Work Text:
Есть бытие; но именем каким
Его назвать? Ни сон оно, ни бденье;
Меж них оно, и в человеке им
С безумием граничит разуменье.
Он в полноте понятья своего,
А между тем, как волны, на него,
Одни других мятежней, своенравней,
Видения бегут со всех сторон,
Как будто бы своей отчизны давней
Стихийному смятенью отдан он...
Баратынский Е. А.
Долгие годы упорной работы, как сейчас подмечает Вали, ушли впустую. Голову его по сей день наполняют разного рода мысли, вызывающие разочарование, обиду и даже страх. Переживания так сильны, что даже проецируются в сновидениях, где Вали, с пылающей в глазах ненавистью, рвет собственные полотна.
Просыпается он от крика, иной раз от слез, безжалостно брызжущих из глаз. Встает, пытается заправить постель, но вспоминает, что вернется сюда после завтрака, и выпускает из рук одеяло. Сразу проверяет почту: нередко мать присылает деньги. Из-за этого Вали испытывает чувство вины, но не отказывается от ее благодушных подношений. Спрятав приятный презент в карман, Вали идет на кухню.
Останавливается, лениво опускается на стул, кладет руку на грудь и думает. Гордость и смирение уже долгие годы ведут ожесточенную борьбу внутри его души. Слишком сложно ему выносить их раздор. Вали не может остановить это, ни одна сторона не желает вести дружбу с ним. Он не может сказать, когда точно это началось, но с тоской осознает, что уже очень давно. Помнит себя еще ребёнком, стоящим посреди безмерного поля внутри своих фантазий и замерев от страха наблюдает за ожесточенной схваткой двух противоположностей. Еще с тех пор он рвется доказать миру небезполезную сущность своего бытия, и в то же время смирено ждет полного распада собственной личности. Мечется из стороны в сторону, не в силах понять, к кому примкнуть, и только верный друг, вовремя оказавшийся рядом, снова ставит его на верный путь.
Ещё с детства знаком Вали этот белый лучик света. Муза поспевает именно в тот момент, когда он в шаге от того, чтобы не разорваться на части. Она берет всё на себя, отвлекает его и уводит далеко-далеко от этой страшной битвы, дальше, чем можно представить.
И вот, как только крошка хлеба попадает в рот, Вали сразу возвращается в кровать, с навязчивой идеей, что художник всегда должен быть голодным. Снова лежащий в постели он, белый, как полотно, холодный, словно нежилец, с опухшими от слез глазами и красными пятнами, играющими на щеках, лелеет брошенное дитя внутри себя, то, которому не оказали помощь раньше.
По правде говоря, прямо сейчас Вали не отказался бы от медицинской помощи, даже если бы доктор с фальшивой сострадающей физиономией объявил, что единственный выход в его ситуации — это смерть. И всё же он не был бы согласен с этим, потому что это имело свой особый смысл для Вали.
Он не был сторонником ни гордости, ни смирения — ничто из этого никогда ещё не приносило ему пользу. Но из двух зол он выбирал меньшее. Добровольный шаг на встречу со смертью значил лишь то, что он признает себя бесполезным, нездоровым существом. Вали точно был выше этого. И даже продолжая отвлекаться на пляшущих по углам чернильных человечков, он всё ещё был выше этого.
Повернувшись на бок, укутавшись в одеяло, Вали на несколько секунд закрыл глаза, а когда открыл, взгляд его невольно устремился на Блуждающего.
Алыми пятнами расползались в черном пространстве лепестки смертоносных желаний. Под пристальным взглядом создателя они дрожали и извивались, так и наровясь прожечь полотно, которое Вали использовал, чтобы удержать их. Пока что навешенные замки справлялись, и хоть это не была основная проблема, время от времени Вали думал, что однажды им удастся разорвать холст на части и высвободиться.
Углы чернели, будто огонь прожигал их изнутри, а за ними краска, словно кровь, с неимоверной скоростью растекалась по полотну. Казалось, будто за кулисами этого театра были убиты тысячи человек и сброшены в одну яму. Их родные плакали, оставив тут же рядом след от своих слез. В извращенном разуме художника слёзы эти уже как второй год медленно стекали по холсту.
В середине случившейся трагедии был нарисован белый кролик. Его снежный мех был пропитан кровью, а глаза горели, словно в них отражалась, как в зеркале, суть изображённой агонии. Он сидел ровно и смотрел на создателя строго, будто осуждал за то, что тот запер всех их здесь, и спрашивал, для чего же он это сделал.
Вали лёг на другой бок, отвернувшись от картины. Зачем он вообще это нарисовал? Вот этот бред в самом деле уничтожить было бы не жалко, даже если таким образом он отправил бы сотни жизней на тот свет.
Ни одна из его работ не имела логического завершения. Вали был уверен в своих безошибочных суждениях: в его творениях не было видно красоты и мягких силуэтов, от них не исходил аромат зелёных лесов или морского бриза, они также не вызывали ни тепла, ни холода, ни глубоких раздумий, но, очевидно, были самыми что ни на есть живыми. Настолько живыми, что краски на полотнах трепетали от неведения, предвкушения и испуга, когда Вали лёгкой рукой писал картины. Он чувствовал их недоумение и был очень осторожен. Чем больше мазков, тем больше дрожаний под кистью художника. Когда краска постепенно заполняла весь холст, Вали, перекрывая крупными мазками другие, стирая границы между ними, стал осознавать, что те, внизу, больше не трепещут.
Он убивал, возрождая новых, и чувствовал себя странно. Он думал, если закончит картину, то уничтожит их всех. От них останутся лишь безжизненные следы на холсте — странные разноцветные пятна, лишённые чётких границ и смысла. Они были бесполезны, негодны и больны. Они были бы замурованы там, внутри, руками отца. От мысли, что они больше не могли бы двигаться, Вали бросало в панику, он переставал различать границы между сном и реальностью и падал в обмороки от стресса.
Итак, Вали поднялся и сел. Было немного прохладно. По бледной коже пробежали мурашки. Он обнял свои голые плечи, склонил голову к коленям и застыл в таком положении. Его тревожило, что он не мог подумать ни о чем, кроме страстного желания вновь взять в руки карандаш. Иногда ему казалось, что такая потребность становится наваждением. В глубине души ему не хотелось продолжать это дело, ведь с каждым разом он производил на свет все больше живых существ, но не мог обеспечить им благополучную жизнь. Вали думал о себе как о плохом родителе, которых то и дело сам осуждал. Он пребывал в странном невротическом состоянии, чувствовал себя так, словно находился в неком вакууме, куда не могли попасть ни свежий воздух, ни здравые мысли.
Вали не был анималистом, но в последнее время пристрастился к рисованию зверей. Сил на то, чтобы создать что-то грандиозное, у него не хватало, но и заниматься чем-то иным ему редко удавалось, поэтому он рисовал в тетради, в блокноте, на клочках бумаги, а иногда даже делал маленькие наброски на стенах в углах своей комнаты.
Вали поднялся на ноги и подошёл к письменному столу. О том, в каком состоянии находилась его рабочая зона, не стоило и говорить. Потому что, кроме кучи бумаг, карандашей, кистей и шпателей, неубранной грязной посуды и даже его нижнего белья, здесь обитали существа более живые, чем рисунки хозяина: маленькие кусачие муравьи, позарившиеся на остатки недоеденной пищи. Однако ничего из этого не мешало Вали продолжать свою деятельность. Он думал о том, что ему на самом деле неплохо было бы убраться в доме как следует, но всегда останавливался лишь на этой мысли. Пока что ничего не доставляло ему огромных хлопот. Он мог спокойно сесть за стол и даже найти место, куда положить лист бумаги, бесцеремонно отодвинув рукой все остальное подальше. Вали мог найти карандаш и даже, если повезёт, то, чем можно было его подточить.
Порой в голову не приходили вообще никакие идеи, и Вали, обременённый собственным талантом, подолгу сидел над пустым листом и нервно грыз карандаш. Но даже это было лучше, чем непонятное ему доселе состояние, когда он беспокойно ходил из угла в угол и грезил о рисунках. Он стал заложником собственной стихии и понимал это очень хорошо. Сойти с замкнувшегося в круг пути было куда сложнее, чем потакать своим минутным желаниям и получать долгожданное освобождение, хоть и на непродолжительное время.
Однако Вали целенаправленно выполнял лишь малую часть того, что могло бы помочь ему в данной ситуации, и очень редко следовал указаниям своего консультирующего врача. Впрочем, чувство вины быстро теряло свою силу, всё потому, что из двух зол Вали выбирал меньшее. Покладистое поведение могло значить лишь то, что он смиренно принимает свою судьбу. Но Вали был тем, кто верил, что именно он сам пишет свою жизнь, словно на холсте, и, конечно, художнику незачем было заканчивать эту картину. Он точно знал, к чему это может привести.
— Пошёл вон! — сердито бросил Вали вдогонку пробегающему по столу маленькому чёрному человечку. — И ты тоже, — смахнул он рукой муравья.
Вали откинулся на спинку стула и с нахмуренной физиономией начал интенсивно грызть кончик карандаша. Взгляд его, всегда холодный и тяжёлый, следил за странными существами.
Это были маленькие человечки, не имеющие никакого внешнего разнообразия. Они были тонкими, будто их тела были сделаны из сгоревших спичек, и безликими. В доме Вали, а точнее в его голове, они появились давно. Это случилось после того, как он в порыве злости нарочно запачкал чернилами одну из своих любимых картин. Когда-то на холсте была изображена бледнолицая черноволосая Шанталь — девушка невероятной красоты, единственная отрада в жизни нелюдимого художника. К сожалению, её внутренний мир не соответствовал внешности. Вали проверил это на собственном опыте и был очень расстроен этой новостью. Когда он решил, что ему всё же стоит оставить её портрет, было слишком поздно. Чернильные человечки странного происхождения выбрались на волю. Они хоть и были очень пугливы и не терпели пытливого взгляда создателя, но были любопытны и часто исследовали дом Вали.
Разогнав всех присутствующих, Вали наконец начал рисовать. На бумаге появились едва заметные очертания молодой лани, но стоило чему-то пойти не так, и она вмиг была перечёркнута жирными линиями. Вали снова почувствовал раздражение. Так происходило последние несколько недель. Когда рисунки совсем не получались, он ужасно злился, а иногда даже плакал. Но в этот раз он почувствовал невероятный прилив эмоций и вдруг разорвал лист в клочья. Он живо вскочил на ноги. Клявшийся, что никогда не станет делать ничего подобного со своими созданиями, Вали в ужасе осознал, что видит себя со стороны. Голова закружилась, и вместе с ней стал дребезжать весь мир.
Он сел обратно и обхватил голову руками. Уже приготовившись пустить слезу, а после сделать с собой что-нибудь за такое гадкое деяние, Вали услышал странный звук за спиной. Он хотел было повернуться, но замер в оцепенении, когда страшное предчувствие возникло в его голове. В ту же минуту его бросило в жар.
Вали встал, и хоть руки его дрожали, он крепко сжал ладони в кулаки и сделал глубокий вдох. Много раз он видел, как двое заклятых врагов бьются насмерть за то, чтобы завладеть его разумом. Когда он был совсем ребёнком, невольным заложником собственных фантазий, его спасал лишь верный спутник — белый кролик, всегда находивший выход из дурных снов. Но Вали рос, становился всё более ответственным за выбор, кто будет править его телом, и, время от времени принимая неверные решения, заходил всё глубже. Когда осознание озарило его, он захотел вернуться обратно. Но, посчитав себя уже достаточно взрослым, отказался следовать за кроликом, и то, чем сейчас он являлся, было для Вали лишь воспоминанием. И хоть Вали никогда не считал это преступлением, мысль о том, что он мог заблудиться, и вина перед спутником не оставляли его в покое. В глубине души он надеялся на то, что кролик всё же не оставит его.
«Когда-нибудь всё должно было произойти.»
По спине пробежали мурашки. За трескучим звуком рвущегося полотна медленно следовал нарастающий крик. Агония сломала замки этим утром.
Обернувшись, Вали, не поднимая глаз, последовал на звук. Смотря лишь себе под ноги, он видел, как вокруг него происходит что-то странное: границы комнаты будто размывались и превращались во что-то до боли знакомое. Но Вали мотнул головой и, устремив взгляд вперед, попытался взять себя в руки. На картине, отражающей суть его внутреннего мира, блуждало будто всё, но не сам кролик. Взгляд его, осуждающий и словно уставший, был направлен на Вали, пока все вокруг сходило с ума. И казалось, будто не со стороны Вали кролик находился среди этого хаоса, а во взгляде старого друга отражалось, как художник утопал в собственном безумстве.
Белый кролик вдруг моргнул, встрепенулся, наклонил голову и стал чистить мех. Вали сначала это показалось даже вполне нормальным. Он хоть и осознавал, что такая игра его воображения уже переступает все границы, но все же некая спящая часть его разума не давала ему возможности подумать о происходящем как следует.
Кролик поднял голову и внимательно огляделся по сторонам. Вали нахмурился. Пора было заканчивать это представление. Но вдруг кролик прыгнул. Вали ринулся вслед за ним, но не успел схватить белый комочек. Он остановился и с ужасом взглянул на то беснование, что кролик прятал за своей спиной.
Тот, кто сдерживал весь этот гнев, ушёл, и Вали теперь мог хорошо слышать, как они кричат. Все эти существа сливались в одно бесформенное чудовище, которое извивалось на полотне, вопило и будто пыталось убежать вслед за кроликом. Вали закрыл уши, в голове возникла резкая боль.
«От этого надо было избавиться ещё тогда.»
Вали воплотил в жизнь свои самые сильные страхи, вплел в безобразные образы картины тёмную часть своей души, дабы злость и ненависть не так сильно мешали его жизни. Но хранить это в одном месте и подавлять долгое время было огромной ошибкой.
Тут же оказались все те, кого он когда-то убил, все те, о ком беспрестанно думал. Картины, которые он закончил до того, как понял, что их ни в коем случае нельзя доводить до конца. Они должны были жить. И он винил себя за это так сильно, как не винил, если бы убил человека.
От пронзительных воплей голова словно раскалывалась на части, и Вали выбежал из комнаты. Ситуация выходила из-под контроля. Он понял это, когда увидел, что воображение стирает границы реальности за пределами спальни. Весь дом будто перевернулся с ног на голову. Вали знал, как он слаб морально, и в том месте, где больные фантазии правили миром, он больше не мог этого скрывать. Он был готов рухнуть на пол и закричать в унисон с теми, кто остался позади, но вдруг увидел проблеск трезвости впереди.
В детстве Вали никогда не оказывался в самом центре битвы, он всегда наблюдал издалека и ждал прихода кролика. Но сейчас он был воплощением одной из сторон, а кролик, облик здравого смысла, был тем, кто держал его в узде и не позволял сойти с ума. Чтобы закончить этот кошмар, нужно было вернуть кролика на место.
Вали вошёл на кухню. На столе сидел кролик и жевал оставленные Вали листья салата. На секунду художник словно пришёл в себя. До такого эти странности ещё не доходили, и Вали совсем не мог понять, почему именно этот день стал для него роковым. Мысли в его голове были сбивчивы и негармоничны, странные картинки то и дело возникали перед глазами. Он чувствовал, как теряет способность рационально мыслить. Вали подкрался, ощущая, каким ненадежным стал пол. Услышав его неуверенный шаг, кролик отвлекся от пиршества и наклонил голову, устремив черный глазик на Вали.
Только Вали собрался схватить его, тот спрыгнул и убежал. Проехавшись по столу, Вали понёсся за ним. В присутствии кролика изменения в доме происходили значительно медленнее, но его нигде не было видно. Отыскав кролика под диваном, Вали снова попытался поймать его, но тот снова ускакал в спальню. В обычной ситуации с обычным кроликом Вали предпочел бы подождать, пока он не прибежит обратно, ведь возвращаться в спальню у него не было ни малейшего желания. Впрочем, в обычной ситуации ничто не помешало бы Вали зайти в свою комнату. Времени ждать у него не было. Он закрыл уши и вбежал в спальню.
Сильный порыв чуть не сбил Вали с ног. Он схватился за дверь и понял, что больше не слышит криков, лишь страшный свист ветра заполнял его голову. Полотно картины было разорвано, а внутри зияла черная дыра, куда и норовил прыгнуть кролик.
«Нет! Стой!»
Он ринулся вперёд, но зверёк пропал в темноте. Тогда Вали без раздумий прыгнул вслед за ним.
Вали видел, как среди деревьев плутает белый кролик, словно играет с ним в прятки. Вали не мог думать о том, что это за место. В голове шумел ветер и кричала мысль, что необходимо вернуть кролика на полотно. Все прочие нюансы его мало волновали, кроме сильной нехватки времени. С каждой секундой Вали становилось всё сложнее держаться.
Он стал бродить по лесу. Когда из-за деревьев выглядывал кролик, Вали бросался к нему. Но, теряя его из виду, бесцельно кружился меж сухих стволов, не в силах взять себя в руки. Вали казалось, он шёл уже вечность. Он стал осознавать, что надо выйти на поляну, но, слыша, как там, в нескольких милях от него, ломается его собственный разум, предпочитал игнорировать эти идеи и оставаться в лесу среди своих созданий. Он огляделся. Мир был наполнен ими. Они делали лес живее, чем он был на самом деле. И лишь выбивающееся из колеи изуродованное животное напомнило Вали о том, зачем он здесь. Молодая лань заставила художника опомниться.
Словно нежданный гость, ввалился он на поляну, где ждал его белый кролик. Вали знал это место и его предназначение, но схватка со старым другом ничуть не вдохновляла его.
«Надо вернуться. Нам обоим», — он глубоко вздохнул, чувствуя, как самообладание возвращается к нему. Медленно приблизившись к зверьку и вытянув руки, он приготовился схватить его. Но кролик обернулся, и Вали дрогнул, подумав, что тот снова убежит от него.
Внезапно кролик стал расти и в считаные секунды превратился из пушистого комочка в огромного хищного зверя. Он открыл зубастую пасть и проглотил художника, прежде чем тот успел о чём-либо подумать.
Вали внезапно почувствовал себя странно, точно впервые за долгое время ощутил себя свободным. Он попытался пошевелиться, но ничто не сковывало его движения так, чтобы это было похоже на внутренности чьего-нибудь желудка. Открыв глаза, он первые несколько секунд видел лишь белые и алые пятна. Затем почувствовал что-то тёплое на своих руках. Это была кровь.
Вали сидел один посреди безмерного поля внутри своих фантазий и, замерев от страха, смотрел на бездыханное тело маленького зверька. Почувствовав металлический привкус крови во рту, Вали заплакал, а следом рассмеялся охрипшим голосом.
Вокруг него рушился мир, и небеса окрасились в кровавые цвета. Но, несмотря на это, Вали был необычайно счастлив, хоть и чувствовал боль от потери какой-то важной части себя. Однако что именно это было, он не мог разобрать. Более того, это уже не имело значения, ведь он вышел победителем из этой, казалось бы, бесконечной войны.