Work Text:
Множество приключений, да и в целом ярких событий в жизни Тараши Ойтен начиналось с того, что в ее покои приоткрывалась дверь, и в образовавшемся проеме появлялась чуть склоненная голова Конора Жиллиман. Появлялась с осторожностью. Большинство граждан Макрагга истово верило, что абсолютно любая идея первого консула гениальна. Однако история помнила случаи, куда в качестве ответа на особо не воодушевившее Тарашу предложение в голову Контору летела в лучшем случае подушка, а в худшем - могла и расческа с тяжёлой металлической ручкой.
С другой стороны, не стоило отрицать и того, что самые великолепные, чудесные вещи тоже начинались с этой улыбчивой бородатой головы.
Правда, сегодня Ойтен его ну никак не ждала. Все ее мысли занимало малое заседание Сената, на котором Жиллиман вовсе не должен был присутствовать. В кои-то веки Тараша выпроводила его отдохнуть в любимые коноровские горы на охоту, и намеревалась блистать сама. Посреди подготовки к блистанию ее и застало появление друга. Ойтен уже успела соорудить с помощью нескольких позолоченных колец разного размера весьма недурную прическу, и не смогла удержаться, застыла перед ростовым зеркалом, наслаждаясь ровным тоном загара на коже.
-Тараша, ты не могла бы одеться? - Попросила улыбчивая синеглазая голова с каштановыми волосами и бородой, в которых ещё и близко не виднелось седины.
-Ты что, не один? - Ойтен и на секунду не допустила, что вид ее обнаженного тела смущает лично Конора. Они отчего-то ни разу не становились любовниками, что было действительно странно, учитывая лёгкое отношение обоих к вопросу постельных утех. И дружбы, как у них, подобное уж точно не испортило бы. Просто иногда бывает, что судьба складывается так, а не иначе. Без некой четкой причины. Как сложилась она когда-то для Конора Жиллимана в сторону одиночества, к примеру. Если не любая, то каждая вторая женщина Макрагга благословила бы небеса за такого мужа. И тем не менее…
Так или иначе, никакие философские вопросы не были способны избавить что Конора, что Тарашу от спокойного и ровного восприятия чужой наготы. Так в целом было принято на Макрагге - но иногда встречались стеснительные. Потому Ойтен и задала свой вопрос.
-В некотором роде не один, да… - стушевался Конор, и Тараша со вздохом потянулась за домашней накидкой, которая надевалась не через голову, сберегая прическу.
-И кто же этот нетерпеливый скромник? - Ойтен не стала менять расслабленного тона, веря, что Жиллиман предупредил бы ее, требуй гость более церемонного обращения. - Почему нельзя было подождать вечера, когда я приду в Сенат, и…
Бойкая речь Тараши прервала свой бег ровно в тот момент, когда Конор зашёл в ее будуар, и она увидела его в зеркале.
Ойтен смотрела на Жиллимана. Жиллиман на Ойтен. И на отражения их обоих с любопытством взирал лежащий на руках у Конора младенец.
Люди, подобные Конору Жиллиману, склонны впоследствии расцвечивать подобные моменты всяческим мистицизмом, в духе предчувствий и прочих “я сразу понял, что он особенный”. Такие личности, как Тараша Ойтен, напротив, как правило, стремятся убедить себя, что это блажь, и не чувствовалось на самом деле в том или ином судьбоносном мгновении ничего “этакого”.
На самом деле правда была где-то посередине. Конечно, стоило учитывать, что Конор в тот момент уже смотрел на ребенка совершенно влюбленными глазами, и в них тот, разумеется, был “божественно прекрасен”. Ничего подобного Ойтен на заметила - на нее глядел просто здоровый симпатичный малыш, светловолосый, голубоглазый - как, впрочем, большинство детей в его возрасте. Судя по тому, как младенец более-менее уверенно держал голову, ему было с полгодика, врядли больше.
И все же - что-то в нем было. Что-то особенное, что-то трудно описуемое. Возможно, это заключалось в том, как ребенок смотрел на нее. Много лет спустя Тараша не могла сказать наверняка, придумала она это сама позже, уже все понимая - или так было на самом деле. И тем не менее, в ее воспоминаниях этот взгляд маленьких глазок был довольно-таки осмысленным для младенца.
Воспользовавшись естественным образом возникшей немой сценой, Конор тут же пустился в объяснения и рассказы. Тараша подошла ближе и слушала очень внимательно.
-Итак, это наконец произошло. - Подытожила она даже с некоторой торжественностью, когда Жиллиман закончил. - Ты все-таки не выдержал и украл чьего-то потерянного ребенка. Я отказываюсь верить, что никому из вас не пришло в голову поискать родителей. Если они дурные люди, и зачем-то бросили малыша в лесу - их тем более стоит найти, чтобы понесли ответственность!
Обычно между ними двумя частенько случались жаркие споры обо всем на свете. Но в этот раз Конор лишь с улыбкой покачал головой.
-Поверь, мы подумали бы об этом… но то, что мы увидели, отметало любые подобные версии. Странная колыбель, в которой он лежал… Я, конечно, не мастер по сбору машин. Однако, одного взгляда на нее хватает, чтобы понять: эта вещь была создана не на Макрагге. И ни на одной из соседних планет. За этим всем кроется какая-то удивительная история…
По тому, как Жиллиман смотрел на младенца, Ойтен сразу поняла, что история эта, на самом деле, не так уж сильно интересует ее друга. Все его мысли теперь были обращены в их с малышом общее будущее.
Будь Тараша чуть глупее, она бы заметила, что постоянно трудящемуся первому консулу будет сложновато воспитывать ребенка в одиночку. И что на его месте она завела бы целый штат нянек. Ойтен действительно всегда была прямолинейной женщиной - но не черствой, как считали некоторые ее политические оппоненты и отвергнутые поклонники с поклонницами. Она понимала, что человек коноровского ума и без советов извне прекрасно о подобном осведомлен. А это значит, задача друзей - помочь и поддержать. Пусть и на свой манер.
-Об одном предупрежу! Сваливать его на меня, как самые сложные куски законопроектов, я позволять не намерена! - Тараша легонько коснулась подушечкой пальца маленького носика, и была немедленно за этот палец схвачена. Пожатие оказалось неожиданно крепким. Впрочем, все младенцы, вроде бы, довольно хваткие. А уж как они кусаются, когда появляются зубы…
-И в мыслях не было! - Горячо возразил ей Конор. - Но, чего уж тут скрывать, я рассчитываю на то, что, как мой самый лучший друг и самый близкий мне человек, ты со временем тоже станешь для Робаута семьей…
Походя обозначив, что уже успел дать ребенку имя (и, Тараша была уверена, успев подать прошение об официальном усыновлении сироты законникам), Конор продолжил, прохаживаясь по будуару с младенцем на руках, расписывать, какой славной отныне станет их жизнь. И как он ни в коему случае не намерен как-либо усложнять ее Ойтен.
…Жиллиман оставил маленького Робаута с ней на следующий же день, когда выяснилось, что некоторые важные планы ну никак не подразумевают присутствия детей. Проблема заключалась в том, что рабоче-развлекательное расписание Тараши было не менее насыщенным. И, пусть она уже и признала, что столь значимые перемены в жизни лучшего друга автоматически означают схожие перемены и для нее, жертвовать чем бы то ни было Ойтен не собиралась. Оставалось делать лишь то, что ей всегда удавалось довольно недурно - искать консенсусы. Компромиссы она, признаться честно, никогда не любила.
Присутствие малыша на очередном заседании очередного руководящего совета внезапно оказалось отличной идеей. Маленькие дети у многих вызывают умиление, но этот малыш как-то особенно располагал всех к себе. И пока умудренные мужи и жены то и дело отвлекались, чтобы поворковать с дитятей, Тараша успела отстоять некоторые свои предложения куда проще и быстрее, чем изначально планировала. После заседания ей даже было жаль, что во второй раз подобный трюк едва ли сработает. Все ж таки, не в компании дураков она принимала участие в управлении Макраггом.
В отличие от Конора, чья любовь к Робауту родилась мгновенно - и сразу огромной, безусловной, всеобъемлющей, ее собственные нежность и привязанность развивались совсем иначе. Таким уж Тараша Ойтен была человеком, скорее рассудочным. Она была очень даже способна испытывать эмоции, и не страшилась этого - но неизменно старалась подчинять их разуму. И не жалела об этом. Даже более того, это умение не раз помогало ей с достоинством выходить из самых трудных ситуаций.
Вот и ее любовь к Робауту росла и развивалась день за днем, по мере того, как они узнавали друг друга.
Тараша никогда не принадлежала к числу людей, которые хорошо ладили с маленькими детьми. Никакой антипатии, неприязни она к ним тоже не испытывала - скорее, ей просто было неинтересно с ними поначалу. А вот позже, когда они начинали говорить, и мыслить… Ойтен не бралась рассуждать о подобном всерьез, но не исключала вероятности, что в том числе и поэтому она так и не родила собственных детей. Ей виделось что-то нечестное в приведении на белый свет маленького человека, который на самом деле станет тебе интересен лишь через несколько лет.
Парадоксально, и тем не менее, факт - именно эта черта помогла Тараше довольно легко освоиться с тем фактом, что их с Конором ребенок, мягко говоря, не обычный человек. А может, и не человек вовсе. Ойтен этот сверхбыстрый рост не испугал, а напротив, скорее порадовал - особенно когда стало понятно, что слишком стремительного старения и ранней смерти он не подразумевает.
Конор, конечно, воспринял все это иначе. Его глубоко ранил и встревожил тот факт, что у его сына не будет нормальных, постепенных детства и юности. И Жиллиман сделал все возможное (и даже немного сверх того), чтобы хоть в каком-то виде все это у Робаута было. А наедине с Тарашей Конор как-то поделился горечью, которая зарождалась в нем от осознания, что и многие другие важные моменты для отцов и сыновей он, возможно, упустит. Ойтен, конечно, выслушала лучшего друга, но в глубине души отмахнулась от треволнений этого на удивление мягкосердечного для великого полководца человека. На ее оптимистичный взгляд, чудеса, пришедшие в их жизнь вместе с Робаутом, сулили куда больше радости, чем грусти.
Конечно, суровая реальность внесла свои коррективы. Узнать, что у твоего ребенка переломы срастаются на ходу - это, конечно, облегчение. И все же по возможности хотелось бы подобного избегать. Тараша была уверена: первые седые волосы появились у нее на голове именно тогда, кто и она сама, и Конор, и все слуги в его доме дружно упустили момент, в который у маленького Робаута случился очередной скачок развития, и он, самолично выбравшись из кроватки, пошел и упал с парадной лестницы, пересчитав головой все ступеньки.
Зато позже, когда у их сына начался-таки переходный возраст, и он временами бушевал и показывал характер, Ойтен неизменно призывала его к порядку, злорадная напоминая, как тот в раннем детстве соизволил запускать с ложки, как с катапульты, непонравившуюся кашу, и очередной ее комок чуть не выбил подавальщице глаз.
Конор в такие моменты всегда мягко улыбался и просил ее быть снисходительнее, но Тараша безапелляционно заявляла, что ей одинаково дороги фрески и в собственном доме, и в имении Жиллиманов, а кое-кто стал слишком часто позволять себе в порыве чувств громко хлопать дверьми. От этого страдали стены, потолки, колонны и люди, роняющие из-за страшных звуков подносы с посудой.
-С собой пусть что хочет, то и делает! - отрезАла пути к любым оправданиям Тараша. - Я же не запрещаю ему следовать этой дурацкой молодежной моде носить только черное, подкрашивать глаза и читать эти ужасные мусорные трагедии про месть, любовь и реки крови. Хотя, учитывая его стати, Робаут во всем этом выглядит как беглец из цирка живых диковинок. Но барельеф с пастушками был мне, раздери вас скалы, дорог!
Она полагала, что так будет всегда - ну, или, по крайней мере до их с Конором старости. Что старший Жиллиман всегда будет более добрым и мягким родителем, а она - более строгим. Никто не посмел бы усомниться в ее любви к Робауту, но и нежной матерью Ойтен себя никогда не считала и не видела.
Тем страннее было то, что нахлынуло на нее во время отбытия сына в Иллирию, когда после всех прощаний она абсолютно сухими глазами смотрела в его удалявшуюся спину. Это путешествие, несомненно, должно было стать для Робаута испытанием. И тем не менее, до самого момента отбытия, зная, на что он способен, Тараша ни капли не волновалось.
В дальнейшем, много позже, она не раз спрашивала себя - неужели в тот момент ее настигло некое таинственное, необъяснимое предчувствие беды? И всякий раз Ойтен, в своей неподражаемой решительной манере, отметала эту мысль. И тем не менее, факт оставался фактом: ей вдруг отчаянно захотелось кинуться вслед Робауту, забраться на лавку повыше, подпрыгнуть, повиснуть у него на шее, обхватив для надежности еще и ногами… и умолять никуда не отправляться. Побыть с ней еще немного. Или много. Или всегда.
Конечно же, она потом рассказала об этом своему самому близкому другу - то есть Конору. И тот, как и всегда, сумел все объяснить самым наилучшим образом, ничего по сути толком и не сказав.
-Ну конечно, милая моя Ойтен. - Жиллиман-старший улыбнулся и, обхватив плечи Тараши рукой, прижал ее к себе. - ты же его мама.