Chapter Text
“Меня зовут Кагехира Мика. Я люблю шоколадные конфеты, плюшевые игрушки, спать до обеда и музыку. В репетиционных комнатах нет винилового проигрывателя, нет и в ателье, но Мастер постоянно напевает себе под нос, и этого достаточно, чтобы распознать Дебюсси. Я спросил, что это за песни (специально, нужно было как-то завязать разговор), но Мастер лишь закатил глаза и сказал, что песнями называется только то, где есть слова. Он заставил меня выписать названия на листок. Я быстро его потерял (случайно!).
Но я и так все это знаю, мне нужно было просто внимание Мастера.”
В дневнике — смятые страницы; потертый корешок; пятно газировки на большей части страниц — пляшут кривые иероглифы. Некоторые вычерчены слишком быстро. Некоторые слишком эмоционально. Иногда и то и то.
Мика грызет карандаш — его остаток; на пальцах следы графита, серые пятнышки на краях страниц.
— Если это не сценарий, — Шу входит без стука, привычно, это его территория, он здесь хозяин, — или не эскиз костюма с выкройкой и примерной метровкой, то я не понимаю, какого черта ты сидишь здесь и тратишь свое и мое время.
В нагретое дыханием ателье вместе с Шу влетает холод вечерней улицы.
Мике не нужно поднимать голову, чтобы видеть его поджатые губы и горящие чем-то опасным глаза. Как не нужно удивляться резкому появлению.
Но Мика все равно испуганно подскакивает — недавняя привычка или защитный механизм, Мика еще не успел понять.
Дверь сквозняком ударяется о стену. Шу шумно выдыхает — он не хотел пугать Мику.
Мика быстро поднимается, кидает дневник в сумку. Перед глазами рябит от резкого подъема. Знакомый белый шум, Мика в мыслях приветствует его, оперевшись руками об стол.
Шу глядит на него сверху вниз — успевшее стать привычным действие. Разворачивается на каблуках.
— И ради всего святого, — говорит он не оборачиваясь, — помой руки.
Дверь снова хлопает.
Мика кивает сам себе, одергивает низ рубашки и летит следом в коридор, забывая выключить свет.
Его точно за это накажут, и он почти готов к этому.
Все началось с крохотной записи на первой, еще не смятой странице:
“Меня зовут Кагехира Мика, и у меня все получилось. И получится дальше.”
Обычно текста больше, но руки так дрожали в предвкушении, что Мике не удалось сформировать мысли четче и длиннее — он пообещал себе сделать это позже, когда удастся успокоить бешеное биение сердца.
Все началось с аккуратного письма, ожидающего в почтовом ящике. Мика ни на что не надеялся, и сердце колотило молотом по ребрам, пока он разрывал конверт.
Началось с новой формы — такой чистой, что к ней было страшно прикасаться. Торчащий низ рубашки, упорно не желающий заправляться в брюки; расстегнутый воротник, царапающий загривок; темная кофта под короткими рукавами.
С первого звонка; с холодной испарины на лице; неловкого представления; с десятка пар глаз, оценивающих, лезущих под кожу.
Неприятно, но терпеть можно.
Ведь это все стоило возможности выцепить среди клубных плакатов нужную листовку, и, запутавшись в переполненных людьми кабинетах и коридорах, найти нужный.
Непримечательный клуб рукоделия. Двери которого скрывали то, чего он искал. Кого искал, годами вглядываясь в бесконечные лица.
И вот он тут — робкий стук в закрытую дверь, за которой слышались два голоса, негромко о чем-то беседовавшие.
Голоса стихли, стоило стуку раздаться, и Мика вслушивался в происходящее за дверью, нервно глотая внезапную тишину.
По ту сторону ответа не было, и Мика решил будь что будет, аккуратно приоткрыв дверь, заглядывая внутрь.
Встречает его пара незнакомых глаз — позже Мика вспомнит, что юношу перед ним зовут Нито, — удивленно уставившихся на него, гудящая швейная машинка и ткань, текущая кровавым ручьем. Игла, сияющая серебром, пронзает ее и пронзает, а Мика давится выдохом рассматривая, кто сидит за швейной машинкой.
Он.
Он.
Мика знает кто это; знает его имя; знает черты его лица — каждую легкую морщинку у глаз, каждую улыбку, и все ее оттенки, сияющие в ослепительном свете софитов; знает каждое движение рукой, ногой, всю хореографию до кровоточащих под пуантами стоп, до разбитых от бессилия коленей, до голодных обмороков; знает, как звучит его голос — бархат, глубина, нежные поцелуи словами, сорванное в попытках это повторить горло.
Ицуки Шу.
Герой его детских грез — протянутая маленькая ладошка точно такой же; свет, выведший слепую моль из тьмы.
Мика помнит ту ночь хорошо, слишком хорошо, чтобы отпустить воспоминание. И вот он наконец нашел.
Нашел своего спасителя.
В мрачном сумраке вечера, он выглядит как снизошедший ангел, разгоняющий собою тьму. Как Бог, кому должны быть посвящены храмы, в залах которых дымкой душит ладан и сандал. Как иконопись на потолках колыбели чистосердечной веры.
На лице полоса настольной лампы; волосы колышет сквозняк, что Мика впустил с собой, вламываясь в чужую святыню.
И Мика знает: либо он окажется рядом с ним, примкнув, прилипнув, не отпуская, либо все это же, ведь другого варианта быть не может.
Раз. Два. Три. По кругу. Первый раз вальсируя, ты отдавишь все пальцы партнеру, потными руками вцепившись в его талию, и получится все только с практикой — бесконечной, упорной, до изнеможения и тошноты. Диалектика и ее основной закон.
Мика глядит на нежные ладони, скользящие по ткани. На сосредоточенный, сверкающий взгляд. На размеренно вздымающуюся грудь.
Безмятежность. Уверенность. Недосягаемость.
Глубокий вдох.
— Меня зовут Кагехира Мика, — выплевывает нервно, боясь, что слова застынут на языке, если не произнести все на одном выдохе, — и я хочу к вам.
Швейная машинка не перестает гудеть. Нито растерянно косится на Шу; на ткань в его руках; на крохотную голографическую наклейку на машинке.
— У нас закрыт набор, — раздается хладнокровный ответ.
Видя, что Шу на него не смотрит, Нито едва видимо кивает и поджимает губы в кривой, слабой, почти виноватой улыбке.
Мика прочищает горло. Не собирается сдаваться; не собирается забывать весь свой труд, на коий годами тратились нервы, здоровье и свободное время.
Увидеть, изучить, попытаться повторить — осквернить живопись неумелой репликой.
— Нет, — голос снова звучит нервно и жалко, большинство слов готовы затонуть в шумном сглатывании, — я имею в виду группу. К вам, — неприятный хрип режет по горлу. — В группу.
Машинка наконец замолкает. Возникшая тишина бьет по голове молотом. И без того сбившееся дыхание начинает душить.
Нито удивленно смотрит на него, переводит взгляд на Шу, бросившего свое дело. На медленно поднимающего голову.
На утомленный взгляд.
Мика еще раз сглатывает, встречаясь глазами с глазами — не моргающими, оценивающими его. Взгляд — скальпель, отслаивающий кожу, разрезающий мышцы, тянущийся против всего к костям, желая погладить их выточенным лезвием. Мика чувствует себя на ледяном столе в секционной, под взором зеленоватых ламп, под холодом затхлого воздуха.
— В труппу, попрошу. И у нас, — повторяет Шу с нажимом, — закрыт набор.
Но взгляда не отводит. Наблюдает, изучает. Приценивается.
Мика сдаваться не собирается. Несмотря на то, что ему почти нечем дышать.
Он проделал долгий путь. Обратной дороги нет.
— Я умею петь. Танцевать: вальс — венский и классический, — пулеметной очередью выплевывает он, — фокстрот, могу даже танго и что-то современное, — на этих словах Шу хмурится. — Я думаю что, — Мика прокашливается, — я умею рисовать. И шить. И слушать, и слушаться, и–
Голос срывается.
В сумке нет бутылки с водой. Только два шоколадных батончика, новый дневник и пара учебников.
— Пожалуйста, — сипит Мика на последнем издыхании.
Голова кружится. В ушах бурлит кровь.
В ателье вновь гробовая тишина, и Мика пытается себя убедить, что это не его похороны.
Шу ведет бровью. Все еще молчит. Медленный взгляд сверху вниз облизывает покрывшуюся алыми поцелуями смущения кожу.
Нито дважды моргает, неубедительная улыбка растворяется на его лице. Он наклоняется к Шу, напряженно смотрит на него.
Шепчет то, что Мика считал по его губам:
— Мастер.
М-а-с-т-е-р.
Слово карамелью вяжет на языке, Мика мысленно его повторяет, еще и еще. Еще и еще.
Шу кивает шепоту Нито — единственное, что разобрал Мика это слово, остальное ненужным просквозило сквозь ухо. Ведет рукой — плавно, изящно, точно так же, как на сцене; вокруг декораций; перед зрителями; на камеру — и произносит:
— Спой.
Мика прикрывает глаза. Вдыхает полную грудь.
И поет.
Во все горло, надрывая глотку. Поет так, как мог только для себя, запираясь на чердаке с внезапно хорошей акустикой.
Поет вырезанные по ту сторону век слова. Тянет ноты, заученные мантрой. Собственный голос эхом отскакивает от стен, рикошетом бьет по ушам. Выше, еще выше, потом немного вниз, с мажора плавно уходя в минор. Гортань быстро пересыхает, голова вновь начинает кружиться, и Мика сквозь силу вытягивает последнее перед тем, как голос сорвется на безобразный хрип, вынося ему приговор.
Сердце готово разбить ребра в крошку, вываливаясь наружу. Звон в ушах скребется по вискам неприятной болью.
Наверное, Мика переборщил. Пытался взять то, что ему никогда не сорвать.
Наверное, ему нужно больше практики; нужно потратить каждый час в сутках, игнорируя потребности, занимаясь проклятой распевкой, пока пальцы не согнутся безобразно от постоянной игры на клавишах; пока связки не разорвутся в кровавые нити, заливая все внутри мольбой о лечении.
Он открывает глаза, поправляет прядь челки, тут же в них попавшую. Пытается надышаться. Пытается стоять ровно, не опираясь на ближайшую стену. Ручка сумки спадает с плеча, царапает предплечье. Нет сил ее поправить.
Мика смотрит куда-угодно, лишь бы не “на”, боясь, что не вынесет в глазах отказ, к которому был изначально готов.
Тишина.
Лучше бы он продолжил хрипеть, не разрываясь на части этой тишиной.
— Неплохо, — Шу прикрывает глаза, на его лице рябью мелькает улыбка — Мика всматривается, желая запечатлеть это мгновение; желая отбросить все свои воспоминания и помнить только эту секунду. — Нам нужен был бэк.
Мика тут же поднимает голову. Круглые глаза, губы сжаты в предвкушении.
— Напишешь заявление — сейчас, — и отнесешь на подпись. Репетиция будет завтра утром, к этому моменту все должно быть официально, — Шу трет пальцем переносицу. — Правила просты: не опаздывать; не пропускать; выкладываться на полную. И слушаться.
У Мики пульсируют вены: на запястье, на локтях, на висках. Пересохшее горло вновь наполняется жизнью, противная тошнота страха сменяется сладостной тошнотой надежды.
Обе отравляют. По-разному.
— Кагехира, да?
Мика болванчиком кивает.
— Можешь пока идти, Кагехира. Завтра утром, перед занятиями.
Мика вновь кивает. На негнущихся ногах разворачивается, ступает в полумрак пустых коридоров.
— Спасибо, Мастер.
Шу прикрывает глаза. Легко, едва заметно вздрагивает.
— Поздравляю, — говорит вслед Нито. — Надеюсь, сработаемся.
У него получилось. Правда. Но сложно поверить.
"Видел его глаза?" — шепот. Прослушанный, потерявшийся в шумном дыхании.
Получилось.
“Меня зовут Кагехира Мика, я люблю запах асфальта после дождя, персиковый пудинг из магазина напротив общежития, и у меня получилось. Теперь я с ними, часть них. На самой первой репетиции я все же сорвал голос. Мастер разочарованно на меня посмотрел, а Нито предложил попить теплого молока с медом. Мастер — такое странное слово, но Нито так говорит, и мне тоже нравится так говорить.
Приятное слово.
Правильное.
Мне нужно больше стараться, иначе я разочарую Мастера и он выкинет меня — он сам так сказал, когда я впервые проспал репетицию. Я не хотел просыпать, оно получилось случайно, вечером я слишком долго репетировал один, из-за чего пропустил все будильники.
Мастер сказал что это все оправдания и мне стоит закрыть рот, если я не собираюсь петь.
Он прав.”
— Смотри в зеркало, Кагехира.
У станка Мика старается смотреть куда угодно, лишь бы не на свое отражение. Оно кажется чужим. Оно отвратительно, поломано, будто зеркало уже покрылось паутиной трещин.
Спина ноет, бедренные связки горят. Ладонь Шу крепко сжимает ногу, на коже точно останется пять небольших синяков.
Они идеально впишутся к кровоподтекам на коленях, и на коже расцветут акварельные пятна — синий, фиолетовый, желто-зеленый с каплями внутреннего кровотечения, и все по кругу, синяк за синяком.
Мика гнется, цепляется за станок, на ладони тоже будут алые пятна, но эти сойдут быстрее.
Его тянут до предела. Еще немного, и пятка коснется макушки; еще немного и позвоночник треснет, кости хрустнут, и Мика упадет себе в ноги беспомощным мешком.
Он терпит.
Руки трясутся, больше не держат. Голова падает, лоб бьется об станок — больно, до ряби перед глазами, — Мика утыкается в него лицом, держаться прямо не осталось сил.
Он вытерпит.
— Какая гибкость, — Нито наблюдает за происходящим сидя на полу. В руках его полупустая бутылка, влажное полотенце висит на плече.
Вместо ответа Мика неопределенно мычит. Ладонь Шу немного расслабляется, позволяет слегка опустить ногу, и Мика шумно выдыхает и пытается вдохнуть весь воздух комнаты, пока есть возможность.
— Так и не скажешь, что ты из… — Нито запинается, прокашливается, — учился сам.
Мика знает, что Нито хотел сказать "из приюта". Знает, насколько широка между ними социальная пропасть. Возможно, он бы мог обидеться или что-то в этом роде, но при Шу — никогда. Никаких лишних эмоций, это разочарует его.
— Гипермобильность, — произносит негромко Шу, снова поднимая ногу Мики.
Мика едва слышно пищит.
— Безобразная визуально, но полезная для дела вещь.
Мика так и не понял, это про него или про его суставы.
— Кагехира, смотри в зеркало, — рука вновь с силой вцепляется, синяки точно останутся, — ты должен знать как это обязано выглядеть.
Руки все еще дрожат, холодные и липкие, обескровленные, по венам течет белый шум. Мика на последнем издыхании поднимается, опираясь о станок, и глядит наконец в зеркало: лицо горит — танцы алого пламени; — волосы слиплись от пота; на лбу темнеет синяк. Нога закинута высоко, но не чрезмерно, батман как он должен быть — Мика читал и смотрел, бесконечно пытался повторить.
Мика смотрит, пока отражение не начинает расплываться, пока в глазах не начинает сушить.
Пока не встречается взглядом с Шу, не моргавше глядящим в ответ.
Рука расслабляется, ногу аккуратно опускают к полу.
— Дыши, — произносит Шу, подхватывая его, придерживая, не давая обесиленно рухнуть на пол, — и моргай.
Он помогает Мике сесть. Благодарность и счастье карамелью взрываются под ребрами.
— У тебя есть вода?
Мика вяло мычит. Но к сумке не встает — нужно немного времени.
Шу кивает. Отходит.
— Отдышишься и будем тянуть вторую. Назуна, прелесть моя, — поворачивается к Нито, все еще сидящему на полу, — поднимайся, твоя очередь.
Нито криво улыбается. Поднимается.
Мика утомленно — на пару секунд, перевести дыхание — прикрывает глаза. Не видит, что происходит, но по количествам шагов считывает кусок хореографии, такой ему знакомой.
Он считает выдохи, пытаясь понять, сколько ему еще дадут дышать, пока не вернут к станку лицом к лицу.
Лоб горит. Мика жмет на синяк, проверяя, насколько сильной может быть боль.
Раз-два-три.
Кроссовки скользят по паркету.
Раз-два-три.
Мика заставляет себя открыть глаза. С любопытством глядит, как танцует Нито: уверенные движения; каждый шаг в неслышимый такт; мышечная память во всей красе.
И с нескрываемым заворожением глядит, как Шу его кружит по залу; как грациозно держит его в стойке; как изящно они шагают нога в ногу; ни единой ошибки, два тела, восхитительно подходящие друг другу.
Два тела перьями кружат на ветру — легко и безмятежно, с задором.
Мика чувствует себя чужим. Незваным гостем на празднике жизни.
Ввалившийся в комнату третий лишний, сидящий весь в соплях и грязи, словно сбежавший ребенок — ровно как десять лет назад. Сторонний наблюдатель; клякса на чистом холсте; пятое колесо — ему тут не место, его тут не ждали.
И Мика следит сквозь несуществующие слезы; отсчитывает шаги несуществующими всхлипами.
Танец Нито Мика видел.
То, что там может быть Шу — нет. В грудную клетку кольнули тонкой иглой, Мика почти завидно. Он хотел бы оказаться на месте Нито. Но он никогда не мог оказаться на месте Нито, но очень хотел бы и–
— Стоп, — командует Шу.
Перехватив взгляд Мики — слишком пристальный, чтобы делать вид, что это случайность, — он отпускает мгновенно остановившегося Нито.
Шу цокает языком. Подходит к Мике, приседает — колено едва слышно щелкнуло.
Щеки позорно горят. В голове каша из мыслей: Мика не должен был так откровенно пялится? Или наоборот, смотрел недостаточно внимательно? Нужно было меньше сидеть на полу, прохлаждаясь, и вернуться к станку, не дожидаясь команды?
Его выкинут? Прямо сейчас?
Легкие позорно сводит болью.
Но Шу ничего не говорит.
Тянется к его лицу ладонью — леденящий ужас холодной кожи, — касается подбородка, едва приподнимает его.
И цокает раздраженно языком.
— Сходи в медпункт за льдом, — говорит он. — И за таблеткой, если сильно болит.
Рука его задерживается на подбородке на мгновение дольше нужного, и Мика старается — ста-ра-ет-ся — не придавать этому значени. Растерянно моргает. Не выносит пристального взгляда Шу, пристыженно отводит глаза.
Шу не должен подходить так близко. Это против правил, которые установил себе Мика, зная, что он может этого не вынести. Сердце банально разорвется, ошметками повиснет на обескровленных венах.
Мика хочет быть рядом, но боится.
Боится, что повесится на собственном счастье.
— Но, — голос слабый, это потому, что Мике больно, — растяжка–
— Придешь и продолжишь на полу, — рука пропадает; место, где кожа касалась кожи горит сильнее, чем синяк. — Еще один удар и никакой крем не скроет это. Сильно болит?
Мика мотает головой.
И Шу встает, отходит.
— Тебе не нужна помощь? — Нито выглядывает из-за Шу, хлопая большими глазами. — Я могу пойти с тобой.
А Мика давится моментом.
И предложение отклоняет.
"Меня зовут Кагехира Мика, и Мастер обо мне заботится. Заботится же? Да. Я так думаю. Синяк все же остался, но сошел довольно быстро. Медсестра сказала, что повезло, ведь я мог разбить лоб и след остался бы надолго. Я так не думаю — что повезло, — ведь тогда Мастер обо мне больше заботился. Наверное. Может, мне стоит чаще ударяться, чтобы привлечь его внимание, потому что мне нравится его внимание.
Но Нито не ранится. И все равно все внимание Мастера направлено на него. Я ловлю себя на мысли, что я хочу быть на его месте. Но это неправильно. Мне нравится Нито, он добр ко мне, и я чувствую себя виноватым, когда начинаю завидовать.
Я должен быть собой, но внимание Мастера достается мне только тогда, когда я делаю что-то неправильно. Не знаю почему, но я чувствую (зачеркнуто). Мне надо больше стараться, иначе меня выставят, но если я ошибаюсь, то меня начинают замечать.
Это странно."
Мика долго пялится на ноты — знакомые, как собственное имя. Пальцы нервно дрожат, и Мика не может пошевелиться, пока не слышит за спиной покашливание и не чувствует, как на спине зреет клеймо чужого взгляда.
— Ты собираешься сегодня играть, или мы так и будем стоять и ждать тебя?
Мика шумно выдыхает.
— Простите, — едва слышимо скулит он.
Пытается расслабиться, но корявые пальцы стучат по клавишам словно деревянные. Тело его подводит, спина напрягается до боли, а шея ноет, как сильно Мика ее опустил.
Ноты рождаются робко; пляшут вяло.
По спине ударяет разочарованный вздох.
Проигрыш. Припев. Два голоса — высокий и низкий, рука об руку, синергия.
Мика стучит по клавишам, старается не путать аккорды, но стоит Нито замолчать, а Шу продолжить сольную партию, он сбивается, на мгновение заслушавшись.
Старый рябящий телевизор и живое исполнение совершенно разные вещи. Мика пересматривал записанные в тайне кассеты столько раз — безумно, на часовом повторе, — он знает, как все звучит, как должно звучать. Но на месте, по факту, он теряется в моменте. Руки чешутся в мурашках, а палец тут же соскальзывает с нужной клавиши, стоило сердцу точно так же соскользнуть со своего ритма.
Фальшивая нота — мгновенная тишина.
Мика сглатывает. На мгновение прикрывает глаза. Захлебываясь стыдом, он не решается обернуться. Смотрит на собственные руки. Пытается что-то придумать.
— Почему бы нам, — Мика давится, — вам не разделить эту партию на двухголосие?
Тяжелая тишина.
Мика знает мелодию наизусть, ее идеальность — каждая нота математически выверена. Но желание слышать чистоту голоса Шу — сильнее. Голос Нито прекрасен, он не спорит.
Но Нито его не интересует.
Очередной вздох. Очередной удар разочарования, прямо под лопатку.
Мику интересует только Шу. Только Мастер.
— Это бы звучало лучше, — Мика начинает оправдываться, запинаться об собственные слова, — и свежее, и–
Его тут же перебивают:
— Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения.
Каждое слово Шу режет, рассекает плоть надвое тупым кинжалом.
— Это разделит фокус зрителя. Суть в слиянии. Мы, — Шу рукой указывает на Нито, подозрительно молчаливого, — единое целое. В этом вся суть.
Мика поникает, руки начинают снова дрожать.
— Ты бестолочь, Кагехира, если до сих пор не удосужился прочитать сценарий хотя бы раз. Отвратительная подготовка.
Это больно.
Но внутри что-то отвратительно скребется, в кровь расчесывая под ребрами. Это похоже на… удовольствие? Это неправильно.
Но Мика проглатывает ком обиды.
Он читал сценарий. Много, много раз. Знает каждое слово, каждую ноту и даже как должен быть направлен свет, как должны стоять декорации — будто он сам собирается настраивать сцену.
— Прости, Мастер, — снова извиняется он.
Извинение дается так же просто, как дышать.
Это отравляет.
— А мне нравится идея, — внезапно встревает Нито, закручивая бутылку воды. — С добавлением бэка станет звучать объемнее.
Шу глядит на него с невысказанным вопросом. Нито ему задорно подмигивает.
— Что-то новое не значит плохо.
— Нет, — Мика смущенно встревает, — если Мастер сказал нет — то нет.
Нито надувает губы, желая возразить, но Шу оказывается быстрее.
Шу довольно улыбается — Мика давится этим довольством, неожиданно даже для самого себя, — ему понравилось услышанное, по подозрительной искре в глазах видно.
— Назуна, пожалуйста, продолжаем.
Нито тушуется. Кидает странный взгляд исподлобья.
Вокруг головы горит обруч боли. И боль эта Мике начинает нравиться.
“Меня зовут Кагехира Мика. И я пытаюсь сделать как лучше. У меня не получается.
Я пытаюсь предлагать что-то новое — на днях предложил увеличить проигрыш на пару секунд для большего драматизма, — но Мастер из раза в раз отклоняет мои идеи. Он говорит, что не надо править то, что уже совершенно.
Мастер прав, мои идеи кажутся глупыми даже мне.
Еще он говорит, что его не интересует мнение такого, как я, и пока я не начну выкладываться на все сто, мне стоит держать рот закрытым. Я пытаюсь, но у меня не получается. Я хочу быть ближе к его творчеству. И к нему. Очень хочу.”
Искусственный свет бьет по пересохшим глазам; надкусанная губа горит кровью. Со лба стекает капля пота. Дыхание сбившееся, жадное — такое же жадное, как и взгляд Мики, скользивший на Шу.
Возможно, это было ошибкой.
Но Мика не мог не смотреть.
— Пока не оттанцуешь без ошибок, не выйдешь из зала.
Ключи звенят в руках Шу, и Мика с подкрадывающимся ужасом на него глядит; на тени на его лице; на пылающую в глазах раздраженность.
Мика косится на часы — без четверти десять. Почти поздний вечер.
— Пожалуйста, — дергается он, подлетая к Шу.
В ослабевшем теле откуда-то появились силы.
Шу, не обращая внимания, берет сумку, вешает на плечо.
— Мастер, пожалуйста, — голос дрожит, Мика им давится, — уже поздно, и–
Руки жалостливо тянутся к чужому пиджаку, но Шу успевает среагировать — с силой лупит тыльной стороной ладони по ним.
На обеих остается красное клеймо. Шу кривится.
— Убери руки.
Он отходит, разворачивается, направляется к двери.
Ноги Мики дрожат. От перенапряжения; от усталости; от осознания как он сильно влип, вызвав чужой гнев.
В какой-то степени, он это заслужил.
Ему сразу сказали — либо старайся, либо катись к черту.
В какой-то степени, ему это даже нравится.
Ноги все же подкашиваются. Мика падает на колени, в глазах царапаются подступающие слезы.
— Пожалуйста, не надо, я, — серб носом, — исправлюсь, я–
Шу оборачивается. Рассматривает его. Глаза Мики залиты солью, но даже сквозь слезы он успевает увидеть в глазах Шу что-то, что можно назвать удовольствием.
— Моли сколько хочешь, — секунда — и это наваждение пропадает, в глазах Шу снова свинец и сталь, — вставай и работай, бестолочь.
Старые синяки вспыхивают болью. Мика готов едва ли не ползти за Шу, но что-то заставляет его встать, снова сербнуть и встать в позицию.
И это что-то не остатки гордости. Ее не было изначально.
Мика рвано вздыхает. Прикрывает глаза. Начинает считать про себя и двигаться.
Двигаться-двигаться-двигаться, пока счет в голове не сбивается; пока взгляд не находит Шу, замершего в двери, скрестившего руки.
Осечка. Заминка.
Конец.
Мастер цокает языком.
— Безнадежно.
И уходит.
Мика не успевает спросить, вернутся ли за ним. Не успевает спросить, что ему исправить, как сделать так, чтобы он не путался сам в себе.
— Где Мика? — за дверью слышен рассерженный голос.
Ответа не слышно.
— Ты не можешь вот так вот взять, и–
И тишина.
Мика не успевает спросить, есть ли у него вообще возможность стать лучше.
Даже если нет, Мика умрет — подставит грудь под пули; прыгнет с обрыва на острые скалы; сам свернет себе шею, — но достигнет чужого — Мастера — одобрения.
Лампы стрекочут. Часы тикают. Нос хлюпает.
От усталости трясутся ноги. Голодный желудок бьется в спазме.
Мика выдыхает. Потом еще раз. И еще раз. Размазывает кулаком слезы по лицу, пытаясь успокоиться.
Не получается.
Приходиться укусить руку — одну боль переквалифицировать в другую.
На ладони зреет отпечаток зубов, когда часовая стрелка с тихим скрипом движется.
В сумке пусто, все вещи в раздевалке. Проигрыватель угрюмо молчит, диски унес с собой Шу — специально или нет, уже никто не скажет.
В бутылке почти не осталось воды, а горло пересохло так, что Мика готов выпить собственные слезы.
Сил нет — действительно нет, — и Мика садится на холодный пол. Обнимает колени, совсем по-детски, утыкается в них мокрым, как у котенка, носом. Его трясет — от холода; от голода; от усталости и обиды, — но он проглатывает всхлипы, пытаясь унять дыхание.
Еще раз кусает себя за руку. И думает.
Мастер не вернется, почему-то в этом Мика был уверен. Скорее всего, он останется тут на всю ночь, рано или поздно его вырубит — или он потеряет сознание, неважно, — и утром его — жалкого, грязного и разбитого на части — найдут студенты, занявшие репетиционную первыми.
Со сдавленными смешками они его разбудят, с наигранным сочувствием в глазах выпроводят — может, кто-то даже поделится водой и остатком завтрака, — а после, когда дверь закроется, он в очередной раз станет посмешищем, ему снова будут тыкать в спину до самого выпуска.
Быть чучелом Мика привык.
Как дома, там, в приюте. Старшим детям он никогда не нравился, слишком был зациклен на младших и попыткой стать кем-то большим, чем он есть на самом деле.
Но он отчаянно не хотел, чтобы его чучеловская репутация вредила труппе Шу — настоящим артистам, вынужденным делить сцену с ярко выраженными смазливыми личиками.
И если кара была неминуема, то Мика хотел бы сломаться от усталости; разложиться полутрупом во имя искусства на полу, а не заснуть от нытья, так и не справившись с собой.
Поэтому он встает.
И танцует.
Вертится по залу, гнется, прогибается. Пытается изящно двигаться, мельком поглядывая на себя в зеркале.
Взгляда Шу не хватает, только под ним Мика мог чувствовать себя целым. Хоть взгляд его был невыносим.
Прогон за прогоном, цифры вместо дыхания, Мика кружится в немом танце с самим собой, представляя на месте партнера Шу — довольного им, хвалящего, верящего в него и в его силы.
Восторг в глазах Шу — единственная мотивация.
Час сменяется часом, голова все сильнее кружится, и погруженный в числа в голове — он и единица, и двойка, и тройка, на родном и чужом языке; он вертится колесом, от начала в конец и обратно, — Мика не замечает, как щелкает замок.
Как открывается дверь.
Мика только замечает взгляд, смотрящий на него через зеркало.
Его взгляд.
Последние движения. Финальная стойка. Музыка затихает, гаснет свет.
Мика выдыхает — так, как должен на сцене, не в микрофон, не полной грудью, выдавая одышку всему залу.
— Я приятно удивлен, — говорит Шу, и на лице его взрывом сверхновой горит мягкая улыбка. — Я думал, ты будешь сидеть и реветь.
В руках его бумажный стакан, пар в пляске тянется к потолку.
— Так и было, — бесхитростно выдает Мика, продолжая стоять в стойке — аплодисментов еще не было, занавес еще не опустили. — Но я взял себя в руки.
Шу ему кивает — улыбка горит еще ярче.
И в нимбе неестественно яркого света, это самая чудесная улыбка, что Мика когда-либо видел. “Не бойся”, говорит она, и Мика не боится, наслаждаясь холодом рая.
Последняя секунда. Занавес движется. Мика расслабляется — он свое отплясал.
Он не ждал аплодисментов, похвал — хотя и очень хотел, — или чего-то подобного. Как и не ждал, что Шу подойдет к нему, хлопнет по плечу и всучит в руки стакан.
Чай. Жасмин.
— Это тебе, — говорит он так, будто Мика не понял.
И Мика действительно не понимает ничего в его присутствии. Какая-то странная магия — дымок опиума наслаждения, — прогоняющая всю внутреннюю тяжесть прочь, оставляя только блаженную пустоту.
Жидкость обжигает горло, Мика слегка закашливается, глотнув слишком много.
— Балда, — Шу цокает языком.
А Мика лыбится. Потому что вместе с чаем он обжигается неправильным счастьем.
— Я думал, ты не придешь, — признается он, пытаясь спрятать эту улыбку за стаканом.
Шу удивляется. Выглядит оскорбленным.
— Я настолько монстр в твоих глазах?
— Нет, конечно же нет. Ни в коем случае. Я просто очень — очень — рад.
Шу отворачивается. Словно пытается что-то спрятать, спрятаться сам. Мика сказал бы, что тот выглядит смущенным — бледные щеки на полутон налились теплом, — но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Но Шу смущенно прикрывает глаза, и так же смущенно прокашливается.
— В любом случае, это, — Шу взмахивает рукой, — все равно было не идеально. Если ты выдашь нечто подобное на сцене, можно будет официально сказать, что искусство умерло вместе с богом. В этот раз получше, чем до, но пока ты катаешь валун туда-обратно.
Мика кивает, совсем не обращает внимания на бесполезность своего труда, он вслушивается в слова, в голос, в интонации.
— Но ты же поможешь мне стать лучше?
— Обязательно, — смущение Шу сменяется чем-то, что невозможно классифицировать; что Мика не может считать правильно, даже если его голова работала в присутствии Шу в полной мере.
Это снова оно.
Удовольствие на грани с возбуждением, горящий коктейль с послевкусием чего-то маниакального, на которое Мику тянет глупой молью.
— Ни один творец не должен забрасывать свое творение, даже если оно такое бестолковое.
Сгореть в его объятиях.
Вот что хотел Мика, и голова его отключалась всякий раз, как он растворялся в этом желании.
— Значит, у меня есть шанс?
Шу не отвечает. На его губах застыл ответ, который никому из них не был нужен.
— Пойдем, — вместо ответа.
Протягивает руку, изящную, теплую. Ангел во плоти.
И Мика хватается за нее. Идет.
Тепло чужой ладони — прикосновение к мрамору Давида.
“Меня зовут Кагехира Мика. Мастер много ко мне придирается. Испытывает как нерадивого новичка. Я умею немногое, всего по чуть-чуть, но стараюсь выкладываться на полную, чтобы меня заметили.
Мастер бывает груб, но он справедлив.
Через тернии к звездам, все дела, ничего не дается с первой попытки. Я, конечно же этому расстраиваюсь. Но Мастер все равно поддерживает меня, когда у меня что-то получается.
Нито говорит, это боевое крещение.
Я спросил у него, приходилось ли ему через это проходить, но он не ответил. Очевидно, что нет.
Но я готов на все. Даже на постоянные неудачи.”
Мике действительно нравится место, куда он попал.
В какой-то степени, он чувствует, что что-то в нем начинает складываться каждый раз, когда его нога ступает в ателье.
В ателье пахнет хлопком, выпечкой и мылом. На полках по соседству с книгами лежат рулоны тканей, в основном темные. Бусины блестят на полуденном солнце; серебро игл мерцает калейдоскопом.
Здесь тепло, несмотря на сквозящий с щелей весенний ветер, и при красноречивом молчании, обитающем в этих стенах, все равно чувствуется жизнь. Чувствуется, что рождается что-то великое.
Тишина многозначительна, одухотворяющая. Мика чувствует себя в полноценной студии, дышащей искусством.
Маленькие шестеренки, все крутится в одном большом механизме, отлаженном, смазанном и полностью готовым в работе.
Мика привык видеть сцену с одного ракурса, с рябившего экрана старого телевизора. Через шум и помехи, посыл все равно был заметен. Мике было интересно посмотреть на все от первого лица; на то, как все создается.
Ощутить прикосновение к чему-то недосягаемому.
Шу много шьет. Ткань в его руках вертится заклинанием, чистая магия размеренно жужжащей швейной машинки.
Мика с предвкушением смотрит на выкройки, разложенные на нескольких столах; на куски старого картона, обретающие жизнь в чужих руках; на стопки бумаги, хранящие в себе сценарии иной, совершенно другой жизни.
Окно в невиданный ранее мир. Как будто в музее касаешься не скрытой за стеклом картины, ладонью лаская шероховатости умелых кистей.
— Дьявол в деталях, — поясняет Шу. — Сцена должна быть цельной картиной, безусловно, но каждый штришок должен быть виден, должен нести свой посыл.
Мика кивает, слушает жадно.
Хочет, чтобы слова Шу — любые, даже самые грязные — отложились гноящимся клеймом на его извилинах.
— Помоги Назуне с декорациями, посмотрим, что ты умеешь.
Нито бодро машет рукой, приглашая, и Мика идет к нему. Садится за отдельный стол, рассматривает старые краски, наброски эскизов.
Мике нравится рисовать. Нравится красить. Размеренными движениями давать жизнь неживому, дарить лица обезличенному.
Воздух вязкий и плотный, словно наполненный дымкой, и с каждым вдохом Мика чувствует себя счастливее. Нужнее.
— Не идеально, — комментирует Шу, рассматривая позолоченные шестеренки, — но работать можно. В тебе есть потенциал, но его нужно упорно развивать.
Ладони Мики липкие от красок, а сердце бьется бешено. На грани с тахикардией.
— Я займусь этим, — Шу кивает сам себе, мягко улыбаясь. — Твоя задача мне не препятствовать, тогда, возможно, у нас получится сделать что-то великое.
"У нас".
Дальше Мика не слушал.
Он готов подпрыгнуть от радости, но рука Нито у него на плече не дает это сделать.
— Правда? — голос звучит на тон выше обычного. — Спасибо! Я буду делать все, что ты скажешь.
— Ловлю на слове. И бога ради, — Шу трет лоб большим пальцем, — будь тише.
“Меня зовут Кагехира Мика, и Мастер обращает все больше на меня внимания.
Он говорит, что со мной можно работать. Что меня можно исправить, сделать лучше.
Я стану лучше.
Я хочу стать лучшим, что он может сделать.
Нито не в счет.
(не хочу с ним соревноваться).»
Под взглядом Шу Мика чувствует себя неуверенно. Как будто его препарируют, заставляя лежать лапками вверх. Как будто критик рассматривает картину, в поисках недостатков.
Натурщица, вынужденная стоять обнаженной вокруг заляпанных краской мольбертов, смущаясь каждого скрипа карандаша.
Мика шумно сглатывает — каждый раз, когда ловит на себе подобный взгляд.
Старается смотреть в окно, в стену, куда угодно, лишь бы не встречаться глаза в глаза, прыгая под стрелы странного изучения.
— Повернись ко мне.
Мику будто бьют кулаком под ребром, настолько силен уровень паники. Движение шеи дается не без усилий, мышцы задубели, пока лед чужих глаз скользил по ним вверх и вниз.
— В самом деле, Кагехира, я не кусаюсь.
Мика выдавливает из себя жалкую улыбку.
И конечно же начинает дрожать, когда глаза все же находят глаза.
Он всегда дрожит, когда дело касается Мастера.
Шу пальцем уперся в губы. Он не моргает, совсем — статуя мыслителя, сверлящая дыру бронзовыми глазами.
— Со мной, — Мика робко падет голос, — что-то не так?
Шу щурится.
— Честно — все, — отвечает. — Но что-то в тебе есть. Не могу понять что. Повернись влево.
Мика поворачивается.
— Теперь вправо.
Мика вновь поворачивается.
— Теперь снова ко мне.
Мика снова выполняет приказ.
В глазах Шу загорается странный огонь — крохотная искра меж просыревших дров.
В этом огне Мика чувствует, как начинают согреваться его продрогшие до костей пальцы.
— Можешь так посидеть? — спрашивает Шу, потянувшись к альбому. — Не шевелись, пожалуйста.
На коже розовым цветут ожоги. Но они почему-то не спешат болеть. Щекотно, вот как это ощущается.
Мика собирается кивнуть, но нельзя. Вместо ответа он негромко мычит, боясь пошевелить даже губами.
Он косится в окно. К зеленеющим деревьям. К обманчиво теплому солнцу, к неприятно холодному ветру.
— И не отводи взгляд.
Мика теряется. Откровенно.
Ему трудно вынести зрительный контакт. С Шу — особенно.
Что-то не так с его глазами, слишком упорно они пытаются разглядеть что-то там, где ничего нет.
Необъяснимое любопытство, тянущее лапку к его — Мике — сердцу, вызывая внутри воющий шторм.
Мика смотрит на Шу. Шу — на Мику.
Карандаш в его руках громко скрипит, на бумаге рождается нечто. Мика до безумия желает знать, что творят руки творца, но ему запретили смотреть, и он выполняет приказ.
Приказы чужие услада для ушей.
Слова заполняют место под ребрами, кирпичиком выстилая недостающие органы.
Пустота внутри заполняется голосом Шу, и это настолько приятное ощущение, что у Мики поджимаются пальцы на ногах.
Дыру в себе Мика обнаружил в день, когда впервые проснулся в приюте. Поутру, стоило открыть опухшие от слез глаза, Мика понял, что он что-то потерял.
Огромную часть себя.
Сначала было больно. Было много слез — большие раскосые глаза проливали моря, шторма мучали океаны.
Потом он привык.
Пустота была столь красноречивой, что Мика мог сунуть руку в грудь, насквозь ее пробивая. Ни кожи, ни костей, ни одного препятствия. Сводящая с ума пустота — единственная, кто осталась с ребенком.
Дыра начала зарастать, стоило Шу — такому же маленькому, растерянному и потерявшемуся в паутине пересечения улиц — впервые попасться ему на глаза.
Слезы смотрели на слезы, и Мика понял — вот оно.
Его мотивация пробовать, пробовать, пробовать. Не помогло. Тогда было принято решение искать. Он искренне верил, что обрести часть потерянного ему поможет этот мальчишка из переулка.
И вот, он тут.
— Ты, — Мика прочищает горло, давится неловкостью, — рисуешь меня?
И вот пустота шепотом молится, чтобы ее заполнили.
Смешок — вот ответ Шу.
— Нет. Рисую что-то, что из тебя может получиться.
— Покажешь? — робко интересуется Мика.
Ему действительно интересно посмотреть на себя чужими глазами.
Насколько он безобразно выглядит до, и как прекрасно он будет выглядеть после, когда графит пропустят в струе воды.
Мастер показывает.
В центре листа прелестная кукла с волосами Мики, с чертами лица Мики. С глазами Мики.
Это великолепно.
Мысли начинают заплывать за черту разумного.
“Меня зовут Кагехира Мика.
И я хочу похвалы. Одной единственной. От него.
Все остальное потеряло смысл.
Учусь, хожу на лекции и все такое, но думать могу только об одном. Это странно, но так… приятно?"
— Теншоуин…
Мика замирает у двери, услышав чужой голос. Нервно поправляет спавшую с плеча ручку сумки. Не знает, куда себя деть. Не хочет перебивать своим появлением.
— Не оскверняй эти стены его именем, — протестует Шу.
Юноша вздыхает.
— Ты дашь мне договорить?
— Да. Даю тебе пять секунд.
— Он что-то замышляет. Новый формат выступлений ставит всех нас под риск.
Дверь предательски скрипит. Мика почти вваливается в комнату.
Позор.
Шу глядит на него, и лицо его мрачнеет еще больше.
— Нравится подслушивать, Кагехира?
Мика пристыженно отводит взгляд. Глядит куда-то в угол, расфокусировано пялится на полки с тканью, бездумно рассматривает обнаженные манекены.
Он не хотел подслушивать. Он никогда не хотел ничего плохого, просто волей судьбы постоянно оказывается не в том месте не в то время — его персональное проклятие.
— Это ваш новичок? — спрашивает юноша.
Шу кивает.
— Моя головная боль.
— Долго же он тебя прятал, — обращаются к Мике, и все, что тот может — сжаться, желая уменьшиться в размерах.
Стань мелким как жук, убежать под плинтус испуганным тараканом.
— Не переводи тему, — голос Шу звенит громом, и Мика благодарен, что ему не придется ничего отвечать.
Мика слаб и робок. Позорно боится людей и с отчаянием мечтает стать выше собственного страха.
— Его почти не видно в кампусе, Ицуки, дай мне на него посмотреть.
— Ближе к теме, Кирю, — Шу не отводит взгляда от окна. — Назуна скоро придет. Не хочу, чтобы он слышал этот бред, ему незачем лишний раз волноваться.
— А за Кагехиру, — Кирю кивает в его сторону, — не беспокоишься?
Мика все еще не решается отнять взгляд от пола.
— Он слишком туп, чтобы что-то понять. Итак, тебе есть что добавить или ты продолжишь тратить мое время?
Кирю утомленно вздыхает. Прикрывает глаза.
— Я просто хочу, — говорит, все же направляясь к выходу, — чтобы ты был внимательнее. Грядет что-то нехорошее.
Он останавливается рядом с Микой. Мика чувствует на себе пристальный, оценивающий взгляд.
Снова пытаются залезть под кожу. Снова он покрывается весь мурашками, робея. Не зная, куда себя деть.
— Приятно познакомиться, Кагехира. Удачи тебе.
Дверь за ним бесшумно закрывается.
Мика — щеки болезненно горят, ноги сводит — нервно икает.
Шу утыкается в руки, ладонями ведет вверх, по лбу; пальцами зарывается в волосах. Пару прядей торчат на макушке, выбившиеся из порядка, и Мика давится желанием протянуть холодные пальцы и поправить, привести все в порядок.
— Что бы ты не успел услышать — останется между нами, Кагехира.
Мика секунду ликует. Теперь между ними что-то особенное, что-то свое; загадочная тайна, предвкушением щекоча сердце.
— Конечно, — восклицает он. — Я никому ничего не скажу.
Шу удовлетворенно кивает. Он ему верит. Мика тает в этой вере.
— А кто, — Мика чешет макушку, нервно и рефлекторно, — такой Тэншоуин?
Ему отвечают большими глазами.
— Ты правда ни с кем не общаешься?
Да.
Все, что Мику интересует — быть здесь. Упасть в ноги и кусачими поцелуями покрывать чужие икры, заставлять пальцы на ногах поджиматься, и–
— Я провожу все свое свободное время здесь, — Мика хихикает. — Ты против?
Шу клонит голову, пытается скрыть собственное удивление, но у него не получается — Мика успел научиться читать некоторые его эмоции.
— Нет, просто, — голос Шу звучит задумчиво, большой палец ведет по губе, и от этого жеста у Мики внутри что-то сопит, делает первый свой вдох, — похвальная самоотдача.
И снова эти глаза. Снова пристально. Снова до костей.
Мика начинает привыкать к этому взгляду.
Резистентностью смотрит в ответ. Стало получаться выдерживать несколько секунд перед тем, как глаза стыдливо убегут в сторону.
— В любом случае, — Мастер прокашливается, жмурится, почти недовольно, — она не имеет никакого смысла, пока у тебя ничего не получается.
— Но я стараюсь, — Мика нервно поправляет растегнутый воротник, — правда-правда!
— Плохо стараешься. Иди сюда.
Мика медленно, осторожно подходит к нему.
Руки Шу тянутся к нему, Мика из последних сил сдерживается, чтобы испуганно не отпрыгнуть.
Шу поправляет ему воротник. Разглаживает складки. Застегивает до конца. Завязывает галстук.
В Мике тоже завязывается узел. Всему причина жаровня рук Мастера.
— Отвечая на твой вопрос, — негромко говорит Шу, рассматривая Мику, ворот рубашки, его шею, — не забивай себе голову.
— Это звучало как что-то важное.
Шу вздыхает.
— Давай, как тренировались — в одно ухо влетело, в другое вылетело.
Мика слабо улыбается.
Действительно, оно не стоит внимания, если так сказал Мастер.
“Меня зовут Кагехира Мика и я чувствую, что что-то происходит.
Как будто атмосфера меняется, как когда по новостям передают о приближении антициклона.
Я не задаю вопросов, потому что Мастеру они не нравятся — но ему нравится мой голос! наверное?, — но чувствую, что что-то не так.
Не могу понять что и успокоиться. Боюсь.”
Путаться Мика начал, когда период адаптации — так кричали страницы журналов по психологии и глаза медсестры, осматривающей ослабевшего его после очередной ночи в репетиционной, — закончился. Дни стали невыносимо жаркими; солнце облизывало комнату сквозь нагретые окна; пыльца на улице водила ветром хороводы.
Градус напряжения растаял карамелькой в кармане брюк, и в стенах ателье стало много света. Слишком. Это все были улыбки… Шу.
Образ Мастера-Шу начал разваливаться на две ровные половины; статуя греческого бога смотрела двумя лицами и Мика давился смятением.
Звонкий смех птичьей трели никак не мог принадлежать Мастеру. Веселая улыбка, расслабленная поза, журчание разговоров ни о чем и тихое напевание себе же под нос — это не то.
Свинец в голосе, велящем встать на два сантиметра левее, тяжесть взгляда, наблюдающего за каждым действием, удушающий запах пыльного занавеса и пудры для лица — это не могло принадлежать Шу.
Мика пытался отследить, когда одна личина сменяет другую и слышал двумя голосами привычное "бестолочь".
Два голоса в унисон, разная тональность.
Голова начинала болеть, стоило Мике пустить корни в мысленное расследование. В попытках отсечь одно от второго, Мика начал уставать. Не физически — эмоционально. Время на обработку услышанного и увиденного требовалось все больше, каждая мысль давалась с трудом, слова формировались в предложения не без усилий.
Копатся в голове — застрять в трясине по колено.
Пустоголовый, вот как Мику называл один из них — или оба? не разобраться, — и Мика почти убедил себя в том, что это правда.
— Кагехира, это, — Шу снова заглядывает через плечо, пылкой тенью закрывая холод света, — очень хорошо.
Мика вскакивает. Он дремал котом на солнце — задыхаясь от полуденного зноя, бессовестно тратил время на праздность.
Крохотный разряд электричества по синапсам нервов — статический ток, по коже мурашки.
И на лице потерянная, но широкая улыбка.
Шу разглядывает планшет — беспорядочные рисунки, все, что придет в голову: цветы; виды из окон; смазанные лица проходящих людей; бесконечные отпечатки грязных пальцев.
— Тебе нравится? — сонно спрашивает Мика, поворачивая к Шу голову.
На лице Шу скачет тень — выдох Мастера, — и тут же исчезает.
— Да, я же сказал, — отвечает он.
И тянется к щеке Мики, большим пальцем стирая пятно карандаша на его щеке.
“Меня зовут Кагехира Мика и мне нравится, когда Мастер меня хвалит. И когда Шу — тоже…”
У Мики горит смущением лицо и ему это начинает нравиться. Что-то его ломает — он ломается с удовольствием.
Кости трескаются, в голове узлами путаются мысли: все, что он знал, он постепенно забывает, поверх старой информации наслаивается новая — плотный слой налета, царапающийся по черепу.
Мастер говорит это правильно, и Мика это делает с улыбкой на лице.
— Кукла. Глупая и бесполезная, — говорит Мастер.
И Мика блаженно кивает.
Думает о той нарисованной кукле, которой Мастер обещал его сделать.
— Сделаешь меня полезным?
— Пытаюсь, — честно признается Шу. — Но мне тяжело работать с таким материалом, у тебя в голове опилки вместо мозгов.
Мика пропускает это против ушей. Все, что он делает — вслушивается в чужой голос.
— А Назуна...
— А Назуна, — Шу передразнивает, — прекрасен сам по себе. Ты даже пример с него взять не можешь, балбес.
А Мика смотрит, смотрит, смотрит на Нито, которому даже не нужно прилагать усилий, чтобы понравится Мастеру. Он сам по себе услада чужих глаз, и то чувство дурацкой, совершенно детской зависти, от которого Мика открещивался, начинает брать верх.
Нито весело — солнечным лучиком, теплым и озорным — улыбается. Душераздирающе поет, голосом лаская высокие ноты. Его движения летний ветер, плавно кружащий пыльцу.
Мика на него смотрит, пристально, изучающе.
И каждый раз обжигается, ловя точно такой же взгляд на себе.
“...иногда мне кажется, что у нас разный Мастер — у Нито он как солнце, согревает улыбкой и взглядом, — у меня же все сложнее, но это моя вина, бестолковой кучей снега я свалился им под ноги, умоляя взять меня к ним. Но — (зачеркнуто) — Мастер остался таким же прекрасным, как и в тот день (см. т1. стр 23.).
Нет.
Стал даже лучше.”
— Не воспринимай это на свой счет, — однажды говорит Нито, не выдерживая на себе взгляд Мики. — Талантливые люди часто не видят дальше своего носа.
Бестолочи не понять, слышит Мика голос Шу. Мастера.
Мика лишь поджимает губы.
И он действительно не понимает.
У них с Нито действительно пропасть, во всем. Для Нито Шу почти друг, они смотрят друг на друга с теплом; они беседуют в свободное и не очень время; они выглядят так, будто две половины одного целого. Творец и его муза. Одно вытекает в другое.
— Ты меня не слушаешь, — кивает Нито головой, обеспокоенно отворачиваясь.
— Прости? Я задумался.
— Только при нем так не говори, — Нито сдавленно хихикает. — О чем задумался?
— Честно? — Мика сам себе улыбается. — Уже не помню.
Для Мики Мастер… что-то другое. Что-то другое и Мика для Шу.
На снятии мерок Мика чувствует себя обнаженным до самых костей.
Будто рулетка скользит не по телу, не царапает шершавыми краями бока — будто она измеряет изнутри; пальпирует органы; прощупывает мышцы; рассматривает клетки, отделяя ядерное от безъядерного.
Шу вертится вокруг него бодро, с нескрываемым энтузиазмом, а Мика думает, что еще секунда, как на его бедре лежит прохладная ладонь, и он рассыпется конструктором в чужие руки.
Он бы хрустел под ногами Шу, Мастер бы давил его осколки в прах, выплясывая на них канте фламенко.
"Смотри в зеркало", постоянно говорит Мастер, и Мика пытается увидеть в нем что-то, что так просит увидеть Шу.
Бледная кожа. Лохматые волосы. Два разных глаза.
Мике не нравится. Никогда не нравилось.
Но Мастер смотрит сквозь зеркало в ответ, его рука держит за подбородок, и Мика изо всех сил старается смотреть на себя. Не на Шу.
— Внешность твое единственное достоинство, — говорит тот, не моргая.
Мика мог многого в его речах не понимать — тот мыслительный процесс, с которым Мика вломился в ателье с мольбой его взять, подстерся грязным ластиком, причинно-следственные связи струной разорвались, все что осталось дымка, окуривающая безмятежностью и наслаждением, — но то, что Мастер находит в лице Мики было для того самой тяжелой загадкой.
Рука лежит на бедре все еще дольше положенного.
Испытание Мики не опустить взгляд и не смотреть.
— Однако, даже тут есть над чем работать, — Шу выдыхает, хмурится.
Щипает Мику за бок. Мика подпрыгивает, давится удивленным выдохом.
А вторая ладонь все еще держит за бедро.
У Мики все еще бьется человеческое сердце.
— Мы репетируем круглосуточно, почему ты все еще такой тощий?
Мика не думает о чужой ладони, нет нет нет.
— Потому что мы репетируем круглосуточно, — он заставляет себя ответить.
Заставляет себя смотреть на себя же, наблюдая за Мастером периферийным зрением.
Шу выдыхает — кулаком по спине Мике, кости все же трескаются. И убирает руку.
Ощущение кожи на коже — правильное, родное — пропадает. Фантомное тепло остается. Мика пытается впитать отголоски прикосновения в себя.
— У тебя болит шея? — внезапно спрашивает Шу.
Мика теряется, и все же отводит от себя взгляд. Смотрит на Мастера растерянно, жадно настолько, что почти слепо.
— Не понимаю?
— Конечно ты ничего не понимаешь.
Мастер балансирует с Шу, Шу балансирует с Мастером. Кто-то из них кладет руки на плечи, пальцы рябью скользят по загривку, и это та секунда, когда Мика-кукла выключается, и включается Мика-человек.
— У тебя мышцы, — пальцы теплые, прогревают до самой крови, — забиты, — давят с силой. — Больно?
Мика едва не пищит.
Шу считывает это как ответ.
Пальцы с силой давят. Мышцы податливые, просят еще и еще. Мика выдыхает — шумно, влажно.
Откидывает бессовестно голову, подставляясь, и давится зародышем стона.
Пальцы замирают.
Мика знает — Шу смотрит на него, глаза его врезаются в кожу, залезают под нее, но Мике действительно все равно, он прикрыл в удовольствии глаза, полностью сдаваясь в чужие руки.
Сопротивляться взгляду Мика не хочет. Привык. Наслаждается.
Пальцы снова мнут.
Перед закрытыми глазами все кружится, Мика готовится удавиться этой темнотой. Задохнуться цветными пятнами. Закатить глаза так, чтобы они провалились в орбиты.
— Кагехира, — шепот на ухо, почти беспокойный, — ты в порядке?
Мика знает, что Мастер беспокоится. Не сколько за него, сколько за себя. За то, что однажды сорвется, перейдет черту.
Мика мог быть болваном — бездарем, балбесом, идиотом, кем угодно, лишь бы это шептал Мастер, — но он не был слепым.
Он ловил взгляды Мастера. Он сгорал в них. Топился. Вешался. Глотал пачку таблеток, не насыщаясь. Прыгал с крыши, в объятия смерти, такой сладкой и желанной.
Точно такие же, какими он сам одаривал Мастера.
Самовнушение, в которое Мика поверил с первого раза.
— Да, — полустенание. — Еще, пожалуйста.
В глазах Мастера Мика чувствует себя яблоком — красным, сочным, зрелым. Сиящим в солнечном свете, зреющим на ветви. Неприкосновенно. Последствий не оберешься.
Он готов быть сорван. Готов быть сладким соком на губах, готов быть подававшейся мякотью на чужих зубах.
Он желал быть сорван.
Разорванным на части.
Это помогло бы заполнить отвратительную дыру без дна, зияющую в пробитой грудной клетке. Это его единственный шанс наполниться чем-то, что позволит почувствовать жизнь. Переквалифицироваться из существования.
Мика влюблялся легко всегда — хобби, музыка, искусство, девушки, он пропускал через себя все, не фильтруя, отдавая каждый кусочек себя каждому, что встало на пути его слабого сердца. В нем изначально не было цельности, и он не скупился раздавать свои остатки всему, что потребует.
Но Шу — Мастер — другое.
Это нейротоксин, отравляющий тело; это спазмы грудной клетки; ночные кошмары, всегда заканчивающиеся эхом биения сердца в ушах. Это зависимость. Безобразная настолько, что Мика в ней тонет, даже не пытаясь спастись.
Образ спасителя из детства, образ творца на стене. Образ того, кто тебя привязывает к себе, поводком давя на горло.
Мика знает как это называется.
Признаться себе так же легко, как сморгнуть слезы.
Первая влюбленность не равно первая любовь, слишком большая пропасть из кровавых осколков между ними. Как и первая любовь не равно приятно и легко — уравнение, ломающее души.
Мика изначально был сломлен — в ту ночь, когда один сбежавший ребенок встретил другого; когда две дрожащие ладони держались друг за друга, как за последнюю надежду; когда оба вернулись домой, должные расстаться навсегда, — и он хотел, чтобы его сломало до точки невозврата.
Одно маленькое, подлое желание.
— Тебе не больно?
Мика дважды моргает, пытается сфокусировать взгляд.
Видит свое отражение — уродливо алое, горящее в адском костре запретных желаний.
Видит отражение Шу — ангельски бледное, по-детски растерянное противоречиями.
Больно. Конечно больно. Боль эту хочется черпать полными ложками, пока не Мика не подавится, краснея, синея, бледнея.
— Не-а, — Мика хихикает. — Чувствую, как мои шарниры смазали.
Шу негромко смеется. Мика наслаждается его улыбкой.
— В этом и смысл техобслуживания.
У Мики в голове вата, приторно сладкая.
— А Нито тоже нужно техобслуживание?
Шу едва заметно морщится, он явно не ожидал подобного вопроса, но Нито это вторая вещь, о которой Мика не может перестать думать.
— Нет.
Руки Мастера замирают.
— Почему?
Тишина.
Шу не хочет отвечать. Мику выворачивает наизнанку, пока он в голове прокручивает все возможные ответы.
Шу отходит в сторону. Берет в руки бумагу со снятыми мерками, пробегается по числам внимательным взглядом.
— Прекращай трепаться и одевайся, — говорит он, не отрывая взгляда.
Мика рассматривает каждую морщинку на чужом лбу, всматривается в каждую полосу.
И чувствует, как пропасть между ним и Нито все увеличивается.