Chapter Text
Холодильник зиял укоризненной пустотой. Типичные полки нежилых апартаментов: дочиста вымытые и без единого намёка на то, что может заинтересовать голодного человека. До самолёта оставалось менее суток. Томас посмотрел на часы и устало припомнил, что чемодан вполне подобен холодильнику, если не считать сиротливую упаковку носков. Следовало наконец собраться.
С утра он работал дома, на вторую половину дня были назначены несколько встреч. Одна из них, ключевая — с папой, для финальных обсуждений и получения дополнительной пачки бумаг. Тонна обязанностей по-прежнему висела на Томасе, а в собственном жилье его будто бы уже не было.
Ответственная за хозяйство сестра ушла, добрый отец Дзанетти предупреждал, что отлучится в город. Наверняка по делам Томаса, но всё равно сейчас его отсутствие удручало.
Апартаменты словно намекали, что он уже лишний, что его место в Нью-Йорке. Пустой холодильник, пустая обувница, чемодан с носками. Обидное зрелище. Вообще-то Томас пока никуда не уехал. Физическое присутствие в Ватикане требовало физической еды здесь же.
На глаза попалась банка фасоли и непочатый тюбик мармайта. Томас вздохнул. Выбор стоял нехитрый. Даже тост с фасолью, эта гордость британской кухни, ему почему-то всегда удавался хуже, чем сестре. Оставалось поглощать мармайт прямо из тюбика, как в семинарские времена, или отправиться на обед в Каза Санта Марта.
Еда сестёр ордена Викентия и Поля оставляла желать лучшего, но по крайней мере её подавали горячей. И на тарелке.
Томас шагал по римской брусчатке, но мысленно уже пересекал не тесную территорию Ватикана, где то и дело сновали священники и монсеньоры, а океан. Стоило бы перебрать в голове и в ручной сумке вещи, которые понадобятся в пути. О компрессионных гольфах, например, вспомнили лишь вчера, и не сам Томас, а отец Дзанетти. А ведь с некоторых пор они стали, увы, насущной необходимостью.
В Нью-Йорке не будет отца Дзанетти, мысленно пожурил себя Томас за пренебрежение бытовыми вопросами. И привычной сестры не будет, и апартаменты ни капли не похожи на дворец Ватикана. И всё, совершенно всё будет иначе. По-американски.
Подумать только. Пора уезжать. Томасу казалось, что он едва успел приспособиться к Италии, что ещё недавно итальянская жизнь была полна сложностей и новизны, и вот только-только она превратилась в рутину, как Господь волею своей определил ему совсем иное место.
С ним поздоровались несколько человек; кто-то из командированных поклонился Томасу на выходе из Каза Санта-Марта, сам Томас кивнул швейцарскому гвардейцу. На самом деле, конечно, он и сам понимал, как искажает сознание отъезд. За долгие годы в римской курии Томас влился в итальянскую жизнь, как воды Тибра в Тирренское море. Врос корнями, а теперь упорно не хотел быть пересаженным на новое место. Стрелка на часах неумолимо приближала отъезд, и с каждым её движением всё вокруг становилось несравнимо обаятельнее и приятнее.
Под звон посуды он рассеянно скользнул взглядом по безликим стенам столовой, и на ум пришло: “Кто знает, вернись я в Англию — уже и там удивлялся бы, какое неитальянское всё вокруг”.
Правильно Томас отправился в Каза Санта Марта. Это будет самый вкусный обед здесь за весь срок службы.
Он специально выбрал стол подальше от кухни и снующих туда-сюда командированных. Хотелось побыть в одиночестве, погрузиться в мысли о проведённых в Ватикане годах и о грядущих обязанностях. Представлять в США хранителя ключей Святого Петра — мог ли представить такую судьбу Томми Лоуренс, когда пел в воскресной школе Шропшира?
— Не помешаю, Томас?
Но никакого спокойного одиночества здесь не бывало никогда и не могло быть сейчас. Особенно сейчас.
Вопрос, настойчивый и уверенный, прозвучал снова, громче, и Томас понял, что его окликнули уже несколько раз, а он в тщеславных размышлениях о важности собственных дел всё проигнорировал.
— Не помешаю, — утвердительно повторил Трамбле, поймав его взгляд. Словесного ответа он дожидаться не стал: зачем? Разве могут дорогие коллеги излишне беспокоить друг друга? Просто опустился напротив, сияя нарочито обаятельной улыбкой. Томас положил руку на живот. К счастью, аппетит не пропал.
Возможно, стоило всё-таки предпочесть мармайт. Возможно, ещё не было слишком поздно. Возможно, если бы Томас рискнул потратить немного мармайта впустую, стоило щедро угостить им Трамбле в надежде, что тот исчезнет. Он бы наверняка исчез. Невозможно было представить, как тщательно отбеленные в лучшей римской стоматологии зубы Джо Трамбле вонзятся в тост с пивным суслом.
Но мармайта рядом не было.
— Какое сегодня вино, сестра?
— Извините, ваше высокопреосвященство, поставки вина сегодня не было.
Трамбле заметно раздражился. Французские корни, попытался оправдать его Томас, но бесполезно. Сколь очаровательными ни казались ему разные мелочи итальянской жизни, на которые раньше хотелось лишь ворчать, на Джо Трамбле это благое влияние не распространялось. Напротив. Вечером придётся испросить у Господа прощения за то, что общество другого служителя Церкви вызвало у Томаса лишь глухую досаду.
Скоро самолёт. Долгие годы они с Трамбле будут на разных континентах. Можно и потерпеть напоследок.
Сестра быстро вынесла новый столовый прибор, постелила салфетку. Зачем-то Трамбле мигом взял салфетку и демонстративно изысканным жестом промокнул губы ещё перед едой. Тупым, как пластиковый нож, взглядом Томас смотрел на него, но старался не видеть. В голове шуршали мысленные записки о делах. Чемодан. Проверить розетки. Встреча с папой. Встреча с секретарём американского посольства при Святом Престоле. Поручить ключи сестре. Подушка! Он совсем забыл про шейную подушку. Отец Дзанетти должен пересчитать его одежды.
Подали закуску. Аранчини не обожгли Томасу нёбо, как всегда бывало, и от неожиданности он таки ответил на витиеватые разглагольствования Трамбле.
— Большие перемены у нас грядут, что и говорить, отец Лоуренс. Ты уезжаешь. Приезжает новый главный пенитенциарий.
— Да?
Он всегда слушал Джо вполуха. Не по злобе или ненависти, а просто так выходило, что Джо Трамбле редко говорил имеющие значение для Томаса вещи — и часто имеющие значение только для него самого. У них были кардинально разные представления о важном. Томас давно смирился. Как с тем, что Каза Санта Марта неизменно потчевала чересчур жирным супом, от которого часто болела печень.
— …и в результате к римской курии присоединится африканец.
— Откуда? — спросил Томас без интереса, лишь бы задать вопрос. Пусть поговорит, раз хочется.
Как несправедливо, что только накануне отъезда Томас обнаружил в аранчини вкусы, не напоминающие жар расплавленного металла. В Нью-Йорке хорошая итальянская еда, пообещал Альдо. Никто не пытался пообещать Томасу хорошую британскую еду. Неудивительно. За годы жизни вне острова стало ясно, что в хорошую британскую еду не верит никто, и постепенно Томас разуверился сам.
— Нигерия, — провозгласил Трамбле. Его лицо довольно лоснилось; и дело было не в закуске, не в супе и не в сибасе с овощами. На удивление прилично приготовили по меркам Каза Санта Марта, стоило отдать должное, но вряд ли и лучший в Риме сибас могла привести Джо Трамбле в столь бодрое расположение духа. — Святой Отец лично познакомился с ним во время тура по Африке. За рукоположением в кардиналы быстро последовал вызов в Рим.
Очевидно, это была малодоступная информация, но Джо удалось её вытащить. Теперь он делился ею с Томасом, точно ценнейшей реликвией. Стыдно стало за то, насколько Томас не чувствовал ценности предлагаемого дара. Но Трамбле ничего не смущало. Он отломил кусок чиабатты, с неприятным тщанием прожевал — специально растягивал время, хотел насладиться тем, как Томас пребывает в любопытном неведении — и поделился ещё деталью:
— Архиепископ Лагоса.
— А, да. Джонатан…
— Джошуа, — мигом поправил всезнающий Трамбле и затем по слогам проговорил: — А-де-йе-ми. Ну и имена у них там, должен признаться, непросто запомнить.
— На месте человека с французской фамилией, Джо, я бы не слишком придирался.
Имя звучало смутно знакомо.
— Я слышал о нём, — вежливо сказал Томас.
Разница во времени. Ещё одна головная боль. Кажется, в Нью-Йорке утро, когда в Англии садятся обедать. Можно звонить семье в Шропшир перед работой.
— О нём? Или его? На самом деле ты легко мог бы слышать и его самого! Из самого Лагоса — прямо здесь, в Риме! — Джо ухмыльнулся. Он был в восторге от шутки.
Точно, вспомнил Томас. Джошуа Адейеми — тот самый архиепископ Лагоса. Это святой отец шутил, что нигериец мог бы провести мессу на весь континент без мегафона. Таким, дескать, поразительным голосом одарил его Всевышний.
Что ж, неудивительное продвижение по службе. Раз церкви служит иерарх, способный одним лишь звуком своего голоса объять целый континент, Рим будет самым подходящим местом для его резиденции. Речи отсюда слышатся в самых отдалённых уголках мира, самых сокрытых католических приходах.
— У меня много дел перед вылетом, — ровно попрощался Томас и встал из-за стола. На десерт смирения не хватило.
Африканского кардинала он немедленно выбросил из головы. Было о чём подумать и без того. Джошуа Адейеми — отныне часть римской жизни. Томас оставлял её всю позади и готовился служить Господу и святой матери церкви за океаном.