Work Text:
Пятнадцатого февраля Гвейн весь день был тише воды, ниже травы.
Подавленность большей частью объяснялась неимоверным количеством выпитого накануне, и обычно Леон радовался такому повороту событий. Но в этот раз он чувствовал себя немножко, совсем капельку виноватым. Хотя ему и в голову не пришло, что Гвейн хотел устроить настоящее свидание (Леон до сих про сомневался, что это не был сложный розыгрыш, который закончился бы для него унижением), было неловко думать, что сосед так долго сидел один в бистро и ждал.
Шестнадцатого февраля Гвейн оправился от знаменательного похмелья и провел целый день дома.
Он слушал громкую музыку, заказывал очень, очень дурно пахнущую еду и беспрестанно курил, высунувшись из окна. Проще говоря, вновь стал самим собой. Леон больше не чувствовал ни капли вины. Наоборот, разбрызгивая освежитель воздуха по своей половине комнаты, он надеялся, что Гвейн страдал, пока сидел в одиночестве среди счастливых пар. И еще Леон тешил себя мыслями, как в следующий раз Гвейн допьется до дикой головной боли и у него выпадут все шикарные волосы, которым могла позавидовать любая девушка (кстати, они до сих пор разлетались по всей комнате). Это бы стало ему уроком.
Когда намного позже Леон вернулся с лекций, его драгоценные фигурки рыцарей снова стояли в неприличных позах. Самого Гвейна не было видно.
Леон подумал, что надо ценить маленькие радости жизни.
***
Несколько недель прошли без особых происшествий. Гвейн не устроил нового пожара, не начал подкатывать и не облысел. Леон, в свою очередь, его не убил. Это можно было считать удачным компромиссом.
Потом настала «Студенческая весна».
Гвейна хорошо знали в студенческом городке. Его знали в местном баре, потому что... ну, он постоянно там торчал, громко болтал и смеялся, вечно пьяный и вечно готовый на очередную дурацкую выходку. Его знали в медпункте, потому что многие его выходки заканчивались травмами (к сожалению, пока несерьезными). Его знали как спортсмена, потому что вопреки врожденной лени он хорошо играл в футбол. А еще его знали в студенческом союзе, потому что Гвейн постоянно туда наведывался, жалуясь, что его бредовые идеи не подошли для очередного университетского события. Леон лучше всех было известно, насколько бредовыми они были, ведь Гвейн любил проверять идеи на нем. Если на лице у Леона было явно написано: «О Боже!», то Гвейн тотчас отправлялся в студенческий союз. Обычно его быстро выставляли вон, потому что представители союза не выдерживали таких задумок.
Но каким-то образом его идею одобрили для «Студенческой весны».
Это было самое, самое худшее из предложений Гвейна. Леон не мог поверить, что идиоты в союзе вообще стали его слушать, не говоря о том, чтобы дать зеленый свет подобному мероприятию. Но поскольку в ход пошли листовки, Гвейн явно получил официальное разрешение. Леон даже гадал, не обманул ли Гвейн представителей союза относительно истинной цели события...
«Неделя Спасения от невинности: обращайтесь к Гвейну Грину!» Леон даже не представлял, насколько низко нужно было пасть, чтобы обратиться за таким к Гвейну.
Поскольку Гвейн по вечерам безвылазно торчал дома, ответ явно был «ниже, чем были готовы опуститься нынешние обитатели городка». А жаль, ведь иначе Леон мог бы хоть одну ночь наслаждаться тишиной и спокойствием. Хотя не факт, что Гвейн не привел бы человека, которого решил спасти, к ним. С него бы сталось.
Леон был девственником.
Это его не особо тревожило, ведь родители воспитали Леона с убеждением, что девственность — дар, который нужно сохранить для самого достойного человека. Кандидатура Гвейна этому требованию никак не соответствовала.
У Леона, конечно, было совершенно определенное представление, каким должен быть партнер, заслуживающий подобной чести. Он подумал и о качестве постельного белья, и о том, как должна была выглядеть кровать (естественно, с балдахином), и о свежести и цвете лепестков роз, усыпавших их ложе. Леону мог подойти только очень симпатичный и благородный молодой человек из дворянского рода. Желательно принц.
К счастью, в Камелотском университете как раз учился принц. Самый настоящий наследник трона, во плоти. И, насколько можно было судить, сердце принца Артура оставалось свободно. Если бы дела обстояли иначе, об этом трубили бы все журналы со светскими сплетнями и желтые газетенки.
Это была судьба.
Вообще-то Леон пока даже не разговаривал с Артуром, но это было неважно. Он знал, что рано или поздно их пути пересекутся. Благородное сердце Артура исполнится радости, когда принц отыщет суженого здесь, среди простого люда. А потом Леон честно скажет, что он — второй сын пэра, и в его родословной нет ни пятнышка. Он сможет предъявить безупречное фамильное дерево. У Артура, конечно, камень с души упадет. Он будет в восторге! В конце концов, ему приходится играть в футбол с такими, как Гвейн.
Леон попытался представить свои чувства, когда на его чело возложат венец принца-консорта.
Вместо этого ему в голову полетел кроссовок Гвейна.
— Эй, Найтли, очнись уже! Давай, хватит витать в облаках, пойдем со мной в бар.
Леон потер голову и сердито посмотрел на Гвейна. Желаемого результата не последовало.
Он, конечно, не хотел никуда ходить вдвоем. Один раз они пошли вместе, потому что Гвейн буквально умолял, а Леон был очень вежливым. Оказалось, Гвейн просто поспорил с Ланселотом, что уговорит соседа прийти в бар. Леон подозревал, что они заключили еще пари: насколько Гвейн его напоит и на какие дурацкие выходки потом подобьет. Впрочем, он не остался настолько долго, чтобы выяснять это на практике.
— Снова поспорил?
— Нет! Просто сегодня же Ночь Спасения от невинности. Я ее организовал... ну, идея моя. Я ведь не могу прийти без девственника.
— Если меня и надо спасать, — как и других людей с чистой душой, — то только от тебя, Гвейн Грин, — Леон демонстративно раскрыл книгу и притворился, будто читает.
— Ты только свистни, — сказал Гвейн и пошло заиграл бровями.
Боже, до чего Леон ненавидел своего соседа.
— Вся футбольная команда будет. Ланс, Персиваль... Артур.
— Принц Артур?
— Ага. Бедняга, за ним постоянно бродят телохранители, так никого и не подцепишь. Если сегодня повезет, меня могут потом и в рыцари посвятить — за верную службу монарху!
В этом Леон сильно сомневался. С другой стороны, принц Артур. Наследник хотел с кем-нибудь познакомиться.
Наверное, можно было пойти с Гвейном. Всего на пару минут.
***
В студенческом баре было очень, очень людно.
Леон не удивился, ведь толпы посетителей были одной из причин, по которым ему не нравилось туда ходить. Сыграло роль и то, что столешницы толком не вытирали, на стаканах оставались разводы помады, а подошвы прилипали к полу. Артур наверняка будет счастлив, когда его спасут и уведут из этого ужасного места. В конце концов, он вырос в королевском дворце.
Да только Артур, кажется, вовсе не хотел, чтобы его спасали.
Он стоял на барной стойке (На стойке! Где подавали напитки! В обуви! Как негигиенично...) в компании Персиваля и неряшливого, тощего парня, которого Леон видел впервые.
Он хором подпевали, нещадно фальшивя, ужасно безвкусной песне, включенной кем-то из посетителей. У тощего парня был такой вид, словно он был по горло сыт происходящим и совершенно не ценил высокой чести, оказанной принцем. Он два раза пытался спуститься, но Артур крепко его держал.
Леон подумал, как благородно со стороны Артура вести себя подобным образом. Без сомнений, он хотел показать, что не чурается простолюдинов. Этому парню будет что рассказать внукам, ведь принц столь щедро снизошел до его компании и держался почти на равных.
Гвейн восхищенно выкрикнул: «Ух ты!» и запрыгнул на стойку рядом с Артуром. Тощий студент даже посмел закатить глаза. Леон ему немного посочувствовал, но у него тотчас глаза на лоб полезли, когда Гвейн хлопнул принца по поднятой ладони.
Грина нужно было бросить в тюрьму за такую фамильярность. У этого развития событий было дополнительное преимущество — Леон будет избавлен от его присутствия, получив комнату в единоличное распоряжение. Как нельзя кстати, учитывая, что до встречи с Артуром остались считанные секунды...
— Найтли! Залезай к нам!
Леон не знал, что было хуже — тот факт, что Гвейн с ним заговорил, и теперь все знали, что они знакомы, или предложение залезть на стойку. И петь. Как недостойно.
— Ни в коем случае, — твердо ответил он. — И ты слезай.
Внезапно Леон понял, что Персиваль, тощий парень и Артур перестали петь и смотрели на него.
— Гвейн, это твой сосед? — спросил принц.
Леон усомнился, что рекомендация Гвейна могла считаться лучшим способом быть представленным будущему супругу.
— Леон Найтли к вашим услугам, Ваше Королевское Высочество.
По непонятной причине Артур совсем не обрадовался. Леон-то думал, что человек, потрудившийся приветствовать члена монаршей семьи надлежащим образом, будет встречен с радостью и признательностью. Особенно с учетом, что неряшливый парень буркнул что-то оскорбительное о поклонниках правящей семейки и сделал отчаянный рывок к свободе, пока Артур отвлекся. В этот раз попытка увенчалась успехом, и неблагодарный слез на пол, стал рядом с Леоном и неодобрительно уставился на остальную троицу.
— Какое там высочество! Чтобы быть высоким, тебе надо залезть на стойку, — заявил он. Леон подумал, что парень отправится в ту же тюрьму, что и Гвейн.
— Тебе это с рук не сойдет, Мерлин! — прорычал Артур. Он спрыгнул на пол, и Леон ахнул в тревоге за королевские ноги. Но все обошлось, а жаль — если бы Артур капельку травмировался, Леон получил бы возможность продемонстрировать отличные навыки в оказании первой помощи. Принц бы оценил.
— Артуру не нравится, когда ему напоминают о его происхождении, пока он тут, — шепнул Гвейн. — Он ненавидит титулы и формальности. Просто называй его по имени.
Несмотря на это, королевская воля положила конец шоу под названием «Залезай на стойку и веди себя как придурок», и Гвейн с Персивалем слезли вслед за Артуром. Будто принц и его рыцари, с теплотой подумал Леон, хотя вряд ли кто-то захотел бы сделать Гвейна рыцарем.
К счастью, пение на этом закончилось. Перси отыскал свободный столик, за который все и втиснулись. Было здорово оказаться в приятной близости к принцу, хотя пришлось мириться с тем, что с другой стороны так же близко сидел Гвейн. И, как показал тревожащий ход событий, Артур любил выпить почти так же, как Грин.
Конечно, принцу было простительно, ведь он наверняка просто не хотел выделяться. Ему не могли нравиться разноцветные шоты, которые Гвейн выстроил перед ними в линию. Принц наверняка старался не спасовать перед будущими подданными, когда велел Мерлину сходить и принести еще. А Мерлин оказался грубияном, заявив, что он не слуга и Артур мог сам сходить. Вот уж претендент на место в тюрьме. Леон увидел в сложившейся ситуации возможность протиснуться мимо принца и услужливо принести всем самбуку. Это поразило Гвейна до потери дара речи, что полностью компенсировало ужас, объявший Леона через миг, когда Артур поджег содержимое.
Леон с подозрением уставился на стопку. Неудивительно, что Гвейн постоянно сжигал шторы и другие вещи, если он такое пил.
— Сначала задуй, — шепнул Гвейн.
Ну, Леон об этом знал. Не то чтобы он собирался сделать такую глупость, как выпить все еще пылающую самбуку. Он только поднял ее, чтобы хорошенько рассмотреть. Правда.
Честно говоря, вечер принес только разочарование. Если бы Леон не знал, что Артур — наследный принц (у его мамы были посудные полотенца, чашки и другие вещи с его портретами), то принял бы его за очередного дурно воспитанного студента. С ролью простолюдина принц справлялся замечательно.
Персиваль снова отправился в бар, а Леон подумал, что стоило бы уйти. Все равно ему давно пора было спать. Он совсем забыл, что дурацкое мероприятие Гвейна еще не закончилось. Зато Артур помнил.
— Ну как, сколько спас? — поинтересовался он. Леон даже не сразу понял, о чем речь. Мерлин снова закатил глаза. Он бы даже понравился Леону, если бы явно не был очередным студентом, которого держали только ради заполнения квоты.
— Ни одного. Это так грустно.
— Грустно, что вы двое думаете, будто у вас вообще есть шанс! — заявил Мерлин, протискиваясь мимо Гвейна к туалету.
— Злюка! — крикнул тот вслед.
— Ничего не получится, Грин!
Гвейн только плечами пожал и повернулся к остальным:
— Думал, может, у тебя выйдет, — сказал он Артуру. Тот ответил ухмылкой:
— Вечер только начался! Смотри и учись!
Было почти одиннадцать, что Леон не назвал бы началом вечера. С другой стороны, следующим утром у него не было лекций, а эссе можно было написать чуть позже днем. Вопреки своим странностям, Артур оставался наследным принцем и искал пару...
...И исчез за пару секунд, которая понадобилась Леону, чтобы взглянуть на часы. Впрочем, не исчез — он как раз проходил через танцпол. Наверное, искал, с кем потанцевать! Такую возможность нельзя было упустить, если Леон хотел стать консортом. Он повернулся к единственному человеку, который оставался за столиком.
— Нам надо потанцевать.
Спустя секунду он понял, что не стоило этого говорить Гвейну, но было поздно. Тот расплылся в улыбке, больше напоминавшей хищный оскал.
— Я уж думал, ты не предложишь.
Леон ненавидел Гвейна, просто ненавидел.
— Я не имел в виду вместе!
Гвейн поднял бровь:
— Что, на разных концах танцплощадки?
Идея была неплохая, но Гвейн, кажется, обиделся. А Леон все еще чувствовал себя капельку виноватым из-за Дня святого Валентина, поэтому отрицательно покачал головой. В конце концов, было ни к чему, чтобы Гвейн спустя годы рассказывал прессе, что такой успешный и влиятельный политик, как Леон, пренебрежительно обращался со своим соседом-выходцем из... из какой там трущобы Гвейн был родом.
— Ну, просто не вместе. Не в том смысле.
— Ты не знаешь, что теряешь, — ответил Гвейн. Леон был совершенно уверен, что ничего особенного. От Гвейна слишком сильно пахло «Линксом», что не добавляло привлекательности. Вообще. Вдобавок он точно покупал любрикант и презервативы в «Асде», и от них наверняка возникала сыпь... нет, Леон не думал, будто многое теряет.
Сказать, что танец Гвейна был любопытным, означало ничего не сказать. Он размахивал указательными пальцами, принимал позы, которые считал эффектными, и очень, очень много тряс задницей. По мнению Леона, сдержанно и достойно покачивавшегося рядом с ним на танцполе, было неудивительно, что Гвейн не находил пары.
Артур снова скрылся из виду. Учитывая, каким посмешищем Гвейн себя выставлял, Леон не удивился. Наследнику наверняка было противно смотреть на это зрелище, и он удалился в свою комнату. Леон подумал, что ему тоже пора. Особенно после того как Гвейн ткнул его локтем в живот в третий раз.
Песня закончилась, и появился предлог уйти. Возле бара еще стоял Перси, то есть Леон не бросал Гвейна одного. Тем более что на пол пролили напитки, и танцевать наверняка стало опасно для жизни.
Гвейн только помахал, когда Леон сказал, что уходит. А может, это было такое странное танцевальное движение, Леон не был до конца уверен. Он поспешил к выходу, радуясь, что покинет это место. В коридоре, ведущему к бару, было темновато, но Леону было все равно. Он решил пройти коротким путем и поспешил к себе, остановившись только у двери одного из лекционных залов. Внутри кто-то был.
Обычно двери на ночь запирали, значит, нарушители сломали замок. Леон подумал, что стоило сообщить о подобном пренебрежении правилами или, по меньшей мере, отчитать хулиганов. Он уже потянулся, чтобы распахнуть дверь, но остановился, всматриваясь через маленькое окошко в темную комнату. Он не был уверен... но да, это действительно был наследный принц, который стоял на коленях и обслуживал одного из своих подданных. Очень самоотверженно обслуживал, судя по перекошенному лицу Мерлина.
Леон отпрянул и чуть не упал, наткнувшись на Гвейна.
— Ты что, шел за мной?
Тот пожал плечами, заглянул в окошко, ухмыльнулся и быстро зашагал прочь, таща за собой Леона.
— Что, это был первый успех твоей дурацкой затеи? — с легким раздражением спросил Леон. Каким-то непонятным образом во всем был виноват Гвейн.
— Сомневаюсь, у меня давно были подозрения насчет этой парочки. Не ведись на рассказы Мерлина, какой Артур королевский придурок, им суждено быть вместе. Если на свете и есть принцесса, поджидающая своего принца, то это Мерлин.
Разочарование и, честно говоря, шок (потому что Мерлин? Серьезно?) наверняка отразились у Леона на лице, потому что Гвейн на секунду замедлил шаг:
— О. Ты надеялся на корону? Ну, — он хлопнул Леона по спине, — не переживай. Мы все хотим того, чего не можем получить. Если тебе это поможет, моя Ночь Спасения от невинности обернулась полным провалом. Пойдем в бар, выпьем. Станет легче.
Леону следовало знать, что Гвейн хорошего не посоветует.
***
Просыпаться утром после пьянки было ужасно по пяти причинам.
Во-первых, комната была залита очень, очень ярким светом. Кто-то (наверняка Гвейн!) забыл задернуть дешевые, подлежащие машинной стирке шторы из «Асды», и солнце мешало спать. Леон хотел встать и задернуть шторы, но руки и ноги его не слушались.
Во-вторых, у него так раскалывалась голова, словно по ней били кувалдой. Во рту стоял ужасный вкус, и все тело болело. Даже в тех местах, где обычно такого не случалось.
В-третьих, его подводила память. Он толком не помнил ничего из случившегося вечером после того, как Гвейн принес еще один поднос с пылающей самбукой и настоял, что они должны все выпить. Это в очередной раз доказывало, что алкоголь — зло. А Гвейн — просто дьявол во плоти.
В-четвертых, Леону была видна его кровать. Она стояла напротив, совершенно пустая и застеленная. По всему полу валялась разбросанная одежда, как на его половине, так и на половине Гвейна. Страшный беспорядок.
В-пятых и в самых ужасных, это Леон был на половине Гвейна. В его постели. Голый. А рядом спал Гвейн. Тоже голый. На тумбочке у кровати лежала открытая упаковка презервативов — конечно, лучшие из продающихся в «Асде». Мероприятие Гвейна все же оказалось не таким уж провальным.
Леон содрогнулся и снова закрыл глаза. Если бы ему удалось снова заснуть, то это могло оказаться плохим сном. Кошмаром, лежавшим рядом и источавшим уютное тепло, хотя и до сих пор пахшим «Линксом». Кошмаром, перевернувшимся на бок, придвинувшимся поближе и решившим зацеловать Леона до потери чувств.
Конечно, было бы очень невежливо перелечь в собственную постель, да у него бы и не получилось. Не то чтобы ему нравилось обжиматься с Гвейном. Совсем не нравилось. Потому что это же был Гвейн! У него не было отца, он приехал из бог знает какой дыры, и еще вчера принес полную сумку еды из «Паундленда». Гвейн, от которого настолько хорошо пахло, и его прикосновения были такими приятными, и...
Леон знал, что он очень, очень сильно влип.