Chapter Text
это хэллоуин, это тридцать первое октября. солнце готовится к погибели. пусть даже не посмертной, но погибели.
Мертвец, Ведьма, Горбун Из Нотр-Дама и Вампир — все закричали и по очереди рухнули вслед за Дьяволом в пропасть.
точно и не скажешь, прыгнули они сами или свалились случайно, но, конечно, их ноги и души не могли за Дьяволом не последовать. им всем просто-напросто суждено было однажды упасть в могильную яму.
бомгю помнил только, как врезался в спину субина, как услышал тихое ёнджуновское:
господи
а затем свой собственный крик, потонувший в голосах тэхёна, субина и кая. они отозвались в его висках призрачным эхом и сотней зеркальных осколков, а потом он вдруг обнаружил себя падающим в тёмную-тёмную яму.
падали недолго, но страшно. почему могила старика вдруг превратилась в целый обрыв? почему ёнджун туда так самозабвенно прыгнул? его, наверное, подтолкнули. бомгю был уверен на тысячу процентов, что ёнджуна подтолкнули те жуткие голоса, а не субин, который провалился в яму вторым.
может, именно эти голоса и убивали солнце каждое тридцать первое октября.
когда бомгю почувствовал землю под ногами и приоткрыл глаза, он увидел перед собой два больших глаза, а потом и высокую беловолосую девочку целиком. она широко улыбалась, дружелюбная. наверное, яркие улыбки на могилах чужих родственников — это не совсем про дружелюбие. про криповатость, скорее. в ночной темноте сияюще трепыхались белые волосы, как будто в них поселилась стая светлячков. девочка была милая, если не считать этих бледных трещин, покрывающих её фарфоровое лицо. хэллоуинское приведение. ничего необычного, вроде.
— привет! — прощебетала девочка и протянула ему руку. — хороша посадочка, а?
бомгю самозабвенно протянул руку в ответ. и застыл. не Мертвец, а Каменная Горгулья.
вторая его рука по-прежнему касалась сырой земли. вторая рука.
он с ужасом одёрнулся и уставился на ладони — левая была целёхонькая, живая, немножко тёплая, совсем как прежде, ещё до автомобильной катастрофы. он начал ощупывать её — это не сон, не галлюцинации, нет! — и вдруг укололся. левое плечо было густо усеяно шипами-иголками. пальцы закровились.
бомгю тихонько охнул и заметил лежавших на земле Вампира, Ведьму и Горбуна. не совсем так — он увидел субина, чьи уши по-эльфьи вытягивались вдоль лица; тэхёна, чей левый глаз умещал в себе пугающую механическую звезду; хюнинкая, в спине которого прорастал не горб, а заснеженно-белые крылья.
это хэллоуин, мальчики и девочки! кстати, о девочках.
— какие-то вы несообразительные, — беззлобно заметила незнакомка-привидение, и бомгю, отмерев, ухватился за её ладонь. холодная. но не фантомная, вполне ощутимая, ледяная — никакой она не призрак, значит. даже жаль.
— я вижу, — прошелестел тэхён, жадно всматриваясь в мир, странно дёргая механическим глазом. — я вижу всё. что это… что произошло? где мы?
беловолосая девочка засмеялась, и у бомгю по целой, живой, тёплой левой руке пробежали мурашки.
— на кладбище, где же ещё? ты же не слепой.
тэхён моргнул. и правда ведь.
кладбище было такое же, но другое. надгробия хранили в себе холодное свечение; на деревьях, как на оголённых проводах, лежали тыковки-фонари и неподвижные кошки — так сразу и не скажешь, были ли они вообще настоящими. воздух промёрз. кладбищенская тропа, засахаренная блеском, уводила не на родные улицы, а к какому-то городку на холме. издалека казалось, что он усыпан огоньками — так ярко сверкал. погрызанная луна пожелтела.
девочка снова улыбнулась дружелюбием, и на её волосы мягко опустились рыжие листья. не привидение, а порфировая принцесса.
— кстати! меня зовут минджон.
хюнинкай, до того бессознательно щипавший пёрышки на новобретённых крыльях, открыл рот, но минджон его перебила:
— вам не нужно представляться, я знаю, кто вы. я вообще много чего знаю.
мальчики молча смотрели друг на друга. хотелось что-нибудь сказать, но губы медово слиплись, выходило только тяжело дышать и глотать мёрзлый октябрьский воздух.
— вы такие неразговорчивые, но ничего, зато мне есть, о чём вам сказать! например, знаете что-нибудь о хэллоуинском сокровище? поняли, о чём я? кажется, вы… ой. об этом говорить пока нельзя, точно… ладно, забыли! святой самайн, не смотрите на меня так, будто я маленькая и глупая! почему все на меня так смотрят? мне куда больше лет, чем вы думаете. вот вам сколько, лет по пятнадцать? а мне больше трёхсот, ха-ха!
— трёхсот? — глухо переспросил бомгю, потирая виски, переглядываясь с субином. на его лице отражались кошмарные тыквенные тени.
— конечно, я же давно уже умерла. меня убили, точнее. те злые мужчины… видите моё лицо? это они сделали. но я не ведьма, честно! просто обыкновенная девочка из салема.
обыкновенная мёртвая девочка из салема. хорошо. это же хэллоуин, всё в порядке, верно?
— из салема? — голос хюнинкая прозвучал необыкновенно тихо и дрожаще.
— ну да… и всё же вы какие-то тормозы. хотя, это нормально, да, — минджон осеклась. — ну, я имею ввиду, вы же мальчишки. ой, мне нельзя с вами болтать, наверное, так долго. пока-пока, ещё встретимся, надеюсь!
и она исчезла. взяла и растворилась в мерцающем воздухе, оставляя после себя вопросы и мертвецки-персиковый аромат. бомгю раскашлялся.
они всё молчали и пялились на светящиеся каменные плиты, пока субин, эльфий выходец, наконец не спросил:
— а где ёнджун?
мальчики опасливо вгляделись друг в друга — ёнджуна рядом и правда не было.
куда подевался Дьявол?
— почему… почему мы выглядим так? почему мы в салеме? почему я могу слышать так отчётливо: я слышу шелест каждого листика, каждое чужое движение, я слышу всё. почему ты видишь, почему у тебя крылья, почему у тебя шипы на руке?
— потому что это, ребятки, хэллоуин! тридцать первое октября уже наступило, прячьтесь! — раздался зловещий голос из ниоткуда и одновременно отовсюду, заставляя всех вздрогнуть и забегать глазами. нет, всё по-прежнему. никого — ни ёнджуна, ни минджон, никого рядом не было. только они вчетвером.
— я же вам сказал. прячьтесь.
кошки, которые всё-таки оказались живыми, зашипели и поспрыгивали с деревьев. бомгю, субин, тэхён и хюнинкай рванули вместе с ними по тропинке, спотыкаясь о хвосты, тыквы и блеск.
***
мальчишки бежали. перепрыгивали, болтая руками, как крыльями, через камни и крохотных лягушек, выползающих по ночам. ноги ватно вязли в сырой почве. дурацкая весна.
— оторвались вроде! — ёнджун замедлился, остановился и рухнул задницей прямо на землю. все остальные без раздумий последовали его примеру, и холодный мартовский воздух наполнился горячим мальчишечьим дыханием.
у ёнджуна в сжатых ладонях две краденые банки пива, далеко за спинами мальчишек — растолстевшие полицейские. убежать от них было проще простого даже слепому тэхёну. местным органам правопорядка стоит чаще бегать за воришками и меньше просиживать штаны в офисе.
— так, — ёнджун обвёл их болезненную стаю взглядом. — каждый делает три глотка и передаёт другому. тэхён и кай — вам по два глотка.
— это ещё почему! — провыл хюнинкай, сверкая в ёнджуна обиженно-грозным взглядом; тэхён безразлично молчал. ёнджун открыл баночку и сделал первый шипящий глоток.
— вам по тринадцать, шпана.
— бомгю пятнадцать, всего на полтора года старше, так нечестно!
— на два, — напомнил бомгю с какой-то особой радостью. — мне скоро шестнадцать.
хюнинкай запыхтел и насупился, но ёнджун оставался неумолим. он протянул пиво бомгю, и их пальцы соприкоснулись теплом.
пиво оказалось ожидаемо неприятным. какое-то дешёвое нефильтрованное — ёнджун схватил первое, что попалось под руку, как только продавец круглосуточного спросил, сколько им всем лет и что они тут забыли.
но это непрямой поцелуй, подумал бомгю и улыбнулся украдкой совершенно по-глупому, глотнул в третий раз, а потом вручил баночку субину. фу, это тоже непрямой поцелуй?
а пиво всё же отвратительное и совсем невкусное, несмотря на шлейф ёнджуновского безрассудства, который случайно осел по краям металлической крышки.
когда они кое-как расправились с обеими баночками, хюнинкай задремал у тэхёна под боком. тэхён сегодня был молчаливее обычного, может, тоже спал, он иногда делал это с открытыми глазами (довольно жутко, учитывая, что они у него светятся белизной). субин и ёнджун играли в камень-ножницы-бумага. решали супер важный вопрос.
— я победил! — субинова бумага беспощадно ударила по ёнджуновому камню-кулаку. — завтра ты покупаешь всем милкис. о, и чипсы!
— третий раз подряд, — ёнджун закатил глаза и уселся рядом с бомгю на сваленном отсыревшем бревне. — буди детей, уже почти два часа ночи.
это было безнадёжно: субин подкрался к тэхёну и хюнинкаю, свернувшимся под деревом, но сам с визгом покатился на землю, когда тэхён тронул его руку под неожиданно громкое: «бу!» и захохотал. хюнинкай недовольно заворочался.
— ты дрожишь, — шепнул ёнджун, и бомгю в самом деле вздрогнул, переставая смеяться.
— холодно, — пожаловался он, втягивая плечи. — а у меня насморк.
ёнджун чересчур бережно-хрустально сжал в ладонях его замёрзшую руку. бомгю хотелось расплакаться или одарить ёнджуна нежным-нежным взглядом, но он не сделал ни того, ни другого, и продолжил нарочито пристально наблюдать за напуганным субином. вглядывался в развеселевшего тэхёна, сонного кая, неподвижное дерево над их головами, чтобы не смотреть на ёнджуна.
— теплее надо одеваться, — он поднёс руку бомгю к губам и подул на холодные пальцы. на секунду бомгю подумал, что ёнджун их сейчас поцелует, и вздохнул с разочарованным успокоением. он бы такого не выдержал, но помечтать-то можно. — дурак.
— сам такой, — тут же ответил бомгю, но всё же позволил себе секундно глянуть на ёнджуна. зря — у него в глазах теплели звёзды, слишком блестящие и слишком нежные для просто друзей. боже. как же это невыносимо.
***
они, наверное, никогда в жизни так быстро не бежали, даже когда за ними гнались голодные злые псы, даже когда их догоняла полиция в два часа ночи, даже после последнего в учебном году бесконечного урока. за спинами что-то громко звякало, стонало, рычало, но от бешеного непонятного страха никто не мог обернуться. кошки протяжно мяукали и вопили под ногами, когда кто-то случайно наступал на хвосты. холодный ветер упрямо таскал за собой аромат тыквы и крови — хорошая начинка для пирога.
когда звуки позади стихли, а кошачьи хвосты расползлись по улицам, они, наконец, остановились. запыхавшиеся, перепуганные, попеременно краснеющие и бледнеющие, принялись тараторить:
— да что это, чёрт возьми, было?
— вы слышали этот голос? я в жизни ничего жутче не слышал!
— я думал, что умру! тэхён, порядок?
тэхён, молчавший всё это время, обернулся. всем стало не по себе — его правый глаз с крутящейся механической звездой пугал не меньше прежнего снежного бельма. второй его глаз был здоровый, как когда-то давным-давно, ещё до безобразной режуще-колющей истории.
— мы должны найти ёнджуна, — сказал он гораздо спокойнее, чем можно было ожидать от четырнадцатилетки. — вот, что я думаю. а что здесь происходит —это очень странно и ни одному логическому объяснению не поддаётся. с ума сходят по одиночке, а нас тут четверо. что сейчас важно, так это вернуть ёнджуна.
мальчишки согласно закивали, ободряюще глядя друг на друга. тэхён это умел — взять ситуацию под свой контроль, когда никто другой не мог сделать это. ну, то есть, так почти всегда и происходило. даже ёнджун и субин, которые были старше всех, вряд ли вели себя более зрело, чем тэхён. на четверых бесноватых мальчишек приходится один умненький, и на том спасибо.
режуще-колющая история произошла с тэхёном в девять. его мать, ценительница вечного пьянства, ткнула кривой вилкой тэхёну в глаз. кровищи было… забрызгало всю кухню. он до сих пор не знал, почему она сделала это. в больнице она, конечно, сообщила, что это получилось случайно, но даже для пьяной вдребезги спутать девятилетнего сына с мясной тарелкой — перебор. тэхёнову маму лишили родительских прав, а отец, на которого вдруг свалился нежеланный ребёнок с прогрессирующей потерей зрения, никогда о бывшей жене в присутствии сына не говорил. папа тэхёна вообще мало говорил, да и что уж там — родители каждого из них не отличались разговорчивостью или жизнелюбием, и они все были какими-то… уставшими. это понятно, это можно понять. от обречённых детей с проблемами устать очень-очень легко.
бомгю вот родителей не винил. все семьи мечтают о здоровых детях, никто не планировал того, что ребёнок будет разгуливать по улицам без руки или без глаз. у бомгю были друзья (это самое важное), а рука… да чёрт с ней, с этой рукой. подумаешь — зато он на автобусах кататься может бесплатно, и если его поймают за кражей мармелада, то ничегошеньки не сделают — жалко потому что.
— а что такое салем? — спросил хюнинкай, озираясь по сторонам. они добежали до подножия холма, и теперь могли рассмотреть городок поближе: дома тут стояли все изогнутые и перекошенные, обвешанные вокруг левитирующими свечами и тыквами; деревья — алые, жёлтые, рыжие! — пугающе кренились из-за ветра. а свечи не затухали почему-то. из домов отчётливо пахло печеньем с корицей. ёнджун обожал печенье с корицей, это вполне логично — он точно должен был быть где-то в этом салеме.
— его ещё называют ведьминым городом, вы не слышали эту легенду? — все отрицательно завертели головами, и тэхён продолжил: — если кратко, то в семнадцатом веке там заболели две девочки, и всё указывало на то, что их заколдовали ведьмы. начались подозрения, обвинения, и в итоге кучу людей убили и посадили в тюрьму за колдовство, якобы. по легендам, призраки этих невиновных ещё долго мучали весь город. а теперь на месте салема стоит массачусетс.
— я не то чтобы хорош в географии, — субин нахмурил лицо, и его длинные уши задрожали. — но это вообще ни разу не массачусетс.
это не массачусетс — в массачусетсе свечи не парят в воздухе, страшные голоса не приказывают бежать прочь, мальчишки не попадают в массачусетс, пролетев сквозь яму на кладбище, а девочки все живые и не растворяются в воздухе. это не массачусетс, это какая-то глупая бласфемная шутка.
— да, — задумчиво протянул тэхён и вновь устремил взгляд механической звезды на холм. — это как будто прошлое. мы же не могли попасть в прошлое? или параллельную вселенную?
субин фыркнул:
— если пойти за ёнджуном, то возможно всё что угодно.
бомгю поёжился, потёр захладевшие руки, расковырял засохшую на пальцах кровь — боже, да откуда у него шипы на плече? — и решительно заявил:
— надо идти в город. если найдём ёнджуна, будет чуточку спокойнее.
— я вас перенесу! — воскликнул вдруг хюнинкай радостно. — у меня же крылья. мы найдём ёнджуна в два счёта!
им троим оставалось только недоверчиво переглянуться и вздохнуть. все знали и помнили — неуёмная энергия хюнинкая обычно выливалась в неприятности.
он всё же смог перетащить каждого на возвышение холма, хоть и пару раз чуть не уронил субина — не то серьёзно, не то в шутку. хюнинкай — он же концентрация мракобесия и проказничества в человеческом теле, кто додумался одарить его ангельскими крыльями? если это самайн, то у него определённо проблемы с логикой.
правда, это было символично. когда позвонки одиннадцатилетнего хюнинкая не выдержали многочисленных травм и поломались, сменили направление и начали тянуться вверх, он говорил всем, что у него растут крылья. он часто плакал в те времена, но это видели только субин и тэхён. потом кай вообще не плакал. не захотел становиться жертвой и стал крылатым охотником за чужими слезами. он же не проблемный, на самом деле, просто его крылья — тяжёлый груз. приходится изловчаться, вот и всё.
— та девочка… минджон. как думаете, она типа… настоящий призрак? — решился-таки спросить хюнинкай, весь вспотевший, но счастливый: "смотрите, как круто… я вас всех…! без моих крыльев мы бы… полдня забирались сюда, спорим?"
они медленно шагали по пустынной салемской улице. ничего необычного — улица как улица, но нет, приглядись! прислушайся! чуешь? слышишь? это призраки подвешенных ведьм стонут, это так пахнет твоя кровь в хэллоуинскую ночь.
— она странная, — бомгю пожал плечами. ветер завывал над макушкой что-то могильное, путался в шипах и застревал под костюмом Мертвеца. — что за сокровище самайна, о котором ей нельзя говорить? это то, что ёнджун хотел найти?
тэхён ответил сразу же:
— самайн — это бог мёртвых. он вступает, когда умирает бог солнца, и уходит, когда солнце воскресает, и так по кругу.
— получается, что смысла вообще ноль, — бомгю почесал голову. — какое сокровище может быть у бога мёртвых?
они замолкли. сзади вновь раздалось клацанье, размеренный стук и зловещие завывания, напоминающие шёпот.
в хэллоуин не оборачивайся — за тобой следует сама Смерть!
— это не считается, — леденящий насмешливый голос. — вы плохо меня поняли? я велел спрятаться, но нашёл вас сразу же после того, как солнце сгорело. не поворачивайтесь, я вас убью.
тела окаменели, кровь закипела. это…
— самайн, — представился голос. — бог мёртвых. я бы сказал — добро пожаловать в салем, но вам тут не рады. вы хоть и похожи на трупов, но от вас жизнью несёт за километр. это мёртвый город, что вы тут забыли, а?
— мы просто ищем друга, — просипел субин, которому приходилось хуже всех. его остроконечные уши слышали всё и даже больше: загнивание тел, предсмертные вопли бога солнца где-то далеко, копание могил, поджигание и треск хэллоуинского огня. симфония октября во всей своей красе.
— о, вы про того мальчика с рогами на голове? вынужден огорчить, но мёртвые не возвращаются из салема.
бомгю вскричал:
— ёнджун не мёртвый! он живее всех живых!
самайн гадко рассмеялся. бомгю мелко задрожал, когда его низкий голос раздался под самым ухом:
— ты уверен? собираешься поспорить с богом мёртвых о мертвецах?
он сказал это, и холодный ветер задул все огоньки, рассеянные по городу. мальчики подумали одно: надо бежать отсюда, но без ёнджуна мы никуда не пойдём.
— я дам вам время до утра, — щедро пообещал самайн. — если отыщите своего друга, что живее всех живых, до утра ноября, то, так и быть, отпущу вас. если он, конечно, захочет уйти.
конечно захочет, что ещё за глупости!
— а если мы не успеем? — осторожно поинтересовался тэхён, зажмурив глаза.
самайн вновь расхохотался и, прежде чем исчезнуть, прогудел:
— живыми из салема не возвращаются тоже.
а потом солнце воскресло (субин слышал, тэхён видел), и самайн трусливо спрятался в густом чёрном дыму до следующего солнечного самосожжения.
это всё ещё хэллоуин, все ещё тридцать первое октября, они всё ещё в мёртвом ведьмином городе; это посмертие, и надо срочно возвращать ёнджуна, пока живо солнце.