Chapter Text
Гибли соцветия, прижатые голыми стопами к разогретой земле. На горизонте садилось солнце, и в его алых лучах отражалось кровавое пламя. Горела усадьба. С неистовым треском и ревом оплакивала она всех невинных существ, что были убиты внутри этих стен и поданы на стол господину.
Шелест накрахмаленных платьев у рощи распугал пушистых зайчат. Они в панике рассыпались в стороны, словно все эти несчастные женщины гнались именно за ними. Напуганные зверушки, что знали лишь страх: зайцы и люди — в проклятом доме не знали разницы между этими словами. Но сегодняшний вечер был особенным и благословенным.
Лишь когда верхушки сосен окутало сумраком, девушки остановились. Совсем рядом было слышно журчание воды, что успокаивало их воспалённый страхом разум и в то же время вводило сердца в незабываемую радость. Отдышавшись, камеристка подняла голову, чтобы посмотреть на тех, кто смог бежать вместе с ней. Среди встревоженного роптания и прочего шороха она не сразу обратила внимание на тихий детский плач в стороне. Тогда одна из них, опомнившись почти сразу, громко произнесла: «Саху взяла с собой чьё-то дитя».
Сердце женщины, до этого бьющееся в быстром темпе, отчего-то пропустило несколько ударов. Всем своим нутром чувствовала она страшный обман, что скрыла от всех глупая девка. От такой дуры можно было ожидать чего угодно. Камеристка встрепенулась, мотая головой и бормоча что-то под нос, подбежала к девушке, что сидела на земле у ручья.
— Что это?! — вскрикнула она не в себе от ярости, хватая Саху за руки, пока та пыталась спрятать лицо плачущего ребенка. — Что это, я спрашиваю? Это он, да? Это он? Отвечай!
Жесткий шлепок оглушительным эхом разлетелся в округе. Шепот стих, как и монотонный вой ветра. Казалось, всё внимание теперь было обращено к Саху, на щеке которой алым пятном разливался след от пощечины. Годовалый мальчик, навзрыд плакавший на её руках, вдруг затих, обернулся и выпученными глазами посмотрел на женщину.
Та отшатнулась, закрыла лицо руками и, словно в бреду, начала браниться. Все слова её были лишь о страшном конце, что однажды настигнет всех их, о кровавом блеске, что видела она в глазах монстра, и об ужасной участи, что ждет всех, кто будет следовать за ним. Никто из девушек не смог успокоить её, и потому они принялись поднимать на ноги Саху.
— Это же сын господина, да? — прошептал кто-то. — Почему же ты не оставила его? Да, он ребёнок, но всё же...
— Он голодный? — спросила одна из них. — Если мы возьмем его, не попытается ли он сожрать нас?
— Я слышала, что госпоже приходилось поить его собственной кровью вместо молока...
Паника всё нарастала. Обеспокоенные девушки начали озвучивать свои странные догадки. С каждым новым словом Саху съёживалась всё сильнее и всё упорнее старалась не глядеть на них.
— Оставь его здесь, Саху, — раздался чей-то строгий голос над её головой. — Да, сейчас он мал и невинен, но если возьмем его с собой... Уж лучше нам сразу помереть. Это монстр, что бесконечно будет жаждать людской крови. Ты должна была позволить ему умереть. Оставь его здесь или оставайся здесь вместе с ним.
Все ждали чего-то, а Саху, не поднимая глаз, по-прежнему молчала. Столько раз ей приходилось принимать самые разные решения, что даже на Страшном суде она ничего не испугалась бы. Из двух зол она должна была выбрать меньшее. Обрекать на смерть простых женщин, что всего лишь хотели счастья, Саху не могла, но и бросать труды своих столетних страданий она не была намерена. В последний раз таинственная красавица обвела взглядом всех тех, кто на короткий миг в этой нескончаемой жизни, полной ошибок, стали для неё новой семьей, и, лишь сильнее прижав к груди злополучное отродие, перепрыгнула ручей и унеслась в чащу леса.
В глуши, на окраине маленькой деревни, в одном из заброшенных домишек двумя месяцами ранее поселилась одинокая девушка. Не ведая о том, что в этом забытом богом месте ещё жили люди, она очень испугалась, встретив рано утром незнакомого человека. Осипшим голосом странный старик начал спрашивать о её жизни.
— Вы тут живёте, дедушка? — робко спросила она. — Я не знала, что это ваш дом, простите.
Однако старик лишь рассмеялся трескучим хохотом. Он сказал, что в поселении этом много покинутых домов, одной рыбе да птицам было хорошо. Указав за горизонт, старик рассказал про озеро и про лес, где можно было найти что-нибудь съестного. Затем он неожиданно спросил про ребёнка.
— Откуда вы узнали?
— А ты думаешь, не видел я, как ты в первую же ночь рыдала у леса да ребёнка на руках качала? — горько усмехнулся старик.
Девушка вся обомлела. Насупившись, она собралась было уходить, но старик остановил её.
— Погодь ты, — он схватил её дрожащей сморщенной рукой и высыпал в ладонь горстку маленьких семян. — Тут земли много хорошей, высадишь, соберёшь урожай, потом приходи к нашим бабам. Обменяй на животинку какую, будет тебе счастье!
Не зная, как отблагодарить его, ошарашенная таким жестом девушка чуть не расплакалась.
— Ну полно тебе, странница. Как зовут-то тебя?
Во многом советы добродушного старика помогали Саху, но в некоторых вещах он ошибся. Того урожая с семян, что подарил он девушке, не хватило бы даже на одного общипанного цыплёнка. Хотя со временем эта проблема решилась сама собой.
За долгие годы своих постоянных скитаний Саху не знала ни одного места, где жили такие благодушные люди. И, видя их старания, Саху принялась помогать им. Узнав о загадочной путнице, растившей ребенка в старом заброшенном доме, а точнее о Саху, принявшей на себя такую роль, сжалившись, народ стал приносить к её дому разные вещи.
Сначала всё в этом месте казалось Саху странным: от озерной рыбы, что сама прыгала ей в руки, и птиц, что слишком заботливо приглядывали за её малышом, до поросят, загадочным образом оказавшихся у неё на крыльце. И даже когда Саху видела, как местные дети оставляли у её порога разную сдобу, и умоляла забрать назад, они делали вид, что ничего не знают, а просто гуляют в окрестностях. Не только ей, но и жителям деревни с её появлением всё стало видеться необычным.
В поздний час, при слабом блеске свечи, Саху не спала, а всё следила, как трепетал огонь от её тяжелого дыхания, и баюкала дитя. Со временем она совсем уже не чувствовала, как острые клыки впиваются в её нежную белую кожу, и не замечала, как отпрыск жуткого чудовища нещадно пьет её кровь. Вспоминая былые времена, Саху обнаруживала всё больше связности и логики в таком поведении малыша.
— Твой отец тоже был очень милым ребёнком поначалу, — всхлипнув, сказала она, погладила мальчика по голове и улыбнулась.
Днём Саху занималась хозяйством, а ночью искала способ избавиться от зловещего проклятия. Годы шли, ребёнок, которого когда-то спасла девушка, рос, и Саху становилось всё сложнее утолять его голод.
Каждую третью лунную ночь Саху ходила к большому камню, который стоял у леса, садилась на землю и вспоминала кого-то очень дорогого ей. Может, кто-то видел её там, наблюдал за ней, однако никто не знал, по ком скучает её обложенное грехом сердце. Никто, кроме белого ворона, который садился на верхушку камня и холодно смотрел на неё сверху вниз. Заметив его, Саху не могла сдержаться и громко плакала. Крик её эхом разбивался о деревья и распугивал всех птиц. Одно лишь имя неизвестного человека постоянно слетало с её сухих губ.
В одну из таких наполненных скорбью и горечью ночей деву, молившуюся небу о спасении, отвлек чей-то тонкий голос. Обернувшись, Саху почувствовала, как всё её тело бросило в холод. За спиной стоял мальчик, охваченный испугом, и, вытирая слёзы рукавом, звал её мамой. Потрясенная Саху, сама не понимая, что делает, взяла его на руки и крепко обняла.
— Тува, — прошептала она птице, что сидела на камне. Как больно было ей прижимать к сердцу чудище, от рук которого пал верный спутник прямо у него самого на глазах. — Но он... всего лишь ребенок, — оправдывалась она, зарывшись носом в чёрные кудри мальчика, пахнувшие лесом и цветами, напоминавшие о чем-то очень далеком, но безумно родном.
Однако со временем слова эти все меньше имели смысл. Мальчик взрослел, а вместе с этим осознавала себя его настоящая природа. И вскоре, после исчезновения кур, а после и свиней в хлеву и оставленных от них лишь кровавых следов, Саху по-настоящему заволновалась и решила пресекать любые его встречи с местными детьми.
Больше того, что сирота стал называть Саху мамой, девушку волновало то, что мальчик решил присвоить себе чужое имя. Саху никогда не звала его по имени, для неё на это была особенная причина. Но о том, что мальчик решит, будто его она называла Тувой, она и подумать не могла.
Играя в одиночку у озера, маленький Тува стал замечать, как часто за ним наблюдают птицы. Лежа под большими раскидистыми ветвями деревьев, он смотрел на белого ворона, что прятался в листве. Когда ворон улетал, Тува возвращался домой, приходя как раз к ужину. Так он стал полностью полагаться на птицу, которая будто знала, когда им надо было расстаться.
Дома, рассказывая Саху о том, где он был, та всегда отвечала, что знает. И в скором времени Тува начал о чём-то догадываться. Чем больше к нему привыкала птица и чем ближе она подлетала, тем ярче разгоралось в нём бескрайнее детское воображение. Однажды, лёжа на берегу, он не сразу заметил, что белый ворон опустился на землю и сел совсем рядом. Перевернувшись на живот, едва слышным шёпотом мальчик внезапно спросил: «Мама, это ты?» Ворон тут же встрепенулся, пронзительно каркнул и улетел.
Грустно вздохнув, Тува сел и со скукой стал кидать камни в воду. Пока на соседнем берегу играли деревенские дети, ему целыми днями приходилось говорить с птицами и другими зверьками. К счастью, от птиц и животных у него больше не разгорался аппетит, что очень радовало Туву, ведь он совсем не хотел вредить своим маленьким друзьям. Со странным желанием он наблюдал за ребятами издалека и чувствовал, как от голода бешено сводило желудок.