее раскапывать, сгнившая слишком сильно, чтобы о ней говорить. Нуар двигается поближе, слегка тянет за руку — Вайт кладет голову ему на плечо, роняет крошечный всхлип. Он загораживает собой пустое место у него в груди.
В сущности они все равно одинаковые — потеря ощущается горечью, фантомной болью обезглавленного человека. Она укладывается спать у них внутри, идентичная, похожая так же, как похожи их лица. Обретать тоже больно, как больно срастаются кости и заживают раны, но они перетерпят.