Work Text:
Не было совершенно ничего удивительного в грязном тумане и темных тучах над серыми улицами Лондона. В такой чудесный как Пасха день, все куда-то спешили, торопились. В такой прекрасный как Пасха день, все ходили счастливые друг к другу в гости, праздновали всей семьей, били крашеные яйца и выбрасывали их, ели куличи с белоснежной глазурью. В такой святой как Пасха день, Тому не досталось и крошки со стола приюта, ведь он, как выразилась миссис Коул, исчадие ада.
Конечно, спорить с этим было глупо, особенно после того как его поймали за попыткой натравить змей на плачущего Руферта. Разве кто-то бы стал слушать рассказ Тома о том, что тот издевался над ним на протяжении нескольких лет, да и нередко избивал?
Глаза невольно касались ярких витрин, сверкающих вывесок и праздничных украшений. Как же все это вычурно и слащаво. Ему не нужны подобные глупости в жизни, есть много более важных и значимых вещей чем глупые традиции и… семья.
По крайней мере, он старательно пытался убедить себя в этом, с завистью провожая чужие улыбки и весело поющих детей, гордо шагающих впереди своих родителей. Последние же, снисходительно вздыхая, покупали своим чадам всякий бесполезный хлам на ярмарке. Плюшевых зайцев, медведей. Огромные упаковки пряников с пастельно-розовой лентой. Дешевые, пустословные открытки, с классическими пожеланиями «С Пасхой!». Костюмы супергероев и игрушки-подделки. Вышивки с зайцем и морковками. Даже конфеты, мармеладки, шоколадки… А избалованным индивидам все мало, просят все больше и больше, и даже спасибо не говорят…
Том любил праздники. Раньше, в приюте никто его не гнал с общего празднования, ведь он был ребенком. Но еще с Рождества, как только ему исполнилось четырнадцать лет, его практически пустили восвояси, ведь он не член их приютской «семьи», он жалкое ничтожество, что прислуживает сатане, и ему не место на святых праздниках. Том не был глуп, и знал, что Пасха — не исключение. Он уже третий месяц служил чернорабочим в одной затхлой гостинице, и ему даже выдавали зарплату, пусть и неприлично маленькую. Но сегодня, когда ему должны были отдать деньги за последний месяц, его внезапно уволили. Внезапно-запланировано, решил Том.
Так и вышло, что в столь прекрасный день, когда ему могло светить солнце, он идет под тучами, обходя ярмарочную улицу. В ней бурлило торжество: танцевали лучи, играла веселая музыка. Ходит мимо небольших магазинов, пялится на красивую одежду, вдыхает запах свежей выпечки и дорогих блюд виднеющегося вдали кафе. Он уже проклинал себя за то, что решил потратить две предыдущие отложенные зарплаты на небольшой швейный набор, чтобы подлатать одежду.
Стекла витрин везде пыльные, вывески старые, истлевшие, где-то недостает пару букв — на фоне украшений это невозможно не заметить, — кроме одной пекарни. Том отходит на пару шагов от стекла, чтобы прочитать «Сдоба и пряности» массивными заглавными буквами, чередующимися пастельно зеленый и розовый оттенки, причем крючок буквы «Б» был сделан в виде прыгающего желтого львенка.
Опустив глаза вниз, он невольно прошелся по стоящим на деревянной полке куличах с разноцветной присыпкой, пышной белоснежной глазурью, бархатистым бисквитом. На одном из них гордо возвышался феникс из оранжевой и красной мастики. Второй кулич был покрыт ярко зеленой глазурью, а посыпка была в виде маленьких ромашек и голубых четырехлистников. На этой полянке также стояло явно не обычное магловское существо, что-то мифическое, напоминающее орла, но что-то в нем было не то… Задняя его часть была лошадью.
Верно! Это же гиппогриф! Уголок губ непроизвольно дернулся в победной ухмылке, но на лице тут же появилась озадаченность — не мог же обычный магл знать о том, как выглядят гиппогрифы. Наверное обычное совпадение.
Только парень решил вернуться к изучению необыкновенного декора выпечки, уже забыв о ноющей боли под ребрами, в самой глуби живота, как дверь рядом с натяжным скрипом открылась. Из нее практически вывалилась какая-то блондинка в зеленом пальто и с огромной стопок коробок в руках, разумеется, не замечая ни Тома, ни чего либо вокруг себя. Один из красных каблуков цепляется за кривой стык каменной плитки, когда та поспешно останавливается все же заметив что она не единственная существующая на планете.
Внимательные глаза сразу следят за исходом картины — девушка теряет равновесие, тонкие руки не выдерживают внезапного изменения точки опоры, и вот, высокая башня выпечки в дорогих упаковках, с букетом драгоценных ароматов летит вниз, вместе с ней. Том ловит на вид самое хрупкое — вытянутые коробки с закругленной крышкой, и вереницей цветов по краям — решив, что там какие-то дорогие торты или пасха, и ему в благодарность подарят один из упавших пряников или леденцов.
— Ой, прости мальчик, тороплюсь. — Натягивая кривую улыбку, обронила девушка, спешно собрав все конфеты, прозрачные упаковки пряников перевязанных шелковой лентой, и взяла из его рук большие коробки. — Спасибо, с праздником. — Скомкано пробормотала та, прежде чем спешно уйти в противоположную сторону улицы.
Стиснув зубы, парень вновь проклинал себя за свою честь, что не позволила ему вместе с этими коробками и сбежать, куда глаза глядят, и устроить себе определенно заслуженный праздник. Он сжал кулаки и глубоко вздохнул — ничего, он вовсе не был голоден. Наверняка этой женщине в стильном, явно дорогом пальто невероятно сложно зарабатывать, и вообще, она мать-одиночка, и кормить своих детей по праздникам вкусностями — ее отдушина. Конечно. Том сам себе кивнул и ядовито усмехнулся.
— Эй, пацан! — Из тех же деревянных дверей, с прибитыми красными сердцами по середине, выглянул лохматый парень, не сильно старше него самого, с огромными круглыми, дурацкими очками, — Поди сюда.
Первой мыслью был единственный возможный исход — сейчас его обвинят в краже, и вытрясут всю оставшуюся мелочь вместе со швейным набором и парой пуговиц, а праздничным бонусом отругают и прилюдно унизят. Том состроил самую невинную улыбку, одновременно разворачивая носки изношенных ботинок в сторону, готовясь бежать.
— Ты чего один ходишь? — Спросил тот, немного неуверенно, и сделал шаг за порог. Он оказался совсем невысоким, но широкоплечим, от чего в светло-розовом фартуке с бантиками и сердечками смотрелся почти комично. — Ты молодец, что девушке помог. — Внимательно присмотревшись, Том понял, что у незнакомца были потрескавшиеся губы, которыми тот доброжелательно улыбнулся, и странный шрам на лбу.
— Хожу один. — Сухо ответил ему парень, отводя взгляд, и тот, словно в насмешку, ударился прямо в витрину с ароматными куличами.
— Голодный? — Его брови чуть поднялись, затем ресницы прикрыли два изумруда в прищуре. — Пойдем, угощу чем-нибудь. — Улыбка стала почти радушной, когда он подмигнул.
Том нахмурился, повел плечом, пытаясь скинуть странные ощущения с себя. Парень в розовом фартуке первый двинулся с места, открывая дверь и проходя внутрь. Теперь Том услышал пронзительный звон колокольчиков прямо у входа. Он уже прикидывал, сколько на него повесят работы за один кусочек, нет, хотя бы за один пряник. Ничего не бывает бесплатно. За все нужно платить, за любое добро, за любое хорошее слово. Он даже не удивится, если незнакомец окажется любителем фэнтези, у которого нет друзей, ведь выпечка «не мужская работа». Так говорила мадам Колфилд. Так говорили дети из приюта «ты что, девочка, дырки штопать, придурок?». Пусть теперь попробуют развязать швы на…
— Чай будешь? — Из мыслей его вырвал чужой голос.
— Чай? — Тот задумался. — У меня нет денег. — Сухо сказал он, решив все же сразу все выложить, чтобы его не попытались намеренно накормить под видом чисто сердечной доброты а потом выставить чек.
— Так я, это, угощаю, вроде… — Растерянно бросил тот, одной рукой почесывая затылок. — Праздник же, да и пекарня-то моя, никто с тебя не спросит.
Том как-то тупо на него посмотрел. Все это выглядело слишком подозрительно. Праздник? То же мне причина угощать первопроходимца.
— Да будет с тебя, в твоем возрасте можно иногда позволить себе кусочек сладкого. Растущий организм, все такое. — Тот непроизвольно махнул рукой, и направился к витрине. — А ты вон, хуже меня — кожи да кости. — Проворчал он, но тут же рассмеялся.
Сомнительно. Все это как-то сомнительно. И странный он какой-то. Сумасшедший маньяк, не иначе. Может, если Том его поймает, ему дадут небольшую награду в полиции?
— У тебя есть любимое животное? — Участливо спросил тот и, поправив лямку фартука, поднял стеклянную крышку десертного прилавка.
— Животное? — Попробовал на вкус слово парень. Он медлил, усердно расслабляя лицо, но, решив, что это абсолютно неважная информация и он может ее раскрыть незнакомцу, спокойно ответил, — Змея.
— Знаешь, почему-то я так и подумал. — Он кивнул, достал из кармана фартука перчатки и надел их. Затем, задумчиво добавил, — А мое — лев.
— Почему-то я так и подумал. — Передразнил его Том, ухмыляясь. Было не сложно догадаться, благодаря красноречивой вывеске.
Сивые радужки неверяще блеснули видя, как чужие руки поднимают кулич с деревянной полки, а на верху болотно-зеленой глазури, вероятно, имитирующей озеро, красуется огромная, высотой в сам кулич, нефритовая змея. Когда десерт оказался на стоящем рядом с ним столе, он мог видеть, что ее глаза — пылающие пламенем рубины, а чешуя явно была расписана в ручную, сочетая в себе легкие царапины самой мостики, так и тонкие линии белого шоколада поверх.
— Садись, я только чайник поставлю и сразу нож принесу, ладно? — Пара лохматых кудрей упала ему на лоб, и он небрежно их смахнул, оставляя только шрам и добрую улыбку на лице.
Том проводил его удивленным взглядом до прилавка, а от него уже к двери, видимо, ведущей на кухню. Потратив пару мгновений, чтобы осмотреть комнату на предмет наличия путей отступления, чисто на всякий случай, он сел.
Пекарня была оформлена в таких же пастельных тонах, немногочисленные столики были накрыты белоснежной скатертью с кружевом и розовыми бантами, а по центру каждого стояла голубая ваза одуванчиков — дешево, но красиво, — вместо обыкновенных ламп были подсвечники, что было довольно странно. Продолжая отвлекать себя от стоящей выпечки перед носом, он стал разглядывать бежевые карнизы над небольшими окнами, затем антрацитовые шторы с коралловыми сердцами. Дизайнером интерьера этого места явно был безумец. Как все совпало — теперь у него не было сомнений в том, что этот парень владел этом местом.
— Вот, надеюсь любишь черный. — Эффектно балансируя металлический поднос с посудой и двумя кружками чая на одном указательном пальце сказал тот.
Не то чтобы Тому было из чего выбирать всю его жизнь, в приюте подавали ягодный компот или проточную воду из крана, в Хогвартсе — тыквенный сок, молоко и какао. Он просто не знал, каким чай может быть, чтобы точно ответить, а любит ли он этот. Чужая рука, все еще в стерильно белой перчатке, поставила поднос на стол, затем обхватила рукоять ножа. Второй рукой парень аккуратно снял змею с кулича и, от усердия высовывая язык, не менее осторожно отрезал большой, необычайно щедрый кусок себе. Так подумал Том, пока бархатистый бисквит не оказался в блюдце с его стороны стола. Зрачки дернулись в немом изумлении. Это все ему?
— Когда доешь, еще тебе отрежу, не переживай. — Уголки губ поднялись вверх, рисуя на чужом лице счастье.
— Я не нахлебник. — Сказал Том упрямо, даже не заметив что надул щеки.
— Конечно нет. — Рассмеявшись, обронил тот. — Это в честь Пасхи, ну, и благодарность за твою честь и благородный поступок.
— А я атеист. — Сухо бросил в ответ.
— Я тоже. — Парировал странный парень.
— А зачем тогда столько куличей напекли? Деньги, да? Тогда почему с меня копейки не взяли?
— Мы ходим по кругу, Том. Выпечка — моя отдушина. — Более тихо, словно делился чем-то сокровенным сказал тот. Том даже не понял, что тот назвал его по имени, хотя он ему не представлялся. — Кроме того, мне нравится дарить людям счастье. Ведь это так легко, взять и испортить кому-то день, разве нет?
— Отдушина? Ну… да, легко. — Неуверенно согласился он. Конечно, его слова были верны, но собеседник все больше напоминал наивного простака, более добрую и молодую версию Даблдора…
— Тогда, давай сразу решим, кто откусит голову змее? — Весело усмехаясь сказал тот, ловко падая на стул и наклоняясь вперед, возможно, чтобы заглянуть ему в самую душу. — И может раз твои руки такие ловкие, если судить по новенькому швейному набору в твоем кармане, я мог бы предложить тебе подработку? Свободный график, приходишь когда можешь, что не продадим — заберешь себе. Все равно списывать придется. — В изумрудах заплясали хитринки, он почти давил своим знанием о том, что Тому сейчас необходимо.
— Списывать? — Одна бровь взмыла вверх. Никто в их темные времена не списывал еду так рано, хлеб мог лежать на прилавках до яркой плесени. — Так же и до банкротства недалеко, врядли ваша пекарня потянет такие убытки мистер…
— Просто Гарри. — С добродушной улыбкой перебил его парень.
— Ладно, Гарри. — Юноша кивнул. Затем наклонил голову, чтобы взглянуть исподлобья, обнажая свое подозрение. — Звучит слишком… хорошо, чтобы быть правдой.
— В такие моменты, все начинают верить в чудо, разве нет? — Гарри поставил локти на стол и оперся на сцепленные в замок руки, широко улыбаясь и бросая знающий взгляд — в нефритовой зелени танцевали огоньки.
— А вы случаем… — Том задумался, а не мог ли этот Гарри быть магом? Конечно, украшения на тортах и куличах ничего не значили, но шрам, странные намеки — намеки ли? — в словах. Он решил, что можно тонко намекнуть, прощупать почву, — Вы не знакомы с… истинными чудесами?
— Знаком, знаком. — Яро кивая ответил тот, судя по тону, пародируя какого-то старика, и состроил важное лицо. Потом поднял подбородок с рук, вытянул указательный палец правой руки и поучительным голосом произнес, — Ведь истинное волшебство — добро, умение прощать и дарить счастье.
Том не успел понять, шутит тот или наставляет, когда сзади раздался уже знакомый звон колокольчиков, а вслед за ним и противное цоканье каблуков. Хотелось обернуться, посмотреть, кто эта ужасная женщина, что прервет разговор с, в коем-то веке, добрым, пусть и слишком простодушным человеком. Но он не обернулся.
Напротив, большим интересом было наблюдать за реакцией сидящего напротив Гарри. Тот, вмиг запаниковал — брови вскинулись вверх, на краткую долю секунды, веки приподнялись, обнажая белизну глаз и мечущиеся зрачки, а губы что-то беззвучно нашептывали. И хотя это все выглядело так, будто парня застукали за чем-то непростительным, Том все же напрягся и медленно нащупал во внутреннем кармане куртки палочку.
Когда дама сзади шикнула, Гарри вздрогнул, выпрямился, довольно заметно стиснул зубы и неловко ему улыбнулся. Том на это лишь вопросительно выгнул бровь, пряча ухмылку. Может, это пекарня какой-нибудь тети Гарри, а он — работник на побегушках, решивший выпендриться. Было бы забавно.
— Привет, не хотела вам помешать, ребята. — Девушка, как выяснилось, вовсе не женщина, подошла справа. Под челкой вьющихся прядей красовалась натянутая улыбка, а сзади был небрежный пучок волос. — С Пасхой! — Поздравила она, и, попятившись, исчезла на кухне.
— Это Гермиона. — Просто сказал ему парень. — Она просто не привыкла, что я с людьми разговариваю, не удивляйся. — Добавил он с неловким смешком.
— Понятно. — С кривой усмешкой обронил тот. — Действительно, я бы тоже удивился, если бы в дорогой пекарне за одним столом с хозяином сидел грязный и тощий мальчишка-сиротка. Я лучше пойду, мне подачки из жалости не нужны. — Все тише, с горьким шепотом и обидой говорил он, медленно вставая.
— У меня тоже нет родителей. — Выпалил Гарри, вмиг вскакивая со стула. — Послушай, это не жалость… Вернее, не та жалость, на которую стоит сердиться. — Каждое слово становилось острее, тонким ножом доставалось из горла, обнажая сиплую речь и скрытую скорбь.
— Я знаю, какого это, когда… у тебя нет никого, кто мог бы просто быть рядом. — Продолжил тот, то вглядываясь в чужие глаза, то отворачиваясь. — Знаю, какого это чувствовать жгучий холод и пустоту в животе, сидя в темноте, когда где-то там, кто-то может без каких либо усилий, даже не заслужив этого, упиваться вином и горечью сладкого. — Гарри подходит к нему, кладет руку на плечо, даря странное чувство тепла, внушая ему искренность своих слов. — Ты заслуживаешь праздничного чуда. Я знаю, ты смышленый и трудолюбивый парень, поэтому хочу, чтобы ты у меня работал.
Том неверяще уставился на него. Если только он не врал, то, быть может, ему действительно улыбнулось солнце? Улыбнулось, даже сквозь тучи, через омут тумана? Он не мог найти причины лжи, и это вгоняло его в еще больший ступой, непонимание. Уголок губ Гарри поднялся, в неуверенной, примирительной улыбке, прежде чем его вторая рука легла Тому на спину, утягивая в незнакомые объятия. Рука Тома сама, неуверенно, поднялась вверх, чтобы приобнять парня в ответ. Вниз груди разлилось чуждое тепло. Голова упала на чужое плечо, и, вместо любых слов, из его сухих губ вылетел горячий воздух, а тонкие пальцы вцепились в спину.