Work Text:
Первое, что увидел Брут, зайдя домой, это гитару, прислонённую к стене в коридоре. Она резко контрастировала с серой выхолощенностью квартиры и, в то же время, казалась поразительно уместной здесь, добавляла столь необходимый для совершенства завершающий штрих. Брут опустился рядом с ней на колени, нежно, будто она была живой, коснулся корпуса кончиками пальцев, провёл по струнам, не издавая ни звука. На губах Брута расцветала мягкая улыбка.
Без сомнения, пыльный рюкзак, походная куртка и прочие вещи Бродяги уже были разбросаны по комнатам, однако их хозяина не было ни видно, ни слышно — обозначил своё присутствие, забросив основное, и убежал по делам, оставляя Брута в сладком предвкушении. За пятнадцать лет таких вот спонтанных возвращений можно было бы и привыкнуть, но сердце по-прежнему радостно сжималось.
У Бродяги давно была своя ключ-карта, и он мог появляться и исчезать в любое время — вольному воля. Он слишком ценил свободный воздух пустошей, а сам Брут — замкнутость научных лабораторий, и никто из них не был, на самом деле, достаточно жесток, чтобы лишить любимого человека столь важной части себя. И в то же время им было настолько хорошо рядом, что Бродяга из раза в раз продолжал возвращаться, а Брут — никогда не переставал ждать.
Такие перерывы между встречами ничуть не смущали Брута. Он долгое время был практически уверен, что не способен любить в принципе, но Бродяга однажды доказал ему обратное — и продолжал доказывать год за годом. Да, Брут скучал, но светло и тихо, и точно знал, что и Бродяга тоже — где-то там, ярко и неистово. И это каждый раз заставляло его возвращаться…
Всё ещё продолжая улыбаться, Брут вымыл руки, переоделся и, искоса поглядывая на так и оставленную в коридоре гитару, отправился на кухню, чтобы приготовить обожаемый Бродягой кофе с карамелью. И было абсолютно неважно, вернётся тот сейчас или ближе к ночи: он любил это приторное варево остывшим ровно настолько же, насколько и обжигающе горячим.
Бродяга появился на пороге ровно в тот момент, когда Брут снимал турку с плиты.
— Ну и духота тут у тебя! — вместо приветствия объявил он и, принципиально не признавая кондиционеров, помчался распахивать все окна, впуская в квартиру свежий весенний воздух и непонятно как долетавшие до двадцать второго этажа голоса парковых птиц.
Справившись, он поспешно вбежал в кухню, явно уже почуяв запах любимого напитка, но был остановлен суровым взглядом Брута, который заставил его развернуться и отправиться для начала в ванную.
Когда Бродяга вновь оказался на пороге кухни, Брут как раз ставил чашку на стол:
— Твой кофе с карамелью.
— А не карамель с кофе? — передразнил Бродяга так часто повторяемую Брутом фразу.
— Или так, — усмехнулся Брут и просто раскрыл объятья ему навстречу, с радостно колотящимся сердцем вглядываясь в загорелое лицо, кривоватую родную улыбку, в лучики-морщинки в уголках ярко-голубых, искрящихся внутренним светом глаз.
Бродяга порывисто обнял его, уткнулся губами в шею, а Брут — ему в макушку, пропахшую костром.
— Однажды, — заговорщицки прошептал Бродяга, — я приду сюда ночью, свяжу тебя и увезу с собой.
— Не исключено, — философски заметил Брут и, решившись, проговорил в ответ: — Однажды тебе надоест скитаться, и ты останешься здесь навсегда…
— Исключено! — тут же прозвучало в ответ, хотя оба понимали, что вероятности приблизительно равны.
Брут чуть отстранился, наклоняясь и целуя наконец тонкие обветренные губы — и растворился в той нежности, что скопилась за время разлуки в этом резком, жёстком человеке, который так истово желал её дарить — только ему, Бруту.