Work Text:
— У тебя час, — Одинокий выразительно постучал по сапфировому стеклу массивных наручных часов.
Вот выпендрежник, мысленно усмехнулся Тан — в каждом мире, который они посещали, когда наставал их черед отдыхать, его напарник неизменно одевался по последней местной моде и увешивал себя разнообразными побрякушками.
— Да ладно тебе, — Тан сдул со лба давно переросшую челку — сколько не пытайся ее укоротить, она все равно упрямо лезет в глаза. — Часом больше, часом меньше, успеем. Без нас все равно не начнут.
— Шутить изволишь? Ну-ну, — Одинокий укоризненно покачал головой. — Не напивайся сильно.
— А то что? — Тан шагнул на крыльцо бара, призывно помигивавшего огоньками аляповатой вывески.
— А то с утра ничего не будешь помнить, — ухмыльнулся Одинокий.
— Очень смешно, — буркнул Тан и толкнул дверь.
В кабаке было накурено — видимо, вопреки нынешней кэртианской моде на здоровый образ жизни, в этом заведении правила еще не успели изменить. На табурете у входа здоровенный вышибала азартно тыкал толстыми пальцами в светящийся экран телефона, за сдвинутыми столиками у окна выпивала какая-то веселая компания, в конце полутемного зала, навалившись на барную стойку, дремал мужик в черном осеннем плаще. Тан прошел к бару, сел на высокий стул, пододвинул к себе меню в пластиковой рамке.
— Чем угостить? — усатый бармен, протиравший массивный стакан толстого стекла, говорил совсем негромко — наверное, он боялся разбудить спящего.
— Давай что покрепче, на свой вкус, — Тан отодвинул меню, взглянул на экран висевшего над баром телевизора — какие-то человечки в трусах и полосатых майках азартно гоняли мяч по зеленому травяному ковру.
— «Девичья память», двойная, на настойке из надорского чабреца. Пойдет?
— Валяй.
Тоскливая песня, звучавшая из пощелкивающих динамиков, сменилась другой, чуть менее заунывной. Человечки на экране, видимо, не поделившие свой мяч, принялись азартно мутузить друг друга.
— Офсайд, — со знанием дела сказал бармен и протянул ему стакан, в котором плескалось бурое нечто, отчетливо пахнущее лекарством.
— Да, — согласился Тан и отхлебнул — коричневое пойло и на вкус было как лекарство.
— Вы, верно, принадлежите к почтенному племени сов, юноша?
Тан вздрогнул, обернулся — мужик в плаще поднял голову и смотрел на него так, словно еще не решил, радоваться ему или негодовать.
— Совы, — не дождавшись никакой реакции, пояснил свою мысль мужик. — Птицы такие. Ночные.
— Ну совы, — Тан пожал плечами. — И что?
— Скоро утро, — вздохнул мужик и жестом, понятном на любом языке, попросил бармена налить. — Спать будете до обеда потом.
— Вы тоже, — Тан снова пожал плечами и допил свою микстуру.
— Тогда предлагаю поговорить о ваших обязанностях, — получив от бармена стакан с чем-то кроваво-красным, мужик поднял его, полюбовался на просвет и залпом опустошил. — Их у вас нет и не будет.
— Эк вас развезло-то, — вежливо посочувствовал незнакомцу Тан.
— Отнюдь, — мужик гордо вскинул голову и едва не рухнул с пошатнувшегося под ним стула. — Я трезв как никогда! Просто меньше, чем оруженосец, мне нужен только духовник.
— А-а-а, так это вы типа так подкатываете? — догадался Тан, отодвигая стакан (эх, блин, надо было зайти в другой бар, да кто ж знал-то!) — Не стоит утруждаться, я не по этой части.
— Уверен? — незнакомец выпрямился, картинным жестом перебросил длинные черные волосы за спину. Неопределенных лет, но очень моложавый, — Тан, не стесняясь, разглядывал предложенное, — точеное породистое лицо, нос с небольшой горбинкой, высокие скулы, ровные густые брови, синие глаза, пронзительные, печальные, с головой выдающие немаленький возраст… красивый? Да, пожалуй. Красивый. Очень красивый.
— На сто процентов, — кивнул ему Тан, почему-то совсем не так уверенно, как собирался.
— Так-то я тоже по девочкам, — поспешил заверить его незнакомец и выразительно указал бармену на пустой стакан. — Просто и на старуху бывает проруха, знаешь?
— И не по старухам тем более, — Тан решительно встал, потянулся за бумажником. — Рассчитай-ка меня, бро!
— Что, в этот раз даже не будешь спрашивать ни о чем? — мужик схватил его за рукав куртки. Крупный темный камень в перстне, украшавшем безымянный палец, сверкнул недобрым синим пламенем.
— В этот раз? — не понял Тан, отчего-то не сделав попытки высвободиться.
— Ты всегда приходишь по весне, — пьяно пожаловался мужик куда-то в пространство. — Взял моду, тоже мне, каждые сто лет, кошкин ты сын. Не день в день, конечно… а лучше бы придерживался уже какого-то четкого графика, право! Так ведь и спиться недолго!
— Я не помню вас, — тихо сказал Тан. — Стражи не помнят, кем были до того, как шагнули в Пламя. Простите.
— Я знаю, — мужик отпустил его, отхлебнул из вновь наполненного стакана. — Но ты все приходишь и приходишь, и ни кошки не помнишь, и все повторяется, повторяется, повто…
— Мне пора, — не дождавшись счета, Тан бросил на стойку купюру покрупнее. — Идите проспитесь.
— Колесо, — сказал мужик, вновь потянув к нему руку. — Круг. Рондо.
— Рондо? — удивился Тан.
— Рондо, — раздраженно повторил мужик вместо того, чтобы объяснить по-человечески. — Круг. Колесо. Венок сонетов. Твои глаза на звезды не похожи, знаешь?
— Нет.
— Верно, — кивнул мужик, — они похожи на море. На Устричное море в месяц Зимних Скал. Расскажи мне о море, моряк, — внезапно пропел он красивым звучным баритоном, — не помнишь? А, я щас!
— Слушай, бро, — озабоченно сказал Тан, глядя, как мужик слезает с барного стула и, пошатываясь, исчезает в дверном проеме, скрытом занавеской, — этому, в плаще, не наливай больше.
— Не выйдет, — вздохнул бармен, подливая в полупустой стакан незнакомца из большой бутылки с яркой этикеткой.
— Почему?
— Это хозяин заведения. «У ворона» принадлежит семейству Алва, четыреста лет уже почти.
Тан понятия не имел, много это или мало, но на всякий случай уважительно округлил глаза.
— Эй, Чарли, звук прикрути! — за занавеской что-то грохнуло — наверное, пьянчужка упал.
— Вот же надрался, спаси Создатель, — усатый бармен озабоченно покачал головой, склонился над коробкой ресивера.
— Háblame del mar, marinero! — занавеска отодвинулась, и из-за нее выбрался непутевый хозяин заведения, прижимая к себе гитару. — Háblame del mar! Háb! La! Me!
Компания у окна радостно загалдела. Мужик, накинув на плечи синий бархат занавески, словно герцогский плащ, приосанился и ударил по струнам:
— Dicen que hay toros azules en la primavera del mar! Que el sol es el caporal y las mantillas, las nubes que las mueve el temporal!
Компания разразилась аплодисментами. Кто-то радостно засвистел.
— Оле! — восторженно гаркнул от двери вышибала, не таясь снимавший начальство на телефон.
Мужик сделал неловкую попытку поклониться, запутался в своей долбаной занавеске и упал бы, если бы его не подхватил подоспевший Тан.
— Не слыхал ты, что вес-но-о-ою, — стенал мужик, отмахиваясь от него гитарой, — по волнам быки там бро-о-одят… аккуратнее, юноша, эра раздавите, можно подумать у вас таких, как я, в каждой таверне по полтора пучка…
— Садитесь уже, — пропыхтел Тан, устраивая незадачливого певца на барном табурете, отбирая гитару, протягивая ее бармену. — Вам бы домой. Или хоть на воду перейти с красного-то.
— Пел ему, поросенку неблагодарному, — мрачно сказал пьянчужка усатому Чарли. — В тот раз вон даже стихи читал, про одинокого ворона в бездне света… без толку. Все без-тол-ку, напрасный труд. Как в песок. Бисер перед свиньями. Перед свином.
Бармен сочувственно кивнул, убрал со стойки пустой стакан:
— И правда, шли бы вы уже спать, хозяин. Да вот хоть в подсобку можно.
— Я уйду, и ты уйдешь, — неожиданно всхлипнул мужик и привалился к плечу Тана. — А завтра они скажут, что мне это все приснилось. Что ничего не было. А я тебе песни пел. На гитаре тебе… учил тебя, дурака… ты же со шпагой, что тот Арамона с вертелом… и в седле как… как я не знаю что… а я кормил тебя, следил, чтоб куски тебе получше, чтоб с горкой, тарелку чтоб до краев, а ты, а ты…
— Я не помню тебя, чувак, — тихо сказал ему Тан. — У меня амнезия. Провалы в памяти. Тут помню, тут не помню… я из-за этого не могу работать без напарника, хотя вообще-то у нас в конторе так не принято. Я, блин, даже вот, в отпуск без него нормально съездить не могу, вечно ему караулить меня приходится.
— Я купил тебе лошадь, — мужик в черном плаще поднял голову, посмотрел на него беспомощно, почти умоляюще, — белого жеребца на ярмарке в Линарэ, как бишь его звали, неважно… белый конь, барсовый чепрак, ну? Ты так смотрел на меня тогда, что я весь мир готов был купить тебе, все отдать, самого себя к ногам твоим сложить, ну правда же.
Я не помню тебя, — думал Тан, глядя в пронзительно-синие глаза, подернутые сверкающей пеленой пьяных слез. Я не знаю, кем был до того, как прошел костры Этерны. Мою память сожрал вихрь лилового огня. Понимаешь, я просто горел слишком долго, слишком долго, слишком долго…
— Ты был такой… дур-но-о-ой, — мужик мечтательно улыбнулся, глядя куда-то поверх его головы. — И, главное, не замечал ничего. Только дулся и бухтел… ты все время говорил сам с собой, вслух, ты знаешь? Нес какую-то ересь про великую Талигойю, у меня аж уши вяли. У тебя за спиной люди пальцем крутили — вон дурачок надорский пошел, Понси и Окделл, два сапога пара, у господина Первого маршала нонича не штаб, а дом призрения… А ты пыхтел и вляпывался, Создатель, ты же все время во что-то вляпывался, постоянно лез куда-то не туда… а я чуть не оторвал тогда Эмилю его белобрысую башку, знаешь, когда понял, что этот болван потащил тебя с собой в атаку вместо того, чтобы отправить в обоз…
«Время», — прозвучал в голове Тана голос Одинокого.
— Мне пора, — сказал он, бережно отстраняя незнакомца, снимая отяжелевшую безвольную руку со своего плеча. — Ты это. Береги себя. Пить вредно.
— Колесо, — невнятно пробормотал мужик, укладывая красивую надменную голову на скрещенные ладони. — Круг. Рондо. Все повторится, и ты придешь вновь, и опять ничего не будешь помнить…
Наверное, этот мир и правда был его родиной, думал Тан, быстро идя к выходу. Наверное, незнакомец в черном плаще действительно знал его когда-то. Сколько же ему в таком случае может быть лет… впрочем, это давно уже не важно. Стражей Заката не заботят дела смертных.
— Пьяный? — стоявший напротив входа Одинокий затушил сигарету.
— Трезвый, — почему-то огрызнулся Тан. — Пошли, раз пора.
Однако не успели они выйти из переулка, как за их спинами раздалось сердитое:
— Эй!
Тан обернулся.
На пороге кабака, привалившись к входной двери, стоял незнакомец в черном плаще.
— О, и ты тут, — он пьяно заулыбался, помахал рукой Одинокому. — Я все спасибо тебе хотел сказать. Ты так помог мне в тот раз, на Винной, помнишь?
— Помню, — кивнул Одинокий.
— А твой дружок почему-то ничего не помнит, — пожаловался ему незнакомец. — Приходит ко мне, а потом не помнит ни кошки.
— Иногда такое случается, — Одинокий с нескрываемой жалостью посмотрел на Тана, — если Страж слишком сильно пострадал в своей человеческой жизни или посмертии, его новая память местами сбоит тоже.
— Да? — мужчина в черном склонил голову на бок. — А я, признаться, думал, что это специально для меня выдумали такое наказание. Приводят его ко мне раз в сто лет, а я, я…
— Много чести, — Одинокий усмехнулся. — Ты по-прежнему не хочешь к нам присоединиться? Отпущенный тебе срок давно закончен.
— Но тогда я ведь забуду… его? — незнакомец ожег Тана странным темным взглядом.
— Забудешь, — Одинокий кивнул. — Стражи не помнят свои прошлые жизни, и даже ты — не исключение.
— Нет, — незнакомец медленно покачал головой, — нет, прости. Я не хочу его забывать. Он — единственное, что у меня осталось… что осталось от меня.
— Я не настаиваю, — Одинокий отвернулся, тронул Тана за рукав. — Пошли.
— Он придет через сто лет? — незнакомец глядел мимо Тана, в спину удаляющемуся Одинокому.
— Не обещаю, — пожал плечами Одинокий. — Ваш мир может и не протянуть так долго.
Тан не стал прощаться — развернулся, в три шага догнал Одинокого, пошел с ним рядом.
— Что с ним не так? — спросил он, кивнув через плечо, туда, где пьяный незнакомец в черном неловко сползал по кирпичной стене на заплеванное бетонное крыльцо.
— Занятная патология, — Одинокий закатил глаза. — Некоторые люди почему-то упорно не желают быть счастливыми. Не хотят отпускать свое горе, сколько времени им ни дай.
— За что его наказали? — тихо проговорил Тан.
— Да было бы за что! — Одинокий рассмеялся и потрепал его по затылку. — Он сам себя наказывает. Стоит в полушаге от спасительного забытья и все никак не решается взять пилюлю. Выдумал себе, что любовь превыше всего.
— Любовь? — растерянно переспросил Тан.
— Дикон! — внезапно поднявшийся ветер налетел сзади, поднял капюшон куртки, обнял, ткнулся в похолодевшую ладонь мягкими губами белоснежной лошади.
— Запрещенный прием, Алва! — не оборачиваясь, весело крикнул Одинокий.
— В любви, как на войне! — донесся из-за спины голос, непонятно почему ставший вдруг ужасно знакомым. На войне… Тан невольно замедлил шаг. Да, каждый Страж Заката прежде знал и другие войны, и у него, кажется, тоже была какая-то война, да-да, война, и бескрайнее колышущееся море травы, куда ни посмотри, и люди, много, много людей, растянувшихся по бесконечной дороге бесконечным караваном, и огромное небо, высокое, синее, безбрежное, и внимательные глаза, что синее неба, и рука, испачканная порохом, потянувшаяся погладить его по измученной, забитой миллионами дурных полудетских мыслей голове…
— Я могу остаться? — Тан остановился, еще не в силах обернуться назад, туда, где на пороге дрянного дешевого бара в отчаянной надежде застыло его прошлое.
— А если я скажу «нет»? — Одинокий посмотрел на него — в его глазах плескались отблески лилового Пламени Этерны.
— Я все равно останусь, — Дик невольно поежился, убрал руки в карманы.
— Тогда зачем спрашиваешь, — Одинокий кивнул ему и быстро пошел прочь.
Дику хотелось думать, что он улыбается.