Work Text:
История эта отличительна уже тем, что впервые за долгие годы после школы у Арнольда просят совета. Дело, казалось бы, знакомое.
Как бы не так.
Поступив в университет после колледжа, он сосредоточился на учёбе, и о старых привычках как-то со временем позабыл. Дело ли в том, что теперь-то он находился по большей части среди зрелых людей, или в том, что проблемы других с переходом в ВУЗ стали нерешаемыми сторонними — Арнольд решать не спешил.
Оказалось, что ему самому помогать другим даже нравилось, пусть раньше он и считал иначе. Оказалось, видите ли, что Арнольду нравилось быть умнее, вдумчивее и мудрее других.
После этого открытия он едва спал целую неделю. Не рассказал даже своему лучшему другу про случившийся инсайт, да и сам отчасти старался про него не думать. Смириться с собственными желаниями он не спешил. И до поры до времени мысль эту старался игнорировать. В конце концов, он ведь больше никому не помогает, верно?
Мысль эта всё равно продолжала грызть в нём просветы.
***
К новости о том, что у когда-то достававшей его одноклассницы не всё в порядке с одним из преподавателей, Шортмэн прислушивается с небывалым интересом, но старается его подавить.
— …да он её валит. А вот Ронда у него в любимчиках, мне бы её мозги!
Хельга вызывала у него противоречивые эмоции. Ему откликалась её самостоятельность и честность, но отталкивала агрессивность, с которой она подступала. Впрочем, какое-то время этой остринкой он тоже восхищался — у него самого не получалось так резко отказывать людям. Идти напропалую.
Арнольд не слушает переговоры позади себя. Он надевает наушники, включает композиции джаза из сохранённого плейлиста и двигается дальше.
***
Арнольд не рассчитывает одного. Контакты.
Фиби все мозги прожужжала Джеральду о том, как её подруга имеет под глазами не синяки, а целые мешки. Тот же, как и полагается участливому бойфренду, относится к делу серьёзно… и пересказывает всё Арнольду.
— Слушай… — тянет Джеральд, разложившись на диване их общей квартиры и перебирая струны гитары.
— Слушаю, — чуть отвлекается от книг Арнольд, приподнимая взгляд. Он мог бы и не отвлекаться, но высшая математика давалась ему тяжело, невыносимо хотелось забросить её читать. И зачем она нужна студентам кафедры музыкального искусства?
Тот вздыхает, убирая инструмент и усаживаясь прямо. Обычно это время дня он проводит со своей девушкой, а Арнольду на общение достаются вечера: к этому времени он заканчивает с домашними делами и готов отвлечься на игры за приставкой или кино.
— Мне нужна твоя помощь.
— Помощь? — переспрашивает Арнольд. — Какая помощь?
— Э-э-э… То есть совет… Фиби…
Арнольд вскидывает руки.
— Мы ведь с тобой договорились: я не лезу в ваши отношения даже советами.
Джохансен энергично кивает. Тот разговор, кажется, изменил траекторию их отношений навсегда.
— Помощь нужна не нам! Помнишь Патаки?
Арнольд, к этому моменту окончательно потерявший интерес к учебникам, настороженно смотрит на друга.
— Помню, — соглашается он. И старается разбавить разговор: — Как её забудешь?
— Тут ты прав, — хмыкает Джохансен. — Так вот препод по Праву шпыняет её только так. И она срывается на всех подряд, дома не выходит из комнаты и, сам понимаешь, со всем этим справляется одна лишь Фибс…
— Они живут вместе?
— Так ты не знал? — вскидывает брови Джеральд. — Да, я её вижу через день. Зрелище то ещё…
— Так чем я должен помочь?
Джохансен тут же подскакивает с места, хлопая в ладоши. Кудри чёрных волос подскакивают вместе с ним.
— Так ты согласен? — спрашивает он и не дожидается ответа, спринтуя в прихожую. — Отлично! Я сейчас же сообщу Фиби!
— Но я…
— Я тебе напишу!
Входная дверь трясётся от силы удара.
— Вот Дьявол.
Так последний и оказывается посреди коридора колледжа напротив блондинки с внезапным предложением помочь.
Хельга приподнимает бровь, знакомо уничижительно осматривает его с ног до головы, и фыркает.
— Нашёл чего спросить! Сама справлюсь, — и разворачивается спиной.
Через минуту, которую парень проводит в одинокой задумчивости посреди коридора, звенит звонок.
Когда он наконец пробирается в кабинет незамеченным и усаживается через два ряда от девушки, сосредоточиться на паре становится сложнее.
Арнольд же всё продолжает кидать на неё взгляды, — незаметные и осторожные, — и пытается понять причину такого решения. В школе он своей находчивостью, отзывчивостью и эмпатией был не просто знаменит, но даже только ею и известен. Неплохая репутация, если спросите его.
И следом Арнольд приходит вот к чему: Хельга не ожидает от него ничего. Она никогда не просила у него совета, да и с проблемами вечно справлялась сама, как бы в итоге они ни разрешались.
Ироничная, саркастичная, грубоватая Хельга полагается лишь на себя.
И в школе так было, и ныне она остаётся непоколебима. И покуда мысль эта абсолютно правдива, в груди у Арнольда отчего-то тянет непривычно, сбивая внимание с речи преподавателя.
Что же это выходит… Хельге он совсем безразличен?..
Арнольд сжимает ручку. И с чего бы ему об этом переживать?
***
Он пробует вновь.
И вновь.
И вновь.
Первый раз происходит сразу после пары. У них есть сорок минут на обед, и вся процессия студентов быстро движется по направлению к столовой. Хельга идёт к выходу: все знают, что она питается только в кафе поблизости от корпуса и одним айс американо.
Арнольд следует за ней, стоит в очереди через человека и к собственному заказу — латте и чизкейк, — берёт самый сладкий кусочек торта из представленных за витриной. В школе Хельга была сладкоежкой, хотя отчаянно это скрывала.
Если у Хельги и будет желание его прогнать, то он, по крайней мере, сможет попросить её принять угощение в качестве извинений. Ей бы стоило лучше есть в такое время.
Его опасения оказываются напрасными. Девушка даже не замечает, как он подходит, погруженная в чтение конспектов в тетради. Пару мгновений Арнольд не уверен, стоит ли ему обозначать своё присутствие — в полной уверенности своего уединения Хельга позволяет вечно напряжённому лицу расслабиться, волосам — растечься по спине и плечам, а очкам, которые она стала носить после окончания школы, — слететь на кончик носа.
Раньше Арнольд был уверен, что Хельга его ненавидит.
А в иные мгновения ловил себя на мысли, что та выставляет колючки даже с Фиби — особенно с ней. Так где же начиналась её любовь? Где заканчивалась ненависть?
Хельга стала первой, кого Арнольд встретил в младшей школе, и последней — кто передал ему поздравления по её окончании. Как ему поведала Фиби, друзей в университете она так и не завела, а обучение заканчивала ради прихоти доказать родителям, что справиться не хуже старшей сестры.
Хельга никогда не желала быть юристом. Даже в школе.
Она была поэтом.
У Арнольда не имелось старших сиблингов, а Ольга казалась ему прекрасной кандидатурой на подобную роль. Ему не хватало понимания, для чего ради жертвовать своим временем на доказательства того, что и так понятно — Хельга в его глазах всегда была луч…
— Долго будешь пялиться? — вдруг ожила та, выбив парня из колеи. Он постарался улыбнуться и кивнул на второй стул.
— Можно?
— Нет, — отрезала Хельга, и Арнольд остался стоять.
— Я взял тебе торт. Ты любила сладкое в школе, верно?
Ответа не последовало, и девушка не подняла взгляда от тетрадей.
— Так вот… — стратегически подвинул он на стол тарелку. — Я хотел спросить…
— Нет, — категорично оборвала та его.
— Что «нет»? Ты даже не…
— Нет, Шортмэн, мне не нужны ни твоя помощь, ни твоя компания, ни что-либо от тебя.
Арнольд соврал бы, скажи, что не ожидал подобного исхода. Это ведь Хельга. Та, что ненавидела его всю среднюю школу и игнорировала существование — старшую.
Слова не спешили подбираться в уме, а у Патаки заканчивалось терпение.
— Мы ведь не обязаны обращаться по фамилиям, эта стадия пройдена, нет?
— Сгинь с моих глаз, будь добр.
Арнольд грузно вздохнул и двинулся в другую сторону зала.
Тем же вечером он нашёл себя в компании Фиби и Джеральда, устроивших на их кухне званый ужин. Арнольд почти не возражал — его пригласили поесть вместе. Джохансон с возрастом увлёкся готовкой до безумия и поступил на повара. Фиби же, как он помнил, училась аналитике данных: никакого понимания эти сведения о её роде деятельности ему не сказали.
— Хельга мне отказала, — произнёс он, как только момент позволил сменить тему с воркований голубков на что-то более нейтральное.
— А? — не понял друг. — А-а-а… Отстойно, дружище.
Фиби кивнула.
— Это было ожидаемо.
— Эй! — воскликнул их сердобольный друг. — Арнольд, не отчаивайся. Попроси её ещё раз.
— Ты не думаешь, что это только ещё больше её оттолкнёт? — вскинул брови Шортмэн.
— Мм, да, это точно, — подтвердила её единственная лучшая подруга, что о чём-то да говорило.
— Не говорите мне, что вы уже сдаётесь? — натурально расстроился Джеральд. — Просто… поймай момент.
— Поймать момент?
— О. Верно, — согласилась Фиби, поправив очки. Она стала носить короткую причёску пикси, что в купе с классическими юбками и модернистскими вставками делало её образ строгим и смелым одновременно. — Можно попробовать.
— Но она ведь уже отказала мне. Дважды.
— В другой момент я бы с тобой согласилась, Арнольд. Не все мужчины понимают слово «нет», но…
— Но?
Фиби потёрла виски.
— Я знаю Хельгу. Она бы согласилась, если бы не была такой упрямой и горделивой. Нужно просто… застать нужный момент. Подобрать время, когда у неё хорошее настроение.
Джеральд по ту сторону кухонного островка улыбнулся. В фартуке и шапочке повара он выглядел уморительно.
— Ум — новая сексуальность.
Арнольд поспешил ретироваться.
— Я тебе напишу! — крикнула ему вдогонку Фиби, и он испытал странное чувство дежавю.
К концу месяца Арнольд уверен, что виделся с Хельгой каждый день, включая выходные, и с каждым радом её лицо становилось всё унылее и злее. К своей собственной забаве он находит, что ему такое положение дел начинает нравиться.
Фиби, вероятно, переоценила свои знания о том, когда Хельга чувствует себя… удовлетворительно. И со временем она стала так же хороша в избегании Арнольда, как была когда-то в школе.
Поэтому последний теряется, когда заходит в книжный магазин рядом с университетом и находит там Хельгу. Он так давно её не видел — ума ей не занимать, не зря ведь она и в школе занимала призовые места то тут, то там, и поступила на бюджетное место на юридическую кафедру. Арнольд видел баллы.
Первоначально он пришёл сюда, чтобы купить учебники для сессии, Фиби дала ему наводку на это место. Предупредила, что сегодня будут скидки и переодически управляющие проводят ярмарки и конкурсы; что до этого места редко доходят студенты и редких изданий тут больше, чем по городу.
А, вот оно что.
Фиби права: Хельгу она знала. Достаточно, чтобы вспомнить адрес любимого книжного магазина. И ничто не оставляло эту блондинку в таком удовольствии, как чтение поэзии. Сложно найти более удачный момент её душевного расположения.
Потому что Патаки разглядывала полки не с учебниками по Праву, а английскую и французскую поэзию. В противоположном от него углу. Тёмные дубовые полки нависали над ней, придавая и без того худощавому силуэту некоторую ломкость, бледность.
В школе Хельга набивала лица хулиганам, одноклассникам и боялась разве что старшеклассников. А когда сама стала оной, могла пугать прочих будто отрепетированным — по мнению Арнольда, — взглядом. Впрочем, осязаемое ощущение наличие у неё большой внутренней силы не было искусственным.
Сейчас Патаки выглядела так, будто с ног её собьёт и старенькая такса, разлёгшаяся на ногах пожилой женщины за читальным столом.
Это уязвимость и нежелание лишать Хельгу единственной в эти времена радости побудили Арнольда захлопнуть взятую с полки книгу и поскорее убраться.
В своей попытке сделать лучше он забыл одно: в этом отдалённом здании с высокими потолками в это время дня практически не было людей, а расстояние от угла до угла составляло не больше тридцати квадратных метров, — Хельга подняла на него взгляд, похоже, чисто автоматически.
Задумчивое выражение её лица вдруг скисло, она свела брови и зажурилась. Арнольд замер на месте, точно пойманный заяц.
На лицо просилась глупая улыбка, хотя он знал лучше, что ей тут не место.
Часть его торса уже была повёрнута по направлению к выходу, но он осознавал, что не сможет уйти без прояснений.
Так что он шагнул вперёд.
Хельга отступила назад.
Арнольд нахмурился, остановившись.
В самом деле, он не хотел бы доставлять ей дискомфорта даже ради её же блага. Даже если Фиби настаивает.
Но Патаки разрешила эту дилемму: напряжение в теле и плечах пропало, она глубоко, обречённо выдохнула — Шортмэн почувствовал солидарность и возмущение одновременно, — и двинулась к нему самостоятельно.
В пару коротких шагов она оказалась рядом и взглянула на него с высоты своего роста. Он уже позабыл, что она всегда была парой сантиметров выше — подлавливал он её обычно сидящей.
— Шортмэн.
— Таллгёрл.
Хельга фыркнула. Книгу из рук она так и не убрала, и он подсмотрел обложку.
«Вересковый мёд».
— Короче к сути, дружище.
— Так ты всё же считаешь меня другом?
— Шортмэн. У тебя есть ровно минута, — прошипела она. Глаза у неё яростно сверкали. Злой Хельга звучала что как змейка, не то как кошечка.
— Точно! — проморгался лучившийся Арнольд, взявший за привычку терять нить разговора каждый раз, стоило собеседнику быть Патаки. — Не прими за грубость, Хельга. Я даже не знал, что ты будешь тут. Фиби…
— Фиби навела тебя? — расвирепилась та вдруг пуще прежнего.
— Нет! Навела? Вовсе нет!
— Ты смешон.
— Я лишь хотел извиниться, — объяснялся он.
На неё это возымело обратный эффект.
— Ты!.. Ты такой!.. Такой правильный, — ядовито, с раздражением прошипела Хельга. — У меня от твоей правильности сводит скулы. Я волосы себе готова выдрать!
Но Хельга не дала ему шанса это утверждение оспорить или оправдать. К тому же, оба они знали, что у него ничего бы не вышло.
— Хорошо! Хорошо. Я разрешаю тебе помочь мне. Посмотрим, как ты выкрутишься.
И вылетела из здания.
***
Арнольд был прав. Прав, действительно. С возрастом проблемы, которым подвергаются люди, не решаются от простого совета или правильно подобранных слов.
Профессор не просто Хельгу топил — знаний и упорства у неё для отпора подобному было предостаточно. Он наказывал её за отказ.
Ха!
Арнольд никогда не чувствовал подобного желания физического насилия, как в тот момент. Фиби не упомянула причины своей просьбы — теперь он понимал это решение. Одно дело попросить навязаться и помочь, другое — делиться такими подробностями.
Первой его реакцией была мысль подать жалобу в деканат, уволить ублюдка любой ценой — только Хельга хорошо его читала (этим своим свойством она поражала его ещё в школе), и тут же предупредила: этому не бывать.
Она не смогла назвать профессору причину отказа в моменте: на честную «вы старый извращенец» тот бы учудил чего похуже и даже бронебойной Патаки не хотелось с этим сталкиваться, — а придумать что-то другой она от неожиданности и не смогла.
— Ну что? — устало поинтересовалась блондинка. — Есть идеи?
Арнольд потупил взгляд. Не от того, что идей не нашлось — напротив, в голову его пришла до смешного абсурдная мысль. Он не мог произнести её вслух — на лицо тут же забирался румянец.
У Шортмэна имелся большой секрет: он питал ничем не подкреплённую, бесполезную, постыдную любовь к ромкомам.
Конечно, сам он этот жанр бесполезным и постыдным не считал, а причины очарования им записал в дневник, но тем было легче рассказать об этом, чем меньше он себя пояснял. Люди почему-то верили, что от этого ты становишься дураком в глазах других.
— Нет слов? — усмехнулась Патаки.
— Тебе не понравится.
— Мне не нравится, что мы уже тут. Это обсуждаем.
Арнольд рассмеялся.
— Ты ничуть не изменилась!
Хельга неосознанно переняла его улыбку, но выглядела она при этом почему-то грустной.
— Зато ты совсем не тот.
Шортмэну это утверждение не понравилось, хотя причину он пока назвать не осмелился бы.
Вздохнув, блондин наконец встретился с ней взглядами и произнёс:
— У меня есть очень глупая идея.
Та не выглядела впечатлённой.
— Большинство твоих идей нелепы.
— В общем, — продолжил он без остановки, — нам просто нужно сделать причину твоего отказа весомой. И поправь меня, если я ошибаюсь, но этот профессор звучит как тот типаж мужчин, который уважают только других мужчин.
— Верно. Что именно ты предлагаешь?
— Я мог бы… — максимально сохраняя выражение лица произнёс он, — притвориться твои парнем. Походить перед его лицом.
Хельга промолчала. Арнольд всматривался в неё, чувствуя жар щёк. Патаки никогда не была роковой красоткой, но её лицо неизменно притягивало взгляд. Брови у неё стали совсем тонкие, глаза она чаще щурила, но он знал, какими круглыми и глубокими они бывают в моменты удивления — точно как сейчас. Если спросить его, так вовсе необязательно быть «роковой» красоткой, чтобы оставаться красивой.
Хельга чуть приоткрыла губы, но столь подходящей форме звук «О» так и не вырвался с них.
Щёки у неё тоже окрасились розовым румянцем, и Арнольд обрадовался, что не он один смущён. Утешение это было несерьёзное.
— Не понимаю. Зачем тебе это?
— Ты поверишь, если я скажу, что это помощь старому другу? — без особой надежды уточнил он.
— Нет, — она покачала головой. — Мы никогда не были друзьями.
— Ауч, Хельга, — приложил он к груди руку, и добавил уже серьёзнее: — Я на самом деле пока не понял.
***
На первом курсе у Арнольда появилась свобода, которой прежде он не знавал. Но чуть позднее Шотмэн вдруг обнаружил, что свобода собственная тесно связана с чужой. Перевязана неуклюже и будто бы нелепо, что приходилось ступать осторожнее с каждым шагов, чтобы не упасть.
Не то чтобы ему было так тяжко не давать никому советы: в школе выпрашиванием оных ему жутко портили аппетит. Оказалось впоследствии, что Арнольду важно просто… быть нужным.
Родителей у него давно не было. Бабушка с дедушкой обещали ему прожить ещё хотя бы двадцать лет — Арнольд за обещание держался всеми силами. Им он был нужен. Не меньше, чем они — ему.
Друзьям.
Наверное.
Джеральд от него не отлипал, но совместного времени у них теперь стало в два раза меньше с появлением у того девушки.
Шортмэн мог бы завести себе новых — да только боялся. Для чего? Чтобы… чтобы что? Арнольд не боялся отказа, но он не понимал, как себя вести. Кто он без всей этой помощи? Его знали как Главного Советчика школы; как Мальчика с Сумасшедшим Дедом; как Одного из двух Дурных Шутов.
Кем же он был сам по себе? Он любил джаз, даже поступил на Музыканта. Давало ли это ему право быть чем-то большим?
Кризис идентичности привел его к психологу.
Она сидела напротив него с нейтральным выражением лица, спрашивала и уточняла, кивала и подбадривала. А Арнольд зябко передёргивался — ему не нравилось раскрываться в одном порядке.
Он озвучил эту мысль.
— Что вам даёт знание о другом человеке? — последовал вопрос.
Шортмэн ответил не подумав:
— Контроль.
— И когда вы знаете, что все под контролем, что вы чувствуете? — спросил тогда психолог.
Арнольд промолчал. Не потому что не знал ответа — тот держался на кончике языка. А потому что понял и не желал делиться.
Он чувствовал спокойствие и контроль, когда помогал другим.
***
Хельга знала Арнольда с подготовительных занятий младшей школы. Она знала его по всем его «социальным ролям», но давала собственную — «Репоголовый».
Ему эта кличка тайно нравилась. «Репоголовый» относилось только к нему, а не к его друзьям или родне, или поведению в социуме. Хельга обозначала только его.
— Ты слушаешь?
— Да, — поспешил отвлечься Арнольд. — Да, конечно.
— Ага… В общем-то… Как ты себе представляешь эту сцену?
Когда Хельга нервничала или чувствовала себя некомфортно, у неё напрягались плечи, чуть приподнимаясь вверх. И без того выраженные ключицы от этого движения становились заметнее; Арнольду она в эти моменты казалась особо хрупкой.
Пока Патаки не распрямляла плечи и не начинала щуриться грозно и воинственно.
Арнольду всегда казалось, что Хельге защита нужна больше других — потому что людям действительно защищённым и нечувствительным такая воинственность и агрессивность была бы ни к чему. Патаки же всегда хотела как будто бы выставить больше шипов заранее — избежать атаки ещё до её начала.
— Верно, да, — тряхнул головой Шортмэн. Он тоже выпрямился. В подростковом возрасте он вытянулся, фигура у него стала практически отцовской — широкой в плечах и грудине, коренастой. В росте он Хельгу так и не догнал.
На самом деле он и не знал, что конкретно будет делать. В ромкомах это решалось как-то само собой, за сценами. А ведь им играть любовников — не друзей, и играть правдоподобно.
— Как насчёт сначала привыкнуть друг к другу?
Хельга моргнула. И кивнула.
— Да. Да, это можно.
— Мы можем… подержаться за руки для начала?
— Для начала? — с подозрением уточнила блондинка. — Что значит для начала?
Арнольд опешил.
— Нам ведь придётся изображать влюблённых. Пару. Едва ли многие поверят, если мы не сможем держаться за руки или хотя бы обняться?
— Никаких поцелуев, Арнольд.
Тот застыл, и подумав рассмеялся.
— Да, хорошо, никаких поцелуев. Что-то ещё?
Хельга задумчиво кивнула.
— Я подумаю.
Шортмэна смешила ситуация, он находил такую предусмотрительность и осторожность Хельги практически умилительной.
— Хорошо, — произнёс он, насмешничая. — Хорошо, как скажешь.
***
До следующей пары по Праву у них оставалась неделя с небольшим. К счастью, двухнедельное расписание дарило Хельге фору в подготовке.
Они расположились в его комнате, сопровождая передвижение по квартире гостеприимными «располагайся», «будешь пить?» Арнольда и колкими замечаниями Хельги.
— Твоя комната стала намного скромнее, чем тот чердак с видом на небо, — пробормотала она, рассматривая стол в правом углу, небольшой мудборд над кроватью и стопки учебников рядом с прикроватным столиком.
— Тут у меня нет привилегий внука главы пансионата, — рассмеялся тот в ответ.
— А, ведь точно, — немного оживилась Хельга, позволив себе улыбку, — как там Фил?
— Гоняет жильцов, как прежде.
— Кто же теперь слушает его байки?.. — поинтересовалась она вслух, больше для себя.
— Бабушка говорит, что к ним всё ещё наведывается местная детвора. Ребёнок одного из жильцов как раз ходит в нашу школу.
Арнольд сел на кровать, похлопал рядом. Хельга вздёрнула бровь.
— Я что тебе, собака?
— Нет, я не… Не…
— Расслабься, Репоголовый, — вздохнула она, присаживаясь рядом. — Ну что, начнём?
Она протянула ему ладонь и Арнольд уставился на неё, будто бы только осознав, для чего они собрались.
Пальцы у Хельги оказались намного длиннее его, а вот ладонь — уже. Касание после стольких лет отсутствия общения ощущался неуместно уязвимым. Но он всё равно поспешил сцепить их руки, ощущая холод от колец, что она носила.
— Кхм, — прокашлялся Арнольд, вглядываясь в картину перед глазами. — Ну, не будем же мы молчать?
— Я бы предпочла молчать, — заявила Хельга, но когда он поднял взгляд, она смотрела на него со смешинкой в глазах.
— Почему Юриспруденция? — спросил он то, о чём думал так давно.
— Почему нет?
— Ты ведь всегда любила поэзию. Я думал, что ты пойдёшь на литературное или филологию. Ты вроде бы любила драматургию.
— Забавно, — хмыкнула блондинка. — Ты вдруг думаешь, что знаешь меня?
— Мне хочется думать, что я знаю тебя хотя бы немного, — ответил он, сжимая её ладонь, из-за чего надменное выражение Хельги сделалось задумчивым. В растущей духоте индейского лета Арнольд чувствовал, как к вискам подступают капли пота.
Некоторое время они молчали. Шортмэн сдерживался, не желая рушить тишину и играясь с чужой рукой, а Патаки отвернулась, уставившись в окно.
— Я решила, что это будет последнее повиновение родителям, — наконец произнесла она, не развернувшись. — Но я хожу на пары по литературе и истории, вузом это не возбраняется.
— Они хотели, чтобы ты стала юристом? — осторожно уточнил парень.
— Пф! Они ничего от меня не хотели, разве что чтобы я съехала.
— А что Ольга? — не стал спорить Арнольд. Хельга всё ещё не обернулась, поэтому он принялся разглядывать её кольца. Они покрывали каждый её палец, на указательном и мизинце их было и вовсе по два. Одно золотое, парочка чёрных, металлическое под серебро. То ли не хотела выбирать, то ли давала шанс каждому.
— Ольга?.. — рассеяно переспросила та. — Ольга и я… сейчас хорошо общаемся. Она хотела, чтобы я выбрала творческое письмо или драматургию.
— Так выходит, я хоть чуточку тебя знаю, — заметил он. Рука блондинки вздрогнула в его хватке и она обернулась.
— Даже не думай, что мы теперь друзья.
— Я-то думал, что мы теперь парочка.
— Понарошку.
— Как скажешь.
Хельга прищурилась.
— Ты так и не сказал, почему решил мне помогать.
— Старая привычка? Добрый жест? — принялся он перечислять.
Патаки закатила глаза и потянула руку на себя.
— Забей.
— Нет! — возразил он, потянув ту на себя, заставив сесть обратно. — Нет, подожди. Ну неужели это так важно? Это доброе дело.
— Я думала, что мы уже прошли этот этап? Когда это я стала говорить больше, чем ты — рефлексировать?
Арнольд обомлел. Он не стал бы так отчаянно отбиваться от этой темы, если бы имел понятие, почему решился помочь. Потому что ли, что совсем потерял со временем чувство спокойствия от знакомых лиц, от наличия людей, нуждающихся в нём? Потому что ли, что учёба давалась ему тяжело, а связь с человеком из прошлого давала ему ниточку к детству? К дедушке и бабушке, оставшимися на другом конце штата; к знакомому двору и окрестностям; к поездкам в школу и рассказывании баек на крыльце.
Потому что ли, что Хельга всегда вводила его в тупик и побуждала двигаться. Не потому ли, что она никогда не нуждалась в нём прежде, но позволила приблизиться теперь — когда они боле не знали друг друга.
Не потому ли, что Хельга Патаки до сих пор оставалась той, кто смотрела только на него, а не на его способность решать проблемы?
— Просто ты мне нравишься, — произнёс наконец Арнольд, и струна в его груди оборвалась. Напряжение ушло так быстро, а ведь он даже не подозревал, что оно сидело внутри.
— Ты… — начала Хельга, но остановилась. Щёки у неё стали алыми, глаза округлились. На секунду Арнольд подумал, что не стоит её ни в чём переубеждать — так ему понравился реакция и собственное опустошение, — но он всё же поспешил добавить:
— Как человек.
— Идиот, — прошипела та в ответ.
И пока солнце уходило за горизонт, отчаянно цепляясь лучами за ещё зелёные листья деревьев, Арнольд сжимал чужую руку, боясь, что та внезапно ускользнёт.
***
В какой-то момент Арнольд понял, что держания за руки в тесной комнатушке им может не хватить для правдоподобного акта. Это было во вторник, на следующий день после их первой попытки.
На самом деле, никаких сложностей у них не возникло, но Шортмэна не покидало чувство, будто чего-то не хватает.
— Прогулка? — переспросила его Хельга, сидя рядом на диване. В этот раз они расположились в гостиной — Джеральд ушёл на прогулку с Фиби.
— Я подумал, что будет странно, если первый раз за руки мы будем держаться в день Икс.
— По мне, так этого уже более, чем достаточно, — сдержанно ответила девушка. Сегодня она выглядела расслабленной, в своей худи на несколько размеров больше и джинсах, недостаточно длинных, чтобы скрыть лодыжки.
— Мы можем пойти туда, где не наткнёмся на знакомых, — пошёл он на уступок.
Патаки внимательно на него посмотрела. Часть его знала, что эта затея вовсе не стоит таких усилий; что появиться в коридоре после занятия по Праву и встретить Хельгу, взять её сумку и предложить руку — было бы достаточно. Другая же часть, голодная и требовательная, не могла перестать предлагать большего, эффективного.
— Хорошо.
И часть него всё же понимала, почему.
В детстве Хельга много кричала. Темперамент у неё однозначно холеристический. Но чем чаще они проводили время вместе, тем чаще Арнольд замечал, что Патаки предпочитает разговорам тишину.
Она практически никогда не начинала диалог первой и отворачивалась, если ей требовалось время подумать.
— Ты стала тихой, — произнёс он вслед за мыслями.
Улочка, по которой они шли, соединяла набережную с их районом в самой причудливой манере.
— Мхм?
— Раньше ты мне проходу не давала своими выходками, — со смехом припомнил он, но блондинка не поддержала его веселье.
— Ты хочешь, чтобы я была такой?
Арнольд покачал головой.
— Я лишь задумался, куда делась эта сила.
— В учёбу, — просто ответила она.
Он мог в это поверить. Такой творческий человек, как она, не сможет выжить в роли офисного клерка или юриста, носящего костюм. Хельга, может, и не кричала вовсе — это был её способ говорить, пока никто её не слушал. Не слышал.
Он не мог этого произнести.
***
— Эй, Арнольд!
По вечерам он выбирался в зал, находящийся в соседнем здании. Сервис там был не премиум класса, и тренера приставали с предложением услуг каждый второй день, но ему не хотелось тратить необоснованное время на поездки в другие тренажерные города.
Он обернулся, узнав голос.
— Ронда?
— Привет, — ответила та вальяжно. После банкротства отца она больше не могла позволить себе уехать в Гарвард или Массачусетский университет, поэтому Арнольд до сих пор видел её на переменах в кампусе.
— Как ты? — спросил он для приличия.
— Ну, сам знаешь. А вот у тебя, вижу, личная жизнь наладилась. Давно ты встречаешься с Хельгой?
— Что?.. — опешил он. Арнольд осмотрелся по сторонам, сам не зная, что или кого боясь увидеть.
— Видела вас вчера на побережье. Я там подрабатываю, помнишь?
— Точно.
Ронда уставилась на него с забавляющейся улыбкой.
— А, да. Да, встречаемся, — добавил он, осознав, что от него ждут. — Мы. С Хельгой. Верно.
Они не обсуждали это, конечно. Можно ли говорить так друзьям или стоит ли держать всё в тайне, только вот Ронда училась вместе с Патаки и стала бы свидетелем их выходки так или иначе.
— На самом деле я не удивлена, — продолжила Ронда. — Помнишь, я нагадала, что ты выйдешь за Хельгу? Да и ты ей всегда нравился, такая болезненная увлечённость не могла пройти просто так.
— Что?.. — почувствовал себя дураком Шортмэн.
— А! Так ты не знал? — рассмеялась Ллойд. — Расспроси у неё сам, будете рассказывать эту милую историю своим детишкам.
Арнольд не мог просто пойти к Хельге и расспросить, но у него всё же был номер её телефона.
21:32, >Хельга
Можешь не отвечать, но
Ронда сказала мне, что я
нравился тебе?
21:35, в ответ на: >РепоголовыйРонда.забей.это в прошлом
«Это в прошлом». Там же остался и Арнольд?
***
Арнольд умел рефлексировать. Это получалось у него лучше всего. Рефлексия предполагала, что ты смотришь на себя со стороны — тогда ему не приходилось погружаться внутрь. Если определять всё силами морали и законами логики и здорового отношения, то действовать становилось легче. Отринуть и откинуть обиду, вину и стыд — дело пяти минут, когда ты знаешь, как делать стоит.
Однако, как бы Арнольд не старался, он не мог оправдать своего желания… перейти на следующий урок. Им следовало обняться. Таков был договор, верно?
Арнольд знал, что это так.
Он желал этого не по этой причине.
Хельга обладала пугающей способностью держать расстояние: они стояли вместе, держались за руки, разговаривали и шутили, но Арнольда не покидало ощущение, что Хельги с ним нет. Она была, как солнечный луч на ладони: он её видел, но то была лишь игра солнца.
Играла ли с ним Хельга? Он надеялся, что нет.
— Давай обнимемся, — произнёс он наконец ей, распластавшейся на его кровати и делающей задания. Учебников её в их квартире становилось всё больше. Недавно она покрасила кончики волос в розовый. На фоне берцовок, кожанок и ремней с шипами, которые она носила всё чаще, эффект создавался впечатляющий.
Блондинка замерла. Сложно было прочитать выражение её лица, зачастую непроницаемого, и Арнольд в который раз почувствовал фрустрацию. Он не мог её прочитать, не мог понять, не мог словить руками — она ускользала от него без всяких проблем, оставляя лишь запах цитрусов позади.
— Это… — скептично начала та.
— Наш договор, помнишь? Держаться за руки и обниматься, — поспешил добавить он. — Разве не время это сделать?
К его удивлению, щёки у неё окрасились розовым.
— Нам не обязательно делать это по наитию. Мы можем… сделать это в другой день. Просто подумай об этом?
Хельга кивнула.
Арнольд же не мог побороть чувство, что солнечный луч пропадает с руки, когда ты резко закрываешь ладонь.
— Давай сходим в кино, — предложил он.
Хельга молчаливо кивнула. Шортмэн почувствовал, что солнце заволакивает тучами.
Он не слишком любил кино, хотя все его знакомые предполагали иначе.
— Как насчёт хоррора? — поинтересовалась Хельга, разглядывая постер иссиня-черных оттенков.
Арнольд ненавидел ужасы.
— Конечно, — согласился он и прошёл к кассе.
— Я куплю попкорн. Какой ты любишь?
— Солёная карамель.
Горечь, смешивающаяся со сладостью. Такой была и Хельга.
— Молодой человек?
— Да-да, — обернулся Арнольд. — Два билета на «Изгнание», пожалуйста.
Шортмэн любил рассказы. Или же, точнее, рассказывание историй. Ему нравилось слушать, как кто-то вкладывает в слова эмоции, придаёт им оттенки и делает их особенными.
Шортмэн любит и страшные рассказы, потому что они объединяли и ускоряли сердце; они интриговали и заставляли гадать, где начинается выдумка и заканчивается реальность.
Фильмы ужасов, с другой стороны… скорее пугали.
— Наши места?
— Да, тут.
Хельга берёт карамельный попкорн. Она любит сладости. Можно ли сравнить Арнольда с карамелью, как Хельгу — с солёной? Любила бы тогда Хе…
Арнольд машет головой. Он слишком задумался. Задача проста: отвадить профессора от Патаки, точка.
Зал погружается в темноту. Главный герой страдает от алкоголизма, и отправляется в старый замок своей семьи, чтобы провести там год, чистый от алкоголя. Он восстанавливает жилую комнату, в которой живёт большую часть времени.
Постепенно замок оживает, герой пишет роман. Он страдает от зависимости, его тянет назад.
Арнольд цепляется руками в подлокотник, случайно сталкиваясь ладонью с Хельгой, но та слишком увлечена происходящим, чтобы убрать свою.
Во снах к нему приходит почившая жена, которая видела его насквозь и не давала пить в прошлом. Когда она погибла, он распоясался. Он начинает пить, чтобы чаще видеться с ней во снах.
Постепенно образ жены становится демоническим, пока наконец герой не понимает, что это что-то нездоровое, тянущее его вниз, к старым привычкам.
— Сейчас будет лучший момент.
Герой вырывается из дома, разбивая полупустые бутылки в коридорах. Тени мчатся за ним по пятам. Он поджигает зажигалкой роман, написанный под опьянением, и бросает его в дом.
Пламя сжирает дом, обваливает крышу смертоносным жаром.
Герой смотрит на полымя.
— Искусство, — произносит он сиплым голосом строки из своего романа, — должно идти от сердца, а не опьянения.
Хельга не отпускает его руку до конца титров.
***
— Почему ты любишь хорроры?
— Мм, — задумывается блондинка, раскачивая сцепленные ладони между ними. — В них много драматизма и метафор. О чём, ты думаешь, этот фильм?
— О понимании, когда надо остановиться? — предполагает парень.
— Неплохо, — кивает она. — Но это половина дела. Он и о том, что кажется обманчиво приятным, лечащим. Что иногда мы стремимся к тому, что нас манит, но мы путаем причину и последствие. Он о том, что добро должно быть от внутренней силы, а не слабости.
— То есть?
— Если ты совершаешь добро, потому что не можешь отказать, то это не добро, а слабость. Добро — это выбор, а не принуждение.
Они успели подойти к их с Фиби дому. Вечерний ветер совсем растрепал им волосы. Время фонарей ещё не наступило, но Шортмэну казалось, что рядом с Хельгой на улице всё равно светло.
Арнольд усмехнулся, поворачиваясь к ней.
— Драматургия потеряла такого гения.
Блондинка нахмурилась.
— Искусство — это не только образование.
— Конечно нет, — согласился Шортмэн. — И ты тому прямое доказательство.
Морщинка над её бровями медленно разгладилась. Патаки промолчала, разглядывая его лицо, и Арнольду пришлось бороться с желанием отвернуться или опустить голову.
— Да? — переспросила она.
— Да, — прошептал он.
В нос ему ударил цитрус: духи у Хельги, как и всё другое, здорово отражали её характер. Апельсины сладкие, но могут быть кислыми. Лимон кислый, но он улучшает вкус чая.
Патаки медленно заключила в его объятья, и Арнольд прильнул в ответ.
— Спокойной ночи, Репоголовый.
— Да. Спокойной ночи, Хельга.
***
11:15, >Хель
Как ты думаешь, кто
сильнее: Джеральд или
Фиби?
11:15, в ответ на: >Репкая
11:15, >Хель
Вопрос был не такой
11:16, в ответ на: >Репкаограничения на меня не работают, арнольд
11:17, >Хель
Они работают на правительство
11:17, в ответ на: >Репкаты слишком много времени проводишь с этим чудиком. джохансеном
11:17, >Хель
Он ведь мой лучший друг?
11:18, в ответ на: >Репкаон съел мои печенья вчераи сказал, что не знал, чьи они.тогда зачем он их взял?
11:18, в ответ на: >Репкане отвечайэто ты воспитал его такимудивительно, какие вы созависимые
11:19, >Хель
Мой дед считает его
свои вторым,
надоедливым и
не самым любимым,
но внуком
11:19, в ответ на: >Репкався твоя семьячокнутая…
11:19, >Хель
Я всё ещё помню
как в детстве ты
отбивала у меня
дедушку
11:19, в ответ на: >Репказамолчи
***
23:54, >Хель
Ронда
23:55, в ответ на: >Репка?
23:55, >Хель
Может, ты всё же
расскажешь, про что
она говорила?
23:57, в ответ на: >Репкасвятая конституция
23:57, >Хель
Это такая юридическая
версия «о боги»?
23:58, в ответ на: >Репкаскорее ругательство
23:59, >Хель
>23:55,
Может, ты всё же
расскажешь, про что
она говорила?
Не отвлекай меня от темы
23:59, в ответ на: >Репкане вини меня в своих неудачах
23:59, >Хель
Хельга.
00:02, в ответ на: >Репкая была ребёнкомэто было тупоты дал мне печеньемне нравилась твоя шапкаи в целом
00:05, >Хель
Это мило
Когда я тебе разонравился?
00:07, в ответ на: >Репкаспокойной ночи, арнольд
00:07, >Хель
Сладких снов, Хельга
***
Выходные они провели вместе с Джеральдом и Фиби.
— Вы знаете, что о вас уже ходят слухи? — уточнила Фиби, бросая кости и двигая свою фигурку по карте.
— Разве не в этом цель? — выгнула бровь Хельга.
Жаркие дни застали их врасплох. Арнольду пришлось искать запасные шорты для Джеральда, который их презерал, но ещё больше — ненавидел жарку. Фиби вилась к ним в джинсовом комбинезоне, при виде которого у Шортмэна возникали сомнения о её интеллекте: кто носит джинсу в такую погоду?
Хельга, в конце концов, сняла с себя и гавайскую кофту, оставшись в майке, и украла у Арнольда его шорты, стянув собственные льняные белые штаны.
— Слухи ходят не о том, Хельга, — выдохнула азиатка. — А о том, что вы не постите фотки в соцсети, не ходите вместе в рестораны, не целуетесь.
— Как они могут это знать?
— Везде есть уши! — воскликнул Джеральд, любитель теорий заговора.
— Я не знаю, — ответила Фиби. — Но я знаю, что это может стать предметом обсуждения преподавателей.
— Ха? — не поверил своим ушам Арнольд.
— Они любят сплетни, — кивнул Джеральд, отвлекаясь от игры окончательно. — Я думаю, что вам просто стоит поцеловаться.
На секунду воцарилось молчание. Шортмэн побоялся смотреть на Хельгу, но напрасно: та в упор смотрела на Хейердал.
— Это твоя идея, — произнесла она, что не звучало вопросительно.
Фиби вздохнула, проводя рукой по коротким волосам.
— Вы недостаточно правдоподобны.
— Мы что? — прошипела Хельга.
— Да никто не верит, что вы вместе! Никто из тех, кого мы знаем.
— Ронда верит, — вступился Арнольд в поддержку их… игры.
— Замолчи, — был ответ с обеих сторон.
Шортмэн переглянулся с Джохансеном и они вместе поднялись, молчаливо решив оставить девушек разбираться самих. Погода на улице была, конечно, ужасна, но по крайней мере ветер гулял прохладный.
Арнольд не мог понять причину такой яркой реакции с обеих сторон. Не то чтобы он был уродлив или у него воняло изо рта.
Разве он так ей неприятен?
— Но, дружище, я бы не смог сделать этого на твоём месте.
— Что? — переспросил Арнольд, отвлёкшийся на свои мысли.
— Ну, поцеловать Хельгу. Даже не знаю.
— Да не… — рассеяно ответил тот. — Думаю, было бы неплохо.
— Что?
— А? Что?
— Чувак. Ты влип, — ухмыльнулся Джеральд. — Признавайся. Тебе нравится Патаки? С каких пор?
Но Арнольд не успел задуматься и уж тем более что-то отрицать: позади них раздался громкий топот и фырчание, сдобренные матом.
— Фиби? Ты куда? — обратился к взбешённой девушке Джеральд.
Хейердал оставила его без ответа, пронеслась мимо.
— Братан, не теряй, но я за ней.
— Лучше бы тебе так и сделать, — похлопал его по спине Арнольд.
Сам он, вздохнув, отправился наверх.
Хельга осталась сидеть на том же месте, но поза её кричаще поменялась. Скрещенные руки, сгорбленность, напряжение. Парню показалось, что он впервые может понять её состояние, но в злости Патаки всегда было больше тонов, оттенков, глубины.
Она злилась, но ещё — грустила. Защищалась. Открывалась. Боялась.
— Ты как? — уточнил Арнольд, проходя вглубь.
— В порядке, — жёстко ответила та.
— Я присяду?
— Это твоя квартира, — усмехнулась Хельга.
— Это не значит, что тут у тебя пропадает личное пространство.
Послышался тяжёлый вздох, Арнольд улыбнулся.
— Садись уже, а? — устало сказала Патаки. Она откинулась на диван, подле которого теперь восседала, и помассировала голову.
— Фиби пролетела мимо, как стрела. Не думал, что с её ростом можно так быстро передвигаться.
— Ха! — рассмеялась Хельга. — Ты бы видел, как она передвигается в библиотеке.
Арнольду не хотелось бы прерывать веселье, но слон не мог оставаться в этой комнате дольше.
— Тебе так не хочется меня целовать? — спросил он наконец.
Патаки вздохнула, переводя на него взгляд.
— Тебе обязательно было переводить всё на себя? Ты тут не при чём.
— Тогда что?
— Я…
— Не то чтобы тебе надо мне говорить. Но я, вообще-то, хорошо целуюсь, — поспешил сообщить Арнольд. Ему не нравилось переводить всё в шутку, это была вредная привычка.
И Хельга тоже. Его помощь ей — вредная привычка.
Она удерживает его взгляд чуть дольше, чем обычно, прежде чем оборачивается торсом и льнёт к нему. За пару сантиментов до него она останавливается, давая Арнольду шанс отвернуться, но тот лишь сокращает это расстояние, сталкивая их вместе и прижимая Хельгу ближе.
Её губы горячие и намного мягче его. Она осторожно обрамляет его лицо ладонями, настолько противоположно её обычному поведению; холодные кольца, прижатые к его челюсти, посылают мурашки вдоль его спины.
И этого было бы достаточно, чтобы подтвердить слова Хельги, правда было бы, но когда та прикусывает его нижнюю губу и проводит по ней кончиком языка, руки Арнольда сам взлетают к её волосам, не давая той отодвинуться.
Этого было бы достаточно и без размыкания губ и того, что, когда язык Хельги встречается с его, он удивлённо вздыхает.
Не его вина, что, когда блондинка двигает ладони к его шее, её холодные кольца посылают дрожь по телу Арнольда и тот прикусывает чужие губы в ответ.
Не его вина, что от стона, сорванного с губ Хельги, его руки прижимают ту к себе лишь сильнее.
Этого было бы достаточно.
Но когда они, наконец, отодвигаются друг от друга спустя время, слышится голос из прихожей:
— Так-то лучше.
И Арнольд понимает, что пропал.
***
Они продолжают.
В этом нет никакой логики, потому что они делают это в полном одиночестве. Поцелуи становятся какой-то константой, обязательной составляющей.
Иногда начинает Хельга, а порой Арнольд. Лёгкие чмоки и лишённые смысла продолжения. Сиропы на её губах от сладких напитков.
Запах цитруса, пропитавший его одежду.
Они переживают выходные лишь засчёт необходимости готовиться к парам.
Но Арнольд хватается за остатки логики. Он выхватывает Патаки в коридоре возле её кафедры в понедельник и аккуратно прижимает к стене, пока вокруг снуются студенты.
Право. Право. Право.
Есть ли у Арнольда право так себя вести? Но он не студент Юридического факультета. Не ему отвечать на этот вопрос.
— Без тренировок мы бы так не смогли, — самодовольно шепчет он Хельге в ухо, ухмылка касается её кожи. Она пахнет миндальным молоком и карамелью. Её одежда противоречит всем правилам.
Хельга не сильна в Праве настолько же, насколько его нарушает Арнольд.
Патаки не теряется от напора. Она закатывает глаза, чуть прогибается в спине и сцеловывает его улыбку.
Когда она уходит, оставляя одного, ошарашенного в коридоре, то посылает «V» вдогонку. Арнольд вздыхает.
***
Вторник и появление после пары по Праву проходят как-то мимо них, слишком увлечённых друг другом.
Арнольд сминает её талию. Хельга путает его причёску.
Она кусает его губы. Он прижимает её ближе.
Их останавливает Фиби.
А они все продолжают притворяться. Никто из них не озвучивает, когда же стоит остановиться. Они учатся вместе и ходят на поддельные свидания; смотрят кино и…
Подходят сессия и Рождество. Арнольд кутает любящую холод Хельгу в свой шарф и отдаёт пуловер. На каникулы они так и не расстаются, когда уезжают на пару дней всей четвёркой навестить родных. Патаки остаётся ночевать у них в пансионе, и Шортмэн не находит сил отрицать, что бабушка с дедушкой слишком быстро приняли их отношения, о фальшивости которых они решили не сообщать.
— Бабка задолжала мне двадцатку, — сказал его дед по их приезде.
Хельга держит его за руку во время ужина, отнимает его место на кровати и организует вечер кино. Доводит Фила до ручки своими выкрутасами с гостями, дружится с бабушкой за два часа.
***
Арнольд решается заговорить, вернувшись обратно. Не имея понятия, о чём именно. Он выжидает момент, когда они останутся одни в кафе: экзамены подошли к концу, и они решили отпраздновать.
— Вот вы где! — перебивает Ронда открывшего было рот Арнольда. Ллойд. Как вовремя.
— Ронда, — кивает вежливо ей.
— Ронда? — вопрошает Хельга, отвлекаясь от мороженого.
— Хельга, — в тон вторит та. И насмешничает, осматривая их двоих. — А ты молодец. Уесть препода и получить «пять» по Праву? Да и парня завести? Надо же уметь.
— Ронда. Любовь к сплетням — это твой единственный навык?
Ллойд тут же вскидывает подбородок.
— Лучше, чем уметь только язвить и кричать.
Шортмэн не успевает вставить и слова, чтобы разнять их, как Ронда уходит от их стола вместе со звуком цокающих каблуков.
Арнольд любит ромкомы, но со всем происходящим он, по-видимому, напрочь позабыл, что происходит в них обычно в конце. Наверняка именно поэтому парень произносит последнее, что хотел бы:
— Так значит, это всё? Конец?
И тут же смыкает губы.
Патаки откладывает ложку в сторону. Шортмэна охватывает тревогой.
— Верно. Конец.
— Но мы же можем остаться друзьями, да? — с паникой добавляет Арнольд. Он тянет ладонь вперёд.
Но Хельга уже собирает свою сумку. От её мягкой, ласковой улыбки, с которой она поглощала десерт, не остаётся даже тени.
— Я уже говорила тебе, Арнольд, — произносит она, и ему слышится сожаление в тоне её голоса. — Мне не нужна твоя дружба.
Она уходит, а он остаётся там же, где всегда был. В прошлом.
***
Через неделю в поёме его комнаты появляется Джеральд. Арнольд не уделяет ему внимания. Ему не стоило бы так огорчаться закономерному исходу. Договор был временный.
А всё потому, что он так любил ромкомы.
Нет, не так.
— Чувак…
— Джеральд.
Они обмениваются взглядами.
Джохансен свистит.
— Так ты реально…
— Замолчи, прошу тебя.
Тот вздыхает. Его короткие волосы теперь уложены в тугие косички, формирующие замысловатый узор по всему черепу. В другой раз Шортмэн упросил бы его рассмотреть, к чему они с барбером пришли в этот раз, но сейчас он не стал бы спрашивать, даже вырасти друг на голове кактус.
— Выглядишь дерьмово, — продолжает тот. Он медленно проходит внутрь, рассматривая донельзя знакомые стены и Арнольда, распластавшегося по кровати.
— Я не приглашал тебя войти, — без энтузиазма напоминает блондин.
— Как хорошо, что мне не нужно твоё приглашение, — смеётся тот.
— У тебя нет понимания личных границ, — улыбается Шортмэн.
— Нас мыли в одном тазу, — вскидывает брови Джеральд. Он проходит дальше и присаживается на кровать.
— Нам было по три года.
— И всё же.
Джохансен осматривается вокруг. Арнольд следует за его взглядом.
— И всё же ты тухнешь в своей комнате вместо того, чтобы привычно действовать. Где мой старый дружище?
Эта фраза неожиданно задевает второго. Он хмурится, теряясь в словах.
— Я- я не- Что?
— В детстве ты всегда бросался вперёд, к решению проблем, — продолжает тот сквозь непонимание блондина. — Помнишь?
Арнольд помнит. Помнит чётче всех. Арнольд, если честно, до сих пор иногда там, в прошлом. Теперь не таком дальнем, но всё ещё недостижимом.
— Мы уже не в детстве, — он устало трёт лицо. Сил идти туда, не знаю куда, и делать то, не знаю что, у него нет точно.
Для этого стоило бы понимать, в чём причина тревоги и бессилия.
— Я этого и не говорил. В чём проблема? — удивляется парень.
— Меня достало, что все считают меня каким-то пожарным без пожара, вот в чём проблема. Проблема в том, что я уже давно не тот. Хватит сравнивать меня с прошлым.
В обычной ситуации они не стали бы доводить ситуацию до такого поворота. Шортмэн не стал бы. Но ему надоело быть эмоциональным локатором и сглаживать слова друга.
Ему надоело
помогать.
— Я не сравниваю- Нет, то есть, я сравниваю, но я лишь хочу, чтобы ты взбодрился.
— Но почему я должен взбодриться? Неужели мне нельзя просто погрустить?
— Ты что, не в настроении?
Арнольд застонал.
— Я не хочу идти и решать проблемы. Не хочу заниматься спасательством. Не хочу быть прошлым собой. Хватит- Хватит меня-
— Йоу, дружище, успокойся, я тебя не-
Арнольду нужен воздух. Воздух и тишина. Ему нужно охладиться. Отойти. Ноги сами несут его с кровати, в гостиную и коридор.
Он останавливается, услышав звук захлопнувшейся двери.
В голове у него гудит белый шум, давящий на виски. Ощущение до боли незнакомое. Физически некомфортное. Тело кажется крохотным, пот липнет к спине. Он чувствует накатывающиеся слёзы, но они не доходят до глаз.
Напряжение тугим узлом застывает в глотке, падает вниз, в грудину глухим ударом.
На нём серые шорты, белая футболка и резиновые тапочки. Ему некуда идти, нечего искать. Даже телефон он и тот оставил позади.
Некуда.
Некуда.
Он продолжает идти вперёд.
По тропинке вдоль набережной, к зелёным домам у центра и вышкам. Горячее солнце греет его макушку, а прохладный бриз остужает тело. Солнце бежит вперёд, к закату.
Ему не стоило срываться, он понимал это и в моменте. И чувство вины уже снедало его изнутри.
Так же, как злость.
Арнольд понял запоздало, что «помощь» Хельге никогда не была спасательством. Это был эгоизм.
Эгоистичная попытка стать нужным тому, кто никогда прежде в нём не нуждался. Это не спасение. Он уверен, что Патаки справилась бы сама. Она сильная и не нуждается в нём.
Это она делала ему одолжение.
Шортмэн решился на это для себя.
Может ли он побыть эгоистом дальше? Словари, дюопределяющие эгоизм и эгоцентризм, убеждают, что быть эгоистом — хорошо.
Может ли он просить у Хельги большего? Патаки — замечательная актриса, но едва ли работа актрисы заключает в себя закулисье.
***
Он тратит пару часов, дожидаясь захода солнца, пока не приходит, наконец, к квартире Патаки.
Она крохотная, но аккуратная. Комната Хельги — буйство фиолетовых и синих оттенков.
Когда ему удалось побывать там, Арнольд не мог не сравнить Патаки с солнцем: такой огненной казалась её лохматая шевелюра, обрамлённая закатом за окном, на фоне тёмных стен.
Хельга покраснела тогда.
И велела ему заткнуться.
Просто думая об этом, Арнольд чувствует, как в груди сердце сжимает в тисках.
Рука поднимается, касаясь холодной шершавой поверхности. Он не успевает постучать в дверь: та открывается перед ним сама.
— Ты.
— Хельга, — сипит опешивший Шортмэн.
— Что ты тут забыл?
— Тебя? — старается он, но улыбка выходит у него скорее как пастише.
Хельга не выглядит впечатлённой. Чванливое выражение её лица отбивает у Арнольда всякие надежды, однако он не спешит сдаваться. Может, Джеральд и не был эмпатичным парнем, но всё же понимал сильные стороны человека. Если он верит в Арнольда, у того не должно быть причин сомневаться.
— Я хотел поговорить, Хельга.
— Я для тебя что, какой-то спасательный проект? — вдруг спрашивает та.
— Что? — теряется блондин.
— Я не-
Патаки замолкает. Она делает глубокий вздох и толкает Арнольда в грудь, заставляя отступить.
— Я тебе не подопытный кролик, Арнольд.
— Конечно нет, — соглашается он тут же.
Хельга встречается с ним взглядом.
— Что же ты хотел?
— Я не знаю, — честно отвечает блондин. — Я шёл туда, куда вели ноги.
Девушка хмурится, осматривая его.
— Тебя выгнали из дома? Что на тебе надето?
— Я, вроде бы… выгнал сам себя.
— Значит, ты сможешь проводить себя и сейчас.
— Хельга, — произносит с нажимом Арнольд, удерживая закрывающуся дверь. — Нам надо поговорить.
— Мне ничего не нужно. Отпусти.
Шортмэн вздыхает.
— Я тебе напишу, — произносит он и отпускает дверь.
***
04:09, >Хель
Я просто думаю,
что нам было хорошо
вместе
06:59, в ответ на: >Арнольд Арнольд.
09:35, >Хель
Ты не была моим
спасательным проектом.
09:37, в ответ на: >АрнольдАрнольд.
09:38, >Хель
На самом деле мне очень
эгоистично нравится,
что ты не считаешь меня
палочкой-выручалочкой
Мне кажется, что я придумал
этот тупой план, потому что
тогда у меня было бы оправдание
влюбиться в тебя
Но я понимаю, что не будь я
тобой заинтересован, это бы
не сработало
Хельга
09:45, в ответ на: >Арнольдты такойпридурок
09:45, >Хель
Просто скажи мне,
если я себя обманываю
10:34, в ответ на: >Арнольдвыпроводи Джеральда сегодня после пяти
***
Он слышит стук чуть позже пяти часов вечера. Едва доносящийся до него: то ли от силы удара, то ли от шума у Арнольда в голове.
До коридора Шортмэн практически допрыгивает в три рывка. Вдыхает полной грудью, прежде чем повернуть замок.
Хельга тонет в его пуловере; кончики её волос потускнели.
— Привет, — выдыхает он.
— Полагаю, что так… — отводит взгляд блондинка.
Арнольд чувствует, как внутри загорается желание взять её за руку. Переплести пальцы. Или поиграться с кольцами. Притянуть к себе.
— Про… проходи, — выговаривает Шортмэн вместо этого.
Но Хельга не проходит внутрь. Она не двигается из коридора, играясь с тесёмками на штанах.
— Я хочу кое-что проверить, — наконец сообщает вслух.
— Проверить? Что проверить?
— Ты можешь просто…
Патаки даже не договаривает фразу до конца, раздражённо вздыхая. Арнольд так озадачен, что не успевает ничего сделать, прежде чем Хельга делает шаг вперёд, и на мгновение Шортмэн уверен, что она толкнёт его опять, но та вдруг так близко. Его голова полная белого шума; Хельга хватает его за шею, притягивая к себе и сталкивая их губы.
Арнольд шипит, но тут же чувствует, как блондинка извиняюще проводит ладонью по его скулам. Кольца остужают боль, и парень притягивает её ближе там, где они извивает свою спину.
В пуловере она кажется трагично мягкой, непривычно расслабленной.
Он вдыхает цитрусы. Его руки исследуют её талию, соединяют их непозволительно близко.
Она вновь портит его причёску; неряшливо и болезненно.
Как он скучал по этому.
Хельга кусает его нижнюю губу, оттягивая, пока он не приоткрывает рот. Когда их языки сталкиваются, горячо и требовательно, Патаки стонет в поцелуй. Арнольд с голодом сглатывает этот звук.
Жар проходит по всему его телу, и ему мерещится, что он пьянеет; покрасневший и одурманенный.
Он тянет её к стене, но Хельга прерывает поцелуй.
— Понятно.
— Грубо, — смеётся искренне Арнольд, и Патаки подхватывает смешинку.
— Так ты серьёзно, — произносит она, успокоившись.
Шортмэн, не доверяя языку, кивает.
— Хорошо. Тогда тебе лучше бы пригласить меня на свидание.
— Что? — удивляется тот.
— Мне повторить?
— Нет. То есть да. То есть… — Арнольд трясёт головой. — Я позову. С букетом. И вином.
— Ты же знаешь, что я не пью.
— Вино для Фиби.
— Покупаешь мою подругу? — выгибает бровь Хельга.
— Отвлекающий манёвр.
— Лучше бы тебе сделать всё хорошо.
— В конце концов, я ведь не просто так нравился тебе в детстве.
— Придурок.