Work Text:
Как-то Ибаре приходит в голову такая странно-простая мысль: однажды они ведь с Нагисой расстанутся. Не могут не расстаться — все расстаются, вкусы меняются, приоритеты, увы, се ля ви, как говорят французы. Вроде как это заложенный порядок вещей: люди выкидывают и бо́льшее. Детей, например, и спокойно живут жизнь дальше. Что такого в разрыве отношений? Как смена инвестиционного рынка, юнита или даже агентства, ничего сверхъестественного, они же не рабы пожизненных контрактов.
Ибара хмурит аккуратные, тонкие брови, смотрит в окно долго, бездумно-пронзительно, и Нагиса наверняка бы сказал что-то вроде «как умеешь только ты». Интересно, сколько протащит его инерция? Мир без Нагисы — он же знает: жил же как-то до встречи с ним — скукожится, словно опавшие листья осенью, протухнет и со временем сгниёт. Наверное, он сможет забыться работой: он привык не давать голове простоя, а дел всегда много, найдутся и новые. Так, чтобы не появляться дома неделями, — только чтобы в ледяной душ и проваливаться в беспамятство, уезжать за границу и за границы видимости будущего, здравого смысла. Будет ли всё испорчено? Будет, конечно, не может не стать испорченным, мятым, ненужным. Мир без Нагисы… Ибара позволяет себе тонкую, острую, точно порез от бумаги, усмешку. Как двоично-десятичный код, вот только останутся одни нули.
А каким мир без Ибары станет для Нагисы? Наверное, чуть менее понятным и снисходительным, со всё такими же длительными прогулками, книгами, взглядами, шоколадом, сувенирами, поездками, ужинами. Таким же до тошнотворного стабильным с прикосновениями к кому-то, кто по досадной ошибке не Ибара. И даже думать об этом — до трясущихся пальцев, в которых он сминает очередной черновик договора. Тяжёлый вздох срывается с губ; гудит, подобно тетиве, провод, когда с него в небо срывается, взлетев, голубь, и Ибара слушает этот гул, такой пустой, как использованная катушка из-под изоленты. Они будут видеться на собраниях, а, может, на Рождество иногда, когда в нём вспышками с места взрыва атомной бомбы будет пробуждаться решимость заглянуть в янтарно-алые глаза. Какие же они чертовски завораживающие, настолько, что за них нестрашно умереть.
Тц, мир ведь утратит три четвёртых своей красоты, только-только изученной прелести. Не останется ничего: ни удовольствия побед, ни горечи поражений. Это и будет его единственным поражением. Ибаре ведь так феерически никто, кроме Нагисы, не нужен. Дело в привычке, наверное, он же ужасный параноик, невротик, привязывающийся к вещам, местам и привязанный чувствами к одному человеку. Это ведь даже не любовь — Ибара давно это понимал — да, пожалуй, привычка. Засыпать под мерное сопение рядом, просыпаться в объятиях, и всё по кругу: завтраки, книги, работа, прикосновения, ссоры, снова работа — уже репетиции, договоры, переплетение тел, поцелуи, от которых мир трещит по швам, будто рваная ветошь, и снова сон.
Ибара долго рассматривает свои ладони, глубокие, наливающиеся синяками лунки, и ухмылка становится острее, опаснее всякой опасной бритвы, потому что без Нагисы это будет не жизнь. Он уже жил её, мерзкую, одинокую, ненужную и которой был не нужен он сам — приложение к кому-то, чему-то, картонная декорация, шаблонный злодей из комиксов, и он останется без цели, без планов, будто действительно не больше чем клочок мокрой бумаги.
Как же ему тогда жить? Без привычного сопения под боком, наглых, настырных прикосновений, ругани по пустякам. Воспоминаниями? И Ибара с ужасающей ясностью осознаёт, что их ведь на самом деле немного, что, даже перебирая их, как пересматривают любимый фильм, по кругу, до дыр, он едва ли протянет с полгода. А потом они сотрутся, пойдут ко дну в круговерти работы, и у него не останется даже этой малости.
Останется лишь он один, никому ненужный, разломанный и гниющий вместе с окружающим его таким бессмысленным миром.
— Ибара, — оклик заставляет резко перевести взгляд на сидящего напротив, искристо улыбающегося Нагису. Почему он останется один когда-то там в будущем, которое ещё и чёрт пойми когда наступит. И ему хочется молиться, чтобы не, а он ведь даже не верит ни в кого, кроме себя, только вот… Во рту едко и горько, как от желчи, и он весь состоит из неё, по словам Его Высочества, чем он вообще может кому-то понравится?.. — Что-то не так?
— Что вы, Ваше Превосходительство.
Нагиса встаёт с места, обходит стол и нависает над плечом. Нежно ведёт пальцем по виску к скуле, останавливается у дужки очков. И смотрит так, что хочется выть, свернуться у него в ногах калачиком, как кот. Он лучисто улыбается и утыкается носом в пурпурную макушку, ровно, длинно выдохнув, и Ибара замирает, напряжённый точно струна. Смотрит перед собой, но видит одни нули, и…
— В вашем будущем… найдётся место для меня?
Нагиса мелко вздрагивает от неожиданности, отрывается от макушки и смотрит непонимающе, слегка склонив голову набок, медленно моргает и наконец отвечает настолько серьёзно, как не говорит на собраниях группы, вынуждая Ибару невольно улыбнуться уголками губ:
— Какое будущее может быть без тебя, Ибара?
«Какое-то неправильное, инородное, мерзкое, которого никогда не будет, если ты позволишь держать тебя за руку, моё превосходительство», — думает Ибара, и его отпускает: сотни килотонн смеси тоски и тротила взрываются в параллельной вселенной, гранитные уступы на груди превращаются в птичьи перья, щекотные и лёгкие.
— Действительно, — бормочет себе под нос, и Нагиса вновь наваливается сверху, утыкается носом в макушку, прикрыв глаза.
Пальцы сплетаются, и Ибара доверчиво откидывается на спинку кресла. Усмехается, смежив веки, остро, почти глупо и бесконечно влюблённо.
— Пойдёмте гулять, Ваше Превосходительство.