Chapter Text
кошелёк или жизнь? сладости или гадости?
а может,
жизнь или смерть!
тыквы, разбросанные по городу, сказочно истекали огнём. тысяча тыквенных голов, миллион беззрачковых глаз и беззубых ртов — пригнись, не то заметят! — это хэллоуин, девочки и мальчики! господь бог милостиво обещал закрыть глаза: ночь кощунства и беспорядка, конфетных шалостей, тыквенного пирога, кроваво-рваных одёжек и благосклонности духов! приходи к нам, — зазывают они, — не стесняйся. сегодня мы добрые. голову не откусим, только пожуём немного, насладимся и выплюнем.
бомгю, шестнадцатилетний Мертвец, голову потерять не боялся. он уже потерял руку где-то между четырнадцатилетием и автомобильной аварией — знаем, проходили.
он живой труп; сегодня тридцать первое октября, он — Мертвец в грязной изодранной рубашке и обмазанный серо-зелёным гримом; завтра первое ноября, и он снова превратится в мертвеца в школьной форме и с рюкзаком на уцелевшем плече, что извешан оберегами, значками «наруто» и «фейритейл», звенящими брелками из бусин и стеклышек. жаль, что ни оберег от покойной бабушки, ни значок с саске не спасли ему левую руку.
хэллоуин — это второй день рождение бомгю. его национальный праздник, именины, день святого бомгю. тридцать первое октября, девочки и мальчики, хэллоуин! и никто из вас не переплюнет чхве бомгю в создании костюма, потому что он ходячий мертвец в бледной шкуре Мертвеца, вот так-то!
совсем близко над серо-зелёным ухом раздалось жуткое, жутко-смешное:
— кошелёк или жизнь!
бомгю взвизгнул и от неожиданности подпрыгнул. перед его лицом, согнувшись к земле, смеялся Ведьма.
— и тебе привет, тэхён, — буркнул бомгю. — как ты меня нашёл? ты же…
ты же слепой.
— …а кто ты, кстати? сумасшедшая старушка?
тэхён нахмурился и сложил руки на груди (он делал так каждый раз, когда бомгю говорил что-то глупое). на его голове лежала странного вида фиолетовая шляпа, а всё тело было покрыто длинным бесформенным платьем. его глаза — белые, пустые, с толстым слоем непроглядного тумана, — дрожали от негодования. тэхён в хэллоуинскую ночь выглядел особенно жутко.
— я Ведьма, — тэхёновский вызывающий вид так и говорил: «ты дурак, бомгю, ты же Мертвец, ты ешь мозги, почему твои собственные у тебя отсутствуют?»
— ведьма! девчонка, что ли? ведьмак, может?
— нет, — терпеливо объяснял тэхён. — ведьмак ведьм убивает, а я их не убиваю — я и есть ведьма.
бомгю покачал головой. для своих четырнадцати лет тэхён знал слишком много всего нужного и ненужного. может, это и неплохо — на четверых бесноватых мальчишек должен приходиться хотя бы один умненький. но взять того же хюнинкая, который был с тэхёном одного возраста — тот глубокими знаниями не блистал, зато блистал яркостью глаз (чем тэхён похвастаться не мог) и тяжёлыми кулаками.
— кошелёк или жизнь! — выкрикнул хюнинкай, Горбун Из Нотр-Дама, ещё до того, как подбежал к Мертвецу и Ведьме.
— я вас уже целую вечность жду, — бомгю обнял его с левой стороны, не касаясь рукой горба, клонящегося вправо. он знал, что кай ненавидел, когда его тела касаются, но в хэллоуин — негласное правило, — можно. хюнинкаю наверняка было холодно: его костюм предполагал тонкую зелёную тунику и трико, и ещё смешные остроконечные тапочки. и горб. горб был настоящим.
— а где остальные? — заозирался хюнинкай и, не отыскав среди прохожих ёнджуна и субина, сам потянулся к тэхёну обниматься — эти двое чувствовали друг друга на каком-то другом, космическом уровне, хотя являлись полными противоположностями. если тэхён с уверенностью мог назваться самым сообразительным среди них, то кай забирал негордое звание проблемного малолетки. из общего у них с тэхёном только возраст и косые жалостливые взгляды от окружающих.
— мы здесь! ой, то есть, — Дьявол, возникший из-за угла вместе с Вампиром, замахал рукой. — кошелёк или жизнь!
— и это ты называешь костюмом? — хюнинкай изогнул брови. — да ты всего-навсего рога нацепил, причём дешманские.
— неправда, — ёнджун, следуя негласному правилу хэллоуина, с наслаждением дал хюнинкаю подзатыльник. — у меня ещё секси-хвост, зацените.
боже, ты просто припёрся в этом восхитительном красном смокинге и водолазке, чтобы не выглядеть как дурак, — подумал бомгю отчаянно. ёнджун ему подмигнул. невыносимо.
это правда невыносимо — ёнджун улыбался каждый раз так лукаво и очаровательно; он покупал ему кофе в автоматах и доплачивал за ореховый сироп, потому что бомгю его любил больше прочих; он звонил в три часа ночи и хрипло просил рассказать что-нибудь хорошее, потому что постоянно мучался от бессонницы. ёнджун невыносимый — ну почему, почему он поступает с бомгю вот так? это абсолютно нечестно.
молчаливый до того Вампир улыбнулся, обнажив клыкастые зубы. это был субин, и по его подбородку ровненько стекал след жидкой карминовой помады.
— не успел понять, о чём вы говорите, — шепеляво (из-за накладных клыков) прозубастил он. — но на сто процентов уверен, что ёнджун снова выпрашивал комплименты.
глухой Вампир заявлял, что оглох он по совершенно понятной причине — из-за постоянного писка летучих мышей вокруг себя. хотя, вообще-то, все знали, что субин потерял слух пять лет назад, когда ему было двенадцать, и он чудом пережил теракт в торговом центре. субиновы уши тогда придавило — что-то взорвалось совсем рядом, и ушные перепонки лопнули следом. с тех пор они то слышат, то не слышат.
— ничё я не выпрашивал, — надулся ёнджун и важно пригладил залаченные волосы. на самом деле, он действительно постарался — за неделю до хэллоуина перекрыл выцветшие голубые волосы чёрной краской, чтобы его Дьявол не вышел комичным Дьяволёнком.
— а где твой слуховой аппарат? — медленно спросил хюнинкай, глядя прямо на субина.
субин признался бомгю однажды, что слуховой аппарат перестаёт помогать. что он либо ничего не слышит, совсем ничего, либо слышит бесконечный противный писк, и от этого ему хочется вскрыть себе череп временами. бомгю не знал тогда, что ему сказать, и он просто крепко и долго обнимал субина, чьи плечи подрагивали от беззвучного плача. они дружили чуть ли не с пелёнок — бомгю старательно учил язык жестов, когда субин практически лишился слуха, субин тайком таскал конфеты в палату, где бомгю лежал весь перешитый, перепаянный и без руки. их дружба пережила многое.
— я его сломал, — субин неопределённо повёл плечом. — нечаянно. всё нормально, я могу читать по губам. только не мямлите.
они были изгоями триста шестьдесят четыре дня в году, в самые плохие года — триста шестьдесят пять дней. но был хэллоуин, было обязательное, священное тридцать первое октября, когда они становились Мертвецом, Ведьмой, Горбуном Из Нотр-Дама, Дьяволом и Вампиром. все мальчишки и девчонки вокруг, разодетые в блеклые костюмы мертвецов, ведьм, горбунов, дьяволов и вампиров, глазели на них с благоговейным ужасом.
— мы пойдём вытряхивать со взрослых сладости? — нетерпеливо поинтересовался хюнинкай. он нервно чесал руки, пока тэхён скучающе озирался вокруг так, будто разглядывает заполонённые кричащими детьми улицы.
— я уже слишком старый для такого, — заявил ёнджун, поправляя рога, которые смастерил сам из проволоки и фетра.
бомгю закатил глаза:
— тебе всего-то полтора месяца как восемнадцать.
— нет, в этом году мы должны заняться чем-то реально крутым. понимаете, о чём я?
три пары глаз и две пустые глазницы воззрились на него с предвкушением. идеи ёнджуна всегда отличались… максимализмом. ёнджун предпочитал называть это так. но мальчикам нравилось.
— мы пойдём на кладбище, — вкрадчиво объявил он, склоняясь над образовавшимся гнездом искалеченных птенцов. — и раскопаем могилу моего дедушки. когда я был маленьким, он сказал мне, что вместе с ним обязательно похоронят какое-то бесценное сокровище. клад. я хочу узнать, что это за сокровище.
ребята замолкли, но уже через секунду взорвались суетливым гудением. субин зажевал губу, бомгю странно на ёнджуна уставился:
максималист, но не безумец же!
— офигеть, — присвистнул хюнинкай, и его глаза уже вспыхнули доверчивым пламенем.
— не нравится мне это… — тэхён покачал головой. — ты же понимаешь, что раскапывание могил — это преступление?
— формально, это могила моего дедушки, так что это не преступление. я просто собираюсь навестить родственника.
мальчишки завздыхали. переглянулись с немым вопросом: пойдём? было жутко интересно, но жутко страшно. победили любопытство и покорность перед крутым и взрослым ёнджуном — мы же не дети какие-то, боже мой, конечно пойдём!
тыквы всё ещё горели адски ярко. туда-сюда сновали дети, разодетые в кожу трупов и упырей, с корзинками, наполненными шоколадом, цианидом и сахаром; за ними бежали их родители, уставшие, взволнованные, совсем не праздничные. ёнджун однажды сказал бомгю по секрету, что надеется не дожить до двадцати или хотя бы двадцати пяти, чтобы не потерять адский блеск в глазах, как те взрослые, как их собственные родители. он сказал, что умрёт — что все они умрут — в тот день, когда станут вдруг равнодушны к хэллоуину. бомгю тем вечером страшно расплакался у ёнджуна на коленях и понял, что, кажется, он в ёнджуна влюблён.
очень мило, но совершенно безнадёжно. ёнджун планировал свою смерть в двадцать пять, бомгю планировал, что они будут жить в деревянном домике на окраине осеннего леса до семидесяти восьми и умрут тридцать первого октября две тысячи какого-нибудь не скорого года. в смешных и глупых костюмах. безнадёжно.
голоса в ёнджуновой голове иногда толкали его на абсолютно сумасшедшие вещи. бомгю боялся. ни хюнинкаю, чей позвоночник пророс как дерево ввысь, ни субину с его обрубленными ушами, ни слепому котёнку-тэхёну, ни ему самому, посеявшему руку в окровавленном салоне автомобиля, терять было больше нечего. их жизни поломаны окончательно и бесповоротно, но они научились жить и без глаз, и без ушей, и без руки, и без крепких костяных позвонков, а ёнджун совсем не выглядел как человек, который хочет жить. несмотря на то, что у него у единственного был шанс выкарабкаться из этой норы больных потерянных щенков.
иногда — часто — голоса в голове твердили ему, что он должен уже закончить с этим миром, — рассказал ёнджун тихим августовским утром, когда они с бомгю делили друг с другом тепло и тайны.
— я не хочу вас бросать, — шептал он, пока бомгю утыкался мокрой щекой в его шею. — но однажды, я боюсь, что брошу.
я лучше потеряю вторую руку, чем потеряю тебя, — думал бомгю, глотая слёзы. он так и не решился сказать это ёнджуну, но тот, кажется, и так понимал всё. бомгю был слишком очевидным со своей нужной-ненужной любовью.
тыквы продолжали светить огромными жёлтыми глазами на протяжении всей дороги до кладбища, а потом вдруг затухли. улица превратилась в съеденный тыквенный пирог, потому что тусклые фонари, мигающие тихо и с перебоями, были мрачными, но не по-хэллоуински мрачными. просто жуткими.
— костюм зачёт, — похвалил ёнджун, замедляя шаг. бомгю улыбнулся. — а краску где взял?
ёнджун потёр его щеку и обнаружил на пальце серо-зелёное пятнышко, а у бомгю на лице (внезапно) кусочек кожи. обычной такой кожи, синющей под бледно-бедными фонарями, покрасневшей под измаравшимися пальцами.
— ну спасибо, — пробубнил бомгю, отходя на безопасное от своей любви расстояние. — это мамины тени, смешанные с кремом от морщин, но ты всё испортил.
ёнджун виновато улыбнулся:
— даже так ты красивый.
бомгю подумал, что просчитался с костюмом. стоило одеться оборотнем, и тогда никто не заподозрил бы неладное, начни он выть на луну. а завыть — громко и долго, — хотелось невероятно. ёнджун его когда-нибудь доведёт, ей-богу.
— а где твой дед похоронен, ёнджун? — крикнул хюнинкай, шедший спереди со старшими под руки. то ли он их держал (хотя оба прекрасно ориентировались без зрения и слуха), то ли они его тормозили, чтобы не убежал мародёрить по всем могилам без разбора. свою безудержную энергию кай очень часто направлял не в то русло.
— в самой дальней части кладбища. вообще он просил маму похоронить его где-нибудь за городом, где никого нет, но она сказала, что не смогла так поступить. сказала, что это было бы ужасно.
классика жанра. какой-то фильм ужасов начинается. бомгю сомневался, что дедушку ёнджуна и впрямь похоронили с сокровищем. надеялся, что в этом страшном далёком углу кладбища появятся призраки или, хотя бы, зомби, чтобы ёнджун не слишком расстроился.
кладбище было маленькое и неуютное. бомгю вообще не понимал, как души могут упокоиться в таком месте: здесь повсюду сырость и темнота; редкие цветы, сложенные у крохотных могил, тускнели едва ли не по минутам, а теснящиеся между собой каменные плиты потрескались и покрылись густыми сорняками. никто даже хэллоуинские тыквы расставить на деревьях не додумался.
— вон она! — ёнджун весь засиял в предвкушении и вырвался вперёд, побежал. — быстрее, за мной!
и они побежали. как глупые щенки за своей альфой; полетели, как крохотные птенцы за величавой птицей-матерью. ёнджун — это авторитет. ёнджун — это Дьявол, который приведёт их когда-нибудь всех к погибели, это точно. он пережуёт мальчишечьи стылые кости и выплюнет тыквенные семечки, а потом сам рассыпется грудой костей и наконец-то обретёт долгожданный покой. никто из них в этом не сомневался, но все слепо шагали за Дьяволом, которому молчаливо доверяли свои жизни и смерти.
и когда ёнджун резко затормозил, Ведьма, Мертвец, Горбун и Вампир остановились тоже, врезаясь в спины друг друга. спина ёнджуна вдруг затряслась. он успел только схватиться за голову, как при жуткой пульсирующей боли, испуганно выговорить:
— господи!
а затем провалиться в пустующую бездонную яму, которая должна была быть могилой его дедушки.