Work Text:
— И что я скажу в Милане о социальных взглядах нашего нового папы?
Звяканье ложек о тарелки. С глухим стуком бокал опускается на скатерть. Альдо глаз не поднимает и молчит, а Джулио кусок не лезет в горло; хочется не супа, хочется вцепиться кому-нибудь в глотку. Тем, кто голосует неправильно. Тем, кто не понимает, как важно смотреть в будущее.
— Его ещё не избрали, — отстранённо произносит Томас, и Джулио шипит в ответ:
— Изберут. И что сказать? О, у нас такой прогрессивный новый темнокожий папа, он всего лишь считает, что гомосексуальность — достойная причина провести жизнь в тюрьме.
Томас отодвигает тарелку и складывает руки перед собой. Вздыхает. Джулио внимательно следит: на Альдо он не смотрит, и Альдо не смотрит на него. Только сам Джулио косится на обоих одновременно, раздираемый на части всеми противоречиями мира. Куда смотреть — меньшая из дилемм.
— Ты скажешь им, — ровно говорит Томас, — что наш новый папа милосерден к беднякам и к тем, кто покидает свой дом в поисках лучшей стези. Ты скажешь им, что он внимателен к боли тех, кого мы долго не слышали. Он беспокоится о нашем общем доме и готов проповедовать отказ от принесения природы в жертву капиталу. Так и скажешь, Джулио.
— И это в твоих глазах оправдывает его позицию по тем несчастным, кого преследуют за их любовь? — мгновенно вскидывается Джулио. — Не кажется ли тебе, что в наши-то дни…
Кажется, выходит слишком громко. Он не догадывается сам, но Альдо кладёт нож на стол слишком резким жестом. Вряд ли хочет сказать — “Джулио, остановись”, о нет, он ведь и в автобусе сразу пожалел, что вышел из себя. Джулио его понимает так, как он сам не понимает себя. Вот и сейчас: одного движения руки, одного случайного звука достаточно, чтобы Джулио почуял, как закусил удила, и умолк на середине. Не время для схватки.
Биться с Томасом лучше тет-а-тет. Для них всех — лучше.
— Мне кажется, — Томас смотрит в тарелку с зеленоватыми разводами на дне, — что у него есть своя паства. Он слышит их требования. Знает, о чём болит их сердце. Наверное, и так можно объединить церковь.
Лучше цепляться с глазу на глаз. Рациональнее. Мудрее. Но они все — слабые люди, и Джулио не исключение, и обычный человек Джулио Саббадин, будь он сто раз архиепископ Милана, не может оставить последнее слово за Томасом — если его слово такое. Альдо смирился. Джулио не готов.
— Скажешь, что в Африке все требуют от Церкви жёсткой позиции к гомосексуальным парам? — упрямо спрашивает он. — Ты знаешь, вообще-то кардинал Адейеми мог бы не выбирать…
— Мог бы, — перебивает Томас. — И ты, Джулио, мог бы своей строгой меркой измерить прежде всего себя. Извините. Я пойду.
Скрипят по полу ножки стула, когда Томас встаёт, мелким коротким звуком ударяются друг о друга нож и вилка, когда он складывает приборы в тарелку. Вокруг говорят, говорят, говорят, и сквозь шум Джулио слышит густой бас Адейеми, а следом — что-то звонко бряцает о кафель на полу. Визг, и крики, и чей-то удивленный возглас.
Он не видит, что происходит; он смотрит на Альдо, который смотрит вслед Томасу, и что-то обрывается у Джулио в груди от того, как Альдо не может отвести взгляд от их себе на уме декана ни на одно мгновение.
— Я надеюсь, он хотя бы не голосует за Адейеми, — сквозь зубы цедит Джулио, и Альдо качает головой, не поворачиваясь в его сторону:
— Нет. Томас просто пытается быть нейтральным.
— Какая безнадёжная затея, — хмыкает Джулио со всем скепсисом рационалиста раннего нового времени. — Преуспеть в нейтралитете, как представляется мне, дело трудное. Только и остаётся, что пытаться. Ну, посмотрим, надолго ли его хватит.