Chapter Text
— я очень паршиво выгляжу, да? — спросил бомгю, приподнимаясь на узкой больничной койке. под подушкой шуршали фантики от ирисок. один его глаз спрятали под повязкой, переломанные ноги — под гипсом. левая рука до сих пор пряталась где-то под перевернувшимся автомобилем, кровяными ошмётками и раздробленными костями. как хорошо ни ищи, уже не найдётся.
субин криво улыбнулся:
— тебе сказать правду?
— я даже побить тебя сейчас не могу, — взвыл бомгю и зажмурился: тело ужасно болело, но он ведь живой, в самом деле! может смеяться, дышать, совсем скоро сможет издеваться над субином, как раньше. вроде даже и жаловаться не хочется. только порванное плечо невыносимо зудело, как будто в него вгрызлись осы.
— зато ты в школу не ходишь, — подбодрил субин, щипая нос. в больнице пахло стерильной кровью. — а можно на гипсе уже что-нибудь написать? у меня с собой фломастеры.
палата такая неуютная и холодная, а за окном метель — она угрюмо воет и норовит пролезть сквозь тонкие стены. бомгю напрочь запретили открывать окна. это ужасно: лежать в этой отвратительной больнице, да ещё и без руки. тэхён и субин звали его играть в снежки. и как он теперь всех их победит?
впрочем, его выпустят, наверное, только в марте. ко дню рождения, если повезёт.
— и что ты напишешь?
субин рассмеялся под недоверчивый взгляд:
— чхве бомгю лох.
бомгю застонал:
— иди отсюда уже! я тебя даже не звал.
— знаю. я сам решил прийти, — голос субина вдруг стал серьёзным. — ты меня здорово перепугал.
— очень благородно, — прокомментировал бомгю. — спасибо. оставь конфеты, тут кормят отвратительно.
бомгю перевернулся на другой бок. а всё-таки кровати жутко неудобные в этой больнице. бомгю устало напоминал себе — я хотя бы живой. просто радуйся, что способен дышать.
— субин? — позвал бомгю, и субин, уже стоявший в дверях палаты, обернулся. вторил:
— бомгю?
— ты придёшь завтра?
субин снисходительно улыбнулся. всё-таки, он читал бомгю как открытую книгу — ему было и страшно, и больно, и одиноко. он наверняка расплачется, как только субин выйдет.
— да, — сказал он и ехидно добавил: — принести тебе мягкие игрушки, малыш бомгю?
— придурок, — заулыбался бомгю и представил, как запускает в субина подушкой. на душе потеплело.
и он правда собирался расплакаться, как только за субином закрылись двери, но был остановлен. едва к носу поступили солёные сопли, двери вновь открылись, и в палату вбежал высокий мальчик в глупой жёлтой футболке и потёртых джинсах. он начал оценивающе озираться по сторонам, не говоря ни слова. бомгю растерянно опешил:
— эй?
— извини, ты не мог бы сделать вид, что меня нет? — мальчик окинул бомгю быстрым взглядом и повалился под кровать. — я спрячусь вот тут. ты меня не видел. ты любишь пастилу? я занесу тебе потом. договорились?
бомгю хотел было спросить, кто он вообще такой и что тут делает, как в палату вошла запыхавшаяся женщина в белом халате. она придирчиво осмотрела комнату и спросила:
— привет, ты не видел тут нигде мальчика? он чуть старше тебя, худенький, в жёлтой майке.
бомгю отрицательно замотал головой, и женщина, вздохнув, побежала дальше. из-под кровати раздался шёпот:
— она ушла?
— да. кто это была?
мальчик выполз и, проигнорировав стул, на котором сидел субин, плюхнулся прямо на край кровати. от него пахло ежевичным пирогом, и этот запах ощутимо перебивал медицинские ароматы бинтов и крови. бомгю подумал, что не расстроится, если незнакомец останется здесь подольше.
— мой врач, — ответил мальчик. его лисьи глаза запнулись на пустоте, где у бомгю должна была быть рука. — нехило тебя так. меня ёнджун зовут, кстати. а тебя?
— бомгю.
— ты не боись, бомгю, я про пастилу не соврал. занесу тебе вечером, лады?
бомгю кивнул. он был равнодушен к пастиле, но всё лучше, чем вязкая каша и липкие химозные фрукты.
— а почему ты прячешься от своего врача?
— да… — ёнджун почесал затылок и шмыгнул носом. — она всё хочет напичкать меня этими таблетками для психов. а меня от них коробит — жуть просто. в окно однажды чуть не выбросился. вот и прячусь.
плакать как-то перехотелось. бомгю улыбнулся:
— ты не похож на психа.
— спасибо, — хмыкнул ёнджун и, не раздумывая, хлопнул бомгю по загипсованной ноге. тот взвыл от боли. — ой, прости! извини-и!
***
салем погряз в темноте.
солнце было живо, хотя и не рисковало показываться в туманной черни. мириадами мелькали огоньки от свечей, тыкв, горящих взглядов. но они совсем не грели, будто бы были сделаны из дешёвого пластика. ветер холодил мальчишечьи руки и кости.
надо искать ёнджуна.
не сговариваясь, они побежали вперёд, к свету, к людям, в самое сердце салема.
а город искрил. его наполняли девочки, мальчики, мужчины, женщины, старики, и все до одного мёртвые. от этого становилось не по себе. как же так? — все эти люди, улыбающиеся, танцующие, все они выглядели так живо! отыскать среди этих сияющих призрачных жизней потухшего ёнджуна — что может быть легче? жуть.
— население салема не такое уж и большое, — сказал тэхён обнадёживающе, когда они остановились посреди призраков и тыквенных улыбок. — мы найдём его. я знаю.
— надо поспрашивать, — предложил кай, трогательно хлопая крылышками на ветру. — вдруг кто-нибу…
— КОШЕЛЁК ИЛИ ЖИЗНЬ! — послышался за их спинами громкий крик; мальчишки вздрогнули, отшатнулись и упали на землю. минджон, возвышаясь над ними, невинно улыбалась.
— чёрт возьми, — выдохнул субин. — как же ты напугала.
минджон хихикнула и пожала плечами:
— я старалась!
бомгю вдруг почувствовал облегчение. знакомое лицо, пусть и мёртвой девочки, немного успокаивало. минджон настроена дружелюбно — возможно, она сможет им помочь?
— познакомились уже с самайном, да? то-то у вас лица такие бледнющие. понимаю, жуткий тип!
мальчики поднялись с земли. их костюмы, прежде сиявшие страхом и кровью, запылились и как будто посерели. конечно, среди всех этих живых мертвецов они казались просто бледной тенью, насмешкой.
— ты тоже его знаешь? — спросил субин.
— ну конечно, — минджон закатила глаза. — я здесь благодаря нему. это ведь его город, глупые. вы ещё не поняли, что ли? самайн — бог мёртвых, салем — мёртвый город, я — мёртвая. улавливаете?
мёртвый, мёртвый, мёртвый. языки высушило и засаднило. какая-то мертвецки несмешная трагикомедия.
— мы ищем друга, — заговорил наконец бомгю, осторожно высматривая окружающих. мимо сновали разукрашенные люди и кошки. тоже умершие, видимо.
— а я знаю. говорила же — я всё знаю.
тэхён раздражённо выдохнул, но минджон это проигнорировала. она продолжала глядеть на них, наклонив голову. слишком милая, чтобы быть убитой за ведьмовство.
— ты можешь нам помочь? ты знаешь, где ёнджун? — нетерпеливо спросил тэхён, и все четверо вопросительно уставились на девочку.
минджон облизнула губы и кивнула. луна-солнце высвечивала её короткие белые пряди и утопала в трещинах на лице. над ней, наверняка, жестоко издевались, прежде чем затянуть на шее верёвку и вздёрнуть вверх.
— а что мне за это будет?
— а чего ты хочешь?
— хм… — минджон задумалась, прикладывая палец к губам. оживилась: — о, я знаю! ох… немного неловко об этом говорить…
— не тяни, у нас каждая минута на счету, — нахмурился бомгю. они не знали, когда солнце снова погибнет и объявится самайн, не знали, сколько осталось до первого ноябрьского утра, но что-то подсказывало, что времени у них не очень много.
минджон убрала руки за спину, смущённо улыбнулась:
— поиграйте со мной? нет, ну вы не подумайте, я не маленькая! мне триста с лишним лет, понятно? просто… тут все такие мёртвые, прямо как я. я уже и позабыла, какого это — играть с живыми детьми. за триста-то лет.
у бомгю кольнуло сердце. он присмотрелся к шрамам на лице, к трогательным щёчкам без румянца, к старому льняному платьицу. минджон на вид было не больше тринадцати-четырнадцати. её ведь убили ребёнком. минджон выглядела слишком весёлой для девочки, которую насильно повесили триста лет назад.
— хорошо, — субин оглядел ребят и, не встретив сопротивления, продолжил: — во что хочешь сыграть?
— хм… в прятки! чур не я вожу!
— я буду искать, — сказал субин и, прикрыв глаза ладонями, начал громко считать. — раз… два…
бомгю, вдруг оставшийся возле субина в одиночестве, юркнул за голубую карету с огромными колёсами и придавил локтями что-то холодное. кого-то холодного, точнее. это оказалась минджон.
***
это оказался мальчик. с пушистыми чёрными кудрями и угрюмым лицом. ровесник тэхёна, кажется. бомгю пытался вспомнить, видел ли он его в школе раньше. у мальчика была ярко выраженная ассиметрия плеч.
— привет, — помахал рукой бомгю. — а ты что такого натворил, что тебя на отработку отправили?
ему сказали, конечно, что он будет драить спортивный зал с каким-то учеником помладше, но бомгю понятия не имел, что такого плохого мог сделать мальчик двенадцати лет. за обычные проступки можно было отделаться замечанием или звонком родителям, но чтобы тебя отправили на отработки — это надо хорошенько постараться.
— не твоё дело, — буркнул мальчик и принялся дальше намыливать волейбольные мячи. он хотел — бомгю прямо чувствовал — попялиться на него, спросить про руку, сказать что-нибудь, но молчал. надувшись, он стал походить на мячик, который сам же держал в руках и усиленно оттирал. поэтому бомгю решил продолжить болтать сам:
— а я в школу пронёс щенка. он нашей математичке юбку сгрыз.
мальчик отлип от мяча и глянул на него с недоверием.
— серьёзно! — бомгю закивал головой и взял тряпку, намочил в железном ведре. — мама сказала, что с щенком я могу попрощаться, но, — он хитро улыбнулся и провёл тряпкой вперёд-назад по пыльной скамейке. — я отдал его своему другу. теперь вижусь с ним почти каждый день. думаю, он вырастет настоящим Цербером. и мяч уже чистый. я бомгю, кстати.
мальчик, кажется, слегка оттаял. по-крайней мере, он больше не буравил взглядом бедный волейбольный мяч.
— хюнинкай, — проговорил он и кинул начищенный мячик к остальным, взял новый, грязнее предыдущего. — я с одноклассником подрался. у него теперь рука сломана. и лёгкое сотрясение.
— ого! — присвистнул бомгю. ну что за дети пошли нынче. — за что ты его так?
— он меня верблюдом горбатым назвал. как будто я, блин, не знаю. зачем обзываться-то? ты тоже так подумал, да? как зашёл сюда. ну… что я на верблюда похож.
бомгю озадаченно почесал голову.
— нет. я подумал, что ты похож на пингвина.
глаза хюнинкая округлились. бомгю грустно улыбнулся — бедные, сломанные дети с алмазами вместо сердец и забитыми углекислым газом лёгкими.
— почему?
— не знаю, — бомгю пожал плечами, оставил тряпку мокнуть на скамейке и принялся рыться в карманах. — будешь?
он вытащил две мятно-шоколадные конфеты, помятые и чуть подтаявшие. хюнинкай снова посмотрел на него осторожно, недоверчиво — а потом вдруг заулыбался так ярко и так солнечно, что бомгю на миг почувствовал себя ослеплённым тэхёном.
улыбки сломанных детей всегда самые счастливые.
***
это оказалась минджон. она тихонько ойкнула, но тут же закрыла рот руками, сверкнув на бомгю злобными глазками. совсем рядышком субин прокричал:
— девятнадцать, двадцать… я иду искать!
— прости, — бомгю аккуратно приподнялся, и минджон выползла из-под его локтей. — я не знал, что тут уже кто-то есть.
— мальчишки, — вздохнула она, но не стала его выгонять, только приложила палец к губам: — тихо!
кай попался первым, спустя пятнадцать секунд после того, как субин перестал считать, и ещё через минуту объявился пойманным тэхён. его, кажется, действительно пришлось поискать. минджон улыбалась, прижав колени к груди, бомгю думал о ёнджуне. ещё через минуту над их головами раздалось:
— нашёл!
субин подглядывал сквозь пальцы, когда считал — бомгю видел. он наверняка точно знал, кто где попрятался. но минджон так радовалась:
— я почти выиграла, я так хорошо спряталась! если бы только не бомгю!
что бомгю, пожалуй, субина понимал. минджон здесь, в этом мертвенном городе убитых ведьм-неведьм, было так скучно, это очевидно. не случится ничего плохого, если они подыграют ей немного, верно?
— теперь я буду искать. я очень быстро отыщу вас, вот увидите! — она выбежала из укрытия, весело оглядела всех мальчишек и закрыла глаза руками. белая улыбка прилипла к её лицу. минджон считала:
— раз! два! три!
мальчики бросились в рассыпную.
минджон, обступаемая темнотой, считала:
— четыре! пять! шесть!
краем глаза бомгю заметил, что тэхён взбирается на дерево, но кошки, рассыпавшиеся на ветках, его почему-то не боялись. а минджон считала. чуть тише:
— семь, восемь, девять, десять…!
бомгю притаился за оранжевыми кустами, обсыпал себя жухлыми листьями. его глаза чуть выглянули и увидели минджон, которая качалась из стороны в сторону и продолжала беззаботно считать:
— тринадцать, четырнадцать…
минджон улыбалась, и бомгю надеялся, что она была счастлива. пожалуй, он даже знал это, чувствовал — минджон сейчас счастлива. и подумал, что ему бы очень хотелось однажды взглянуть на ёнджуна и подумать так же — боже правый, да он счастлив! все они счастливы.
— …семнадцать!
неряшливый ветер смёл листья со спины и волос. в миг похолодало.
— восемнадцать! девятнадцать!
бомгю чувствовал, как кровь, что внутри тела, растекается патокой. и вдруг наконец понял, что считает не минджон:
— двадцать! я иду искать!
щёлк-щёлк-щёлк. в салемской тишине его сердце стучало как заведённый щелкунчик. шумно, безостановочно.
ещё он понял — солнце так тихо сгинуло, что никто и не заметил. всё проглотил салем, тёмный, чёрный, но горящий.
он ожидал увидеть перед собой самайна с косой в руках, но увидел минджон. воздух чуть потеплел, черноту затмила минджон своей белой улыбкой.
— нашла!
бомгю моргнул. вокруг него, сидящего в куче листьев, нервно озирались субин, тэхён и кай. ему всё привиделось, что ли? минджон всех нашла, но почему он ничего не слышал и не видел?
— что ж, теперь я, так и быть, скажу вам, где ваш друг с рогами. он забавный, на самом деле. только как будто немного потерянный.
мальчики вгляделись в минджон, сверкая глазами, и та звонко рассмеялась. потом растворилась и появилась чуть вдали, дальше по улице. кивнула в сторону:
— ну что, вы идёте?
голова болезненно гудела, салем кружился в листопаде; бомгю сделал шаг — и обнаружил, что бежит со всех ног за призрачной девочкой, тающей в воздухе. они все бежали по холодному песку во время шторма, и там впереди — маяк, их единственная надежда на спасение. так отчаянно, так преданно — там впереди ёнджун, ёнджун!
вечность спустя они замерли перед минджон, которая остановилась у огромного красно-оранжевого дерева. единственного дерева в салеме, с которого не упал ни один листик. единственного дерева в салеме, у корней которого сидел, склонив голову, ёнджун. живой, живее всех живых!
бомгю прокричал на выдохе:
— ёнджун! это мы, это мы!
— мы здесь! — замахал хюнинкай. а может, это был субин. или тэхён. их голоса слились воедино и размылись на фоне. — мы идём к тебе!
но ёнджун, что живее всех живых, не шевелился.
крики оборвались, и сердца тоже.
минджон грустно улыбнулась на мгновение, но посмотрела как-то ободряюще, совсем не по-хэллоуински: такой весенней, апрельской улыбкой. и пропала. бомгю вдруг озарило — минджон ушла навсегда. они её больше не увидят.
прощай, призрачная девочка.
бомгю побежал к дереву первым. он пытался разглядеть ёнджуна, но дерево будто обросло туманом вместо листьев. ничегошеньки не видно. кай его обогнал, он летел. сбивчивые дыхания наполнили звенящую тишиной пустоту. расстояние казалось размером в три сотни лет.
спустя ещё одну кровоточащую вечность, сердца снова ожили — ёнджун спал, он просто спал! его грудь мерно поднималась и опускалась, на лице дышали ветром безмятежные тени от веток. из чёрных волос прорастали рога.
это сон, всего лишь дрёма!
— ёнджун, — тихо-тихо позвал бомгю, стирая тёплые слёзы со щёк. было горько-сладко, почему-то. воздух пропитался могильными мелодиями.
— ёнджун, проснись, — попросил субин умоляюще, касаясь коленями сухой земли. они все осторожно присели перед ёнджуном, но дотронуться боялись, словно тот был главным произведением искусства в музее, самым дорогим экспонатом.
но нет, картиной ёнджун не был. скульптурой тоже. он был живее всех живых — ёнджун шумно вздохнул и приоткрыл глаза.