Chapter Text
— Я хочу получить развод.
Отец поднял взгляд от книги в руках и выгнул бровь по направлению к сыну на пороге своего кабинета. Тот стоял, чинно вздёрнув подбородок, несмотря на горящие от мороза щеки и слегка сбитое дыхание. Снежинки ещё не успели растаять на вороте. Значит, омега явно спешил: кабинет находился на втором этаже. Как обычно, сразу к делу, не размениваясь даже на стук в дверь и приветствия.
не опускай глаз
— Зачем? Чтобы снова путаться со своим мальчишкой? — хмыкнул мужчина, захлопывая фолиант в руках. — Не вгоняй семью в ещё больший позор, он ведь тоже уже вступил в брак.
— Это не имеет никакого отношения к Тэхёну, а если бы даже имело, то вас это не касается, — процедил юноша, поведя плечом. — я больше не живу под этой крышей. — с толикой удовлетворения добавил он, бросая в отца его же главным аргументом касательно беспрекословного послушания.
— Но тут же вернёшься под неё, если разведёшься. — парировал старший. — И толку от твоей бравады? Хватит, Чимин. Сейчас не время для твоих капризов. И так твой муженёк навлек на всех беду…
— Ты был тем, кто сосватал меня ему! Вот не надо теперь перекладывать повинность! — воскликнул Чимин, всплескивая руками. Его глаза особенно ярко горели негодованием в отблесках каминного пламени. — Я покорно исполнил твою волю, и теперь, оставшись вдовцом при живом муже, имею право поступать по собственному разумению. И я не вернусь. Мне положена половина от всего мужьего имущества. Уж смогу позволить себе небольшое имение. Разве не чудесно? И вас с папинькой обременять не буду, и Минам глаза не стану мозолить. — полы тулупа качнулись, когда омега сделал несколько шагов в сторону отца и протянул руку. — Отдай мне подвенечные и покончим с этим разговором.
— И что ты с ними будешь делать? Юнги уже должен был пересечь границу Норда. Никто не даст тебе развод без присутствия мужа. — нахмурился мужчина, уже догадываясь, каким будет ответ его упрямого сына. — Дождись, пока помрёт там от холода, и развод не пригодится.
Можешь считать меня умершим
— Нет. Я не стану ждать. — отрезал младший Пак, в тоне сквозила сталь. — Невелика беда, Норд. Поеду за ним. Там и разведёмся.
Кресло протяжно скрипнуло, мужчина встал и угрожающе навис над сыном. Нервы последнего натянулись, словно струны, сердце упало. Как-то вдруг пришло позднее осознание: отец вполне мог сейчас и ударить за дерзость, и запереть в родительском доме. Никто и слова не скажет. Не заступится. Некому. От одной мысли желудок свело жутким спазмом. Пришлось собрать всё свое мужество, чтобы не зажмуриться в ожидании расправы. Но удара не последовало. Мужчина хмыкнул снисходительно и отвернулся.
— Ну поезжай. Может, научишься уму-разуму, и приедешь обратно посмирнее. — дал формальное согласие альфа, внутренне рассудив, что в избавлении от теперь уже неприятного родства нет ничего дурного. Да и сыну будет полезным: посмотрит, как люди живут, испугается грязи и вернётся за пазуху в безопасность. А там можно снова сосватать, мальчик ещё молод, красив и приплодом обзавестись не успел.
— Минни, ты сошел с ума!
Чимин искривил губы, поморщившись, словно от приступа мигрени. Меж бровей пролегла глубокая складка. Она всё чаще появлялась на молодом лице, ранее не знавшем и половины тех забот, что терзали сейчас.
— Хоть ты избавь меня от причитаний, Чонгук. Я слышал это сегодня уже четыре раза. — пожаловался Пак, указательный палец несколько нервно растирал висок. Наверху служки собирали поклажу. Перед омегами лежали два открытых сундучка, в которых были аккуратно сложены венчальные наряды. Родители Юнги были куда сговорчивее собственного отца. Должно быть, из чувства вины за сына. Объявленому намерению в разводе противиться не стали.
Смешно, в детстве Чимин даже считал эту древнюю традицию романтичной: венчальные наряды готовились отдельно, из лучших тканей, расшивались уникальными парными узорами и драгоценностями. Рукодельницы и рукодельники непременно пели обрядовые песни, заговаривая будущий союз на счастье и удачу. Все ради одного единственного выхода, такого важного и желанного. После церемонии оба наряда аккуратно складывали, и семьи молодых обменивались расписными сундучками. Обычай. Гарантия.
По закону, если пара хотела разойтись, оба супруга должны были снова облачиться в свадебные одежды и предстать перед распорядителем. Тем самым, без согласия обеих семей разрыв невозможен. Помнится, щелчок замка на сундучке после свадьбы прозвучал для Пака точь-в-точь щелчком кандалов. Над их нарядами мастера явно халтурили. Не стали петь на счастье. Или пели недостаточно усердно, чтобы заговор сработал.
Чимин не сводил взгляда с темного пятна, на вороте — то собственная кровь, которой пропиталась ткань на обмене метками. Еще одна печать подлинности. Он как-то слышал шутливую присказку от старых омег: «Счастливая омега наденет венец лишь раз, несчастная - дважды.»
«Очень счастливая — трижды», — угрюмо в мыслях начал добавлять он после первой крупной ссоры с Юнги. Тогда всю ночь юноша проплакал, злясь на судьбу. Почему, ну почему пришлось связать жизнь с таким чурбаном и язвой? Разве Чимин так много требует? Лишь немного внимания, да ласковое слово. А получает лишь бездушное «потом» вместо внимания, и крики негодования вместо похвалы. Как будто Пак все сжёг, а не старательно расчистил стол и упорядочил корреспонденцию мужа. Ну не вскрывал же, в самом деле. Только смотрел на конверт, чтобы понять — личное или по делу.
Между супругами вечно витало недопонимание. То и ясно, они ведь даже не говорили толком до сговора. Как из всех свободных благородных омег выбор Мина остановился именно на нём? И это при том, что даже самые незаинтересованные в светских сплетнях знали — сын дома Пак с юных лет неровно дышал к Ким Тэхёну. Пускай Чимин и не знал тогда, что тому давно обещан был Чонгук по достижению брачного возраста. Не имеет значения. Разве не проще было свататься к кому-нибудь из тех, кто вздыхал по неприступному и холодному альфе? Таких ведь не мало, юноша с ходу готов был назвать поимённо тех, кто томно ждал в уголке, мечтая своей отстраненностью и кротостью обратить на себя внимание Мина.
Чимину вот такие альфы не нравились. И он в углу никогда не томился, а первым шёл искать собеседника да парнёра для танца. К таким даже потехи ради не подходил. Вечно хмурые, скучные, надменные. Не потанцуешь толком, не пошутишь, улыбки ласковой не добьешься. Какой с них толк?
И тут вдруг прислал свах. И выкуп сразу заломил большой, отец даже на радостях торговаться не стал. Папа тоже сразу в слезы счастья: молодой, обеспеченный, с безупречной репутацией. Кого ни спроси, все отзывались о Мине исключительно положительно. Конечно, Чимина даже спрашивать не стали. Слезы и мольбы на родителей не подействовали. В ответ — лишь догмы о послушании и упрёки в капризности. Потом, конечно, в вечер папа скользнул за дверь, к сердцу приложил, приголубил, мягкими уговорами убедил не противиться. Пообещал — всё слюбится, а что не слюбится, то стерпится. Чимин папе поверил. Ведь если не ему, то кому ещё на этом свете можно верить?
Однако стоило переступить порог нового дома, как началось: туда не ходи, этого не делай, до заката вернись, будь потише.
— Ну как можно… — вырвал Пака из задумчивости голос Чонгука с несчастными нотками. — Он ведь…
твой глупый муж
— Молчи. — шикнул на него Пак, и гость послушно умолк. Ибо права не имеет вразумлять Чимина. Потому что Тэхён не покидал супружескую постель в ночи, не вёл опасных разговоров, не позволял преступникам находить укрытия в их доме. Чонгук не изнывал от недосказанности между ними, не страшился лишних шорохов. Тэхёна не пришли в ночи будить жандармы, чтобы выволочь на холодный снег перед рассветом, разбив губу о затвердевшую корочку льда. Не держали трое суток в черном теле на допросе. Чонгуку не пришлось смотреть, как их дом выворачивают наизнанку, шарясь по всем углам в поисках небо знает чего, не пришлось вновь и вновь твердить о незнании. Он не глотал слёзы, узнав что мужа приговорили к плахе, и не рыдал от облегчения, когда казнь была заменена на ссылку. Тэхён сейчас ждёт Чонгука дома, может, раскидывает партию в Го с папой или настраивает свой телескоп, ведь ночь обещали звездную.
— Дело решенное. Я еду. И позвал не чтобы выслушивать упреки, а проститься и попросить позаботиться о Холли.— кивнул юноша на шелковую лежанку у камина, где спокойно посапывал белоснежный песик. — Тебя он любит более прочих моих друзей. Пригреешь у себя?
— Конечно, Минни. Знаешь же, я обожаю Холли не меньше, чем он меня. — грустно улыбнулся Чонгук, касаясь ладони друга. — Но неужели ты не можешь подождать хоть до весны? Ехать в холода, да ещё в такую даль и одному - неразумно.
Чимин стиснул зубы. А то сам не знает. Дорога действительно опасна. Если духи смилуются над ним, и экипаж не заметёт метелью, то дорожные разбойники уж точно никаким небесным и никаким мирским законам не подчиняются.
Будь сильным
— Поздно уже. — проигнорировал вопрос Чимин, тем самым на него и отвечая. Затем тон всё же смягчился, стоило увидеть, какое море беспокойства плескалось в глазах напротив. — Ну не плачь, пожалуйста. Со мной всё будет хорошо. Я щедро плачу своим сопровождающим. Доберусь непременно. Бери Холли и ступай. Мне завтра подниматься до восхода в путь.
Чужая ладонь снова ухватилась за Чимина, и на этот раз юноша пожал её в ответ.
— Могу я придти проводить?
— Не стоит. Давай простимся сейчас. И омеги сомкнули прощальные объятия. Младший было всхлипнул на чужом плече, но быстро взял себя в руки и порывисто втянул воздух носом, собираясь с духом.
— Тогда расскажу тебе сейчас. Запомни, как я люблю тебя, мой друг, ведь даже Тэ и папа ещё ничего не знают. — решительно отстранился Чонгук. — Я в положении. Поэтому ты непременно должен вернуться невредимым, взять на руки нашего первенца и дать ему детское имя.
Поначалу Пак опешил, но затем вдруг искренне рассмеялся, притягивая друга в новые объятия.
— Вот значит, какой у тебя коварный план? Хочешь сделать меня названным родителем и привязать намертво к вашей семье? — лукаво улыбнулся Чимин, оставив на макушке младшего поцелуй и радуясь, что руки не дрожат. — Я так рад за тебя, Гуки. Береги себя теперь вдвойне.
Провожая Чонгука, Пак напоследок прижал к груди маленького Холли, получив прощание мокрым язычком в подбородок. В памяти воскресло утро, когда Юнги ещё кутёнком принёс Холли вскоре после той памятной ссоры. Как в утренних лучах солнца Чимин впервые поймал себя на мысли, что его муж, оказывается, умеет так красиво улыбаться. Не скалиться или кривить губы в ухмылке, а искренне радоваться, видя, как по душе пришёлся омеге маленький белый комочек счастья.
Какая тоска, всего год минул со свадьбы, а всё вокруг уже хранит в себе воспоминания о муже. Как Мин только ухитрился проникнуть всюду, когда молодожены лишь через раз завтракали вместе?
Отдавая своего любимца в руки друга, юноша до болезненного прикусил щеку, чтобы сохранить присутствие духа и не разрыдаться. Только не сейчас. Сейчас он должен быть сильнее чувств. И без того тяжело, и так душа вся в сомнениях. Как страшно, оказывается, гнуть своё, когда вокруг все твердят о сумасшествии.
Наблюдать, как в закатных лучах удаляется силуэт Чонгука было выше любых вообразимых сил, но он заставил себя смотреть, пока парень не скрылся за поворотом. Щеки обожгло сначала слезой, затем мокрую дорожку тут же начало щипать от холода. Утеревшись белой манжетой, омега вернулся в дом, проверил, как продвигаются сборы, отужинал, хоть кусок в горло не лез, и удалился в свои покои.
Сон не шёл. На прикроватной тумбе белел ненавистный клочок бумаги, весь мятый, с истёртыми краями. Резал юноше глаза даже в темноте. Ему чудилось, что даже при задёрнутых шторах он угадывает размашистое, торопливое «Минни» в верхнем левом углу. Пришлось перевернуться на неудобный бок, лишь бы не травить душу. С утра, покидая покои, Чимин ещё добрых пять минут гипнотизировал глупую бумажку, то подаваясь за ней вперед, то отворачиваясь к выходу. Когда окликнули, омега все же раздраженно схватил уже порядком потрепанную записку и убрал в карман. Всё уж готово к отправлению.
Коротко попрощавшись с прислугой и отпустив её с щедрым жалованием, Пак вылетел на крыльцо, планируя сразу укрыться в теплом экипаже от утреней промозглости. Но не смог сдвинуться с места, когда увидел женщину, что ожидала его у кареты. Что ж, он нарочно не делал из своего отъезда события и простился со всеми намедни, тем не менее мог ожидать желания проводить от пары друзей, или от папы, но никак не от матери своего мужа, для развода с которым и ехал туда. Взгляды пересеклись и Чимин с ироничной усмешкой понял: она знает. Или догадывается.
— Почему Вы здесь?
— Хотела проводить.
— Вам следовало зайти в дом. Зачем же было мерзнуть здесь в ожидании? — отозвался Чимин и окликнул прислугу, распорядившись непременно отплить госпожу горячим.
— Ничего, мне полезен свежий воздух. Я привезла кое-что. Хочу, чтобы ты взял с собой. — сказала она, протягивая свёрток прямо в руки.
— Для Юнги?
— Для тебя.
Это стало сюрпризом. Для него? Разве не логичнее было бы воспользоваться случаем и передать что-то для родного сына? Неужели их и правда так коробит от случившегося, что новоиспеченный узник севера не достоин и доброй весточки от родни, когда ему отказано в праве переписки? Эта перемена пугала. Как все вокруг ранее превозносили Юнги, так теперь ровно те же люди стыдят его в грехах и поносят.
— А…сыну ничего не хотите передать?
— Этот экипаж и так под завязку заполнен всем необходимым, разве нет? — хмыкнула женщина, растягиваясь в той ухмылке, которая не раз играла на губах её отпрыска. Снисходительность. Затем черты лица разгладились, и вот женщина смотрит уже с трогательной нежностью. Рука, обтянутая перчаткой, коснулась щеки юноши. — Говорят, зима здесь ни в какое сравнение не идёт с холодами Норда. В этих одеждах ветра не будут так страшны. Там мех и кашемир.
— Но… это же так дорого. — округлил глаза Чимин, однако благодетельница только небрежно отмахнулась.
— Будь осторожен. И… обними его за меня. Мне так больно теперь, что не смогла с ним даже проститься по-человечески. — попросила она. Чимин кивнул, прижимая к телу мягкий свёрток. Сердце разрывалось, но это чувство уже так часто посещало Пака за последнее время, что удалось выстоять без лишних слёз.
«Посмотри, Юнги», — думал про себя юноша, выговаривая свою злобу через воображаемый диалог с мужем. — «Стоило оно того, скажи? От тебя отвернулись друзья, семья не упоминает твоего имени всуе. Люди, что любили тебя, страдают, и ты сам теперь оторван от всего, что знаешь и любишь. Так стоило? Стоило, а?».
На этой ноте пришло время для расставания. Небо уже светлело, предвещая скорый рассвет. Экипаж тронулся и заскрипел колёсами по снежной колее. Чимин смотрел в окошко, стараясь угомонить гулко стучащее сердце. О небо. Он это делает. Правда это делает.
Он едет в Норд.