Work Text:
***
Завитки. Тонкотканные, сплетенные из чернил и дыхания Михаила, ложились на бумагу. Тот от усердия высунул язык, и, казалось, сопровождал каждое рождающееся слово победной пляской самого его кончика.
Гофер заглянул через плечо, всматриваясь в написанное. Почерк у Часовщика был разборчив, но сами буквы прыгали, точно дети, играющие в классики.
— Сексуальное ухаживание – это танец… — процитировал священник и вздохнул. Пробежался глазами по остальному тексту.
— Похоже, из всего, что я говорил, вы уловили только слово "танец", Михаил. И я все ещё не разумею, зачем вам понадобилось изучать манеру поведения галовианцев во время брачного периода.
— Любопытно, — мурлыкнул Легворк.
Какое исчерпывающее объяснение.
О любопытстве Часовщика ходили легенды по всей Пенаконии, но Гофер каждый раз умудрялся об этом забывать. Или делал вид, что забывает, старательно игнорируя неудобные для себя моменты. Впрочем, сейчас Михаил своего добился – и господин Древ неохотно, но отвечал на все вопросы со звездочкой, щедро сыпавшиеся на него с благосклонного небосклона того самого Любопытства Часовщика.
Михаил нырнул под руку и перелистнул страницу, гордо демонстрируя иллюстрацию. Две птицы, распушив хвосты и грудки, танцуют, пытаясь друг друга… увлечь.
Обе, несомненно, самцы.
И как это понимать? Как неудержимый полет фантазии Михаила? Как ловкую шпильку в сторону его религиозных взглядов? Как попытку в странный, только Часовщику понятный флирт?
Гофер потёр переносицу, надеясь, что он просто надумывает вещи. Иллюстрация оставила в нем след, подобный лёгкому, как перо, прикосновению пальцев у самого основания ушных крыльев – будоражащему и волнующему.
Если в этом и заключалась невинная шалость Михаила – вызвать в нем подобные ассоциации, – то она, несомненно, удалась.
Гофер бросил еще один мимолетный взгляд на картинку и на сей раз заметил, что в изображение закралась ошибка. Желание исправить её зазудело в груди подобно помехам на старых телевизорах с приключениями проклятого Хану. Но он не горел желанием собственноручно демонстрировать Часовщику правильные движения.
Есть и иной путь.
Гофер скользнул за спину Михаила, провел руками по внутренней стороне рук чужих, заставляя те подняться… Затем чуть изменил градус наклона и разворот. Собственное тело почему-то ощущалось тяжёлым и напряженным.
— Вот, — негромко произнёс он. — Представьте, что это ваши крылья.
Ему самому было непонятно, с чьим воображением он тут играет больше – своим или Часовщика.
— Крылья? — со смехом переспросил Михаил, замирая в неудобной позе. Да какие ж это крылья… — А которые? Верхние или нижние?
Мысли пролетали по его лицу быстрыми журавлиными тенями. А что, если кроме тех пар, про которые он знает, есть еще? Любопытно. Михаил резко развернулся, едва не столкнулся с Гофером носом, ойкнул и отступил назад. Так и не изменив положения рук, он с интересом окинул взглядом всего Древа.
— А у вас есть другие крылья? Не только те, о которых все знают.
Гофер встретил его взгляд. Быть может, Эон и помилует его душу… а вот Михаил её точно не щадил, бедную. Как объяснить этому взрослому ребёнку, что он сейчас необлеченными в язык словами предлагает ему… соитие?
Оставалось лишь пытаться удержать на лице нейтральное выражение… что становилось все сложнее, особенно когда собственные крылья рвались ответить на неуклюжий танец Михаила, ответить и принять…
— Они могут появиться, но это случается редко. Если партнёры признают друг друга настолько, что сам Эон ниспосылает им благословение… это что-то вроде проверки на совместимость. Либо у самых верных и преданных служителей Гармонии…
Глаза Михаила загорелись ярче прежнего – словно на дно моря с неба скатились две ярчайшие звезды.
— Появиться? Отрасти или — пуф! — и ещё одна пара? — Михаил щёлкнул пальцами на пресловутом "пуф" и перемялся с ноги на ногу в нетерпении. — Вы такое видели? Это больно? Вы бы хотели так? А где они появляются? На ногах? Спине? Или просто под... — кивок на талию Древа, — ... этими?
Вряд ли Гоферу вновь удастся завеситься пеленой молчания – в присутствии Часовщика многие из них становились весьма оживленными собеседниками, и сам он, признаться, тоже падал жертвой его чар. Хоть и был единственным из основателей, способным сказать Михаилу “нет”. Со стороны сие могло показаться странным – священник обращался со словами ловко, всякий раз нежно спуская с губ жемчужины изречений, и, чувствуя как те мягко скатываются по языку, уже знал, что семя его идей укоренится или хотя бы оставит тень сомнения в сердце слушателя. Будь то человек, галовианец, или даже эрудроид…
Михаил не был ни галовианцем, ни эрудроидом. Он был человеком… который рисовал в заметках двух птиц-самцов и в присутствии которого Гофер порой терял дар речи.
Терял и терялся.
А жемчужины изречений часто (так же, как и их природные прообразы) произрастают из внутренней боли. Так песчинка попадает в раковину устрицы, причиняя той жалящее неудобство и та, чтобы защититься, оплетает её перламутром. Красота выплескивается из чаши, до краёв наполненной болью.
И Гоферу хотелось всю шею Михаила увесить жемчугом, лишь бы тот перестал душить его самого. Хотел, но не мог. Священнослужители в рукава рясы и свою, и чужую боль прячут – таково их призвание.
И Гофер сжал челюсти, сглатывая. Мягко ладоней Михаила коснулся, будто благословить его собираясь, но в самом конце передумывая.
— Это больно, но иначе. Это свидетельство того, что вас очень сильно любят. — он отвёл взгляд. — Это бывает сложно принять. Но ещё сложнее бывает принять, что ты любишь в ответ. И это... видно всему миру.
— А-а…
Откровение Часовщика несколько ошарашило, а прикосновение – заземлило. Его ладони прижались к чужим, обманчиво-покорно.
— … так хотели бы?
Гофер почти поперхнулся. Этот сон, прекрасный, дурманящий сон Пенаконии, который они тут создавали, был опасен для его души. Свою собственную он уже готов был выпустить из рук – лишь бы смотреть в фиалковые глаза, приглашающие заблудиться в лабиринте неизведанного.
Часы Михаила тикали слишком громко в окутавшей их оглушающей тишине.
Пришлось напомнить себе, что от него ждут ответа.
— Любить – значит выделять. Отец, к которому обращаются за утешением, должен любить всех одинаково. Не отдавая... хм... предпочтений.
Он не отпустил чужих рук. Кого он пытается убедить – его или себя? Михаил понимающе кивнул. По сияющим глазам и рассветно порозовевшим щекам стало понятно – внутри Часовщика созрела Мысль. И Опровержение.
Нет смысла делить на лучших и остальных, это всегда влекло за собой лишь обиды, ссоры и огорчения. Но ведь Любовь — совершенно иное. Такая Любовь... живёт совсем по иным законам.
— Но Ваш партнёр — не Ваш ребёнок, — Михаил сумел облечь в слова парящий контур его мыслей. Верно. Ребёнок — не возлюбленный. Он растерянно нахмурился и позволил себе осторожно обхватить одну из рук. — Вы не понимаете разницы?
То, что прежде мерцало во тьме души Гофера осторожными искрами, постепенно превращалось в пожар; прикосновения лишь подписывали пламя. Эна, Эна, твой воинственный ангел пал перед манящим упрямством Освоения... Все-то ему нужно узнать и понять.
Застигнутый порывом ветра Гофер поднял крыло и укрыл им Михаила прежде, чем успел подумать. Жест ему самому показался до неприличия интимным. Что-то ударилось о перья и отскочило – он поморщился от боли.
— Следует известить Глаукса, что у нас тут недоработка... Возвращаясь к теме — зачем мне партнёр? Если бы он и был, то мои вкусы не позволили бы мне продолжить с ним род.
Михаил улыбнулся – под защитой крыльев тепло и хорошо. Мирно. Их покров напомнил обволакивающую суть сна, когда кажется, что ничего плохого никогда не было и быть не может.
Но неужели Гофер в самом деле видел их всех детьми? Чадами неразумными, которых следует направлять? Всех до единого?
— ...почему вы всё сводите к детям? Они настолько важны для Семьи? — бездумно Михаил потянулся туда, в сторону чего так очевидно поморщился Древ, и, осторожно поднырнув рукой под крыло, погладил внешнюю сторону утешительно. — А просто любовь? Вы не верите в неё?
Ему в ответ – тихая тень улыбки, несколько потерянная и ошарашенная. Ценная. Михаил знал, что Гофер не был скуп на улыбки и, как проповедник, умел улыбаться ободряюще и уверенно. Но осколок той, что достался ему, казался более искренним.
Такую улыбку хотелось убаюкать в ладонях, как полумесяц, упавший в озерные воды.
– Вы правы, – признал Гофер с тихим смешком. – В беседу нашу закралось слишком много детей.
Он обезоруженно-обескураженно развёл руками. Обескураженно ещё и потому, что пальцы Михаила на собственных перьях ощущались правильно, словно так всегда было и должно было быть.
— Но можете ли вы представить меня влюбленным, Михаил? С вашим-то богатым воображением, наверное -
— Могу, — незамедлительно последовал ответ. — На самом деле, в вас очень много любви, Гофер.
Ладони – его и Древа – так и не расставшиеся друг с другом, Михаил потянул выше, аккуратно, словно дитя в колыбель, укладывая те на грудь Гофера. Там, где должно биться сердце.
— Я вижу её в ваших глазах и слышу в вашем голосе… особенно, когда вы поете.
Гофер почувствовал, как смущение затапливает его, словно птенца. Щеки окатило жаром. Он пел лишь для Михаила, но тот вряд ли осознавал это.
Гофер опустил взгляд на сплетение их рук. На запястье Михаила, где тикали часы. Так просто было бы коснуться губами небольшого участка обнажённой кожи, не укрытой рукавом или ремешком. Так просто – и сложнее всего на свете.
— Если мы последуем силе вашего воображения и все же представим некоего теоретического, влюбленного Гофера… напоминаю, теоретического… Так вот, если мы представим его, то разумею я, что сей воображаемый Гофер жаждал бы, чтобы этот миг никогда не заканчивался.
Он касается тонкими пальцами часов на запястье, останавливая их.
— Разве это не было бы настоящим раем?
Михаил тихо хмыкает и склоняется к их рукам. Часы здесь все с ума посходили, но кто-то из них двоих – явно раньше. Если слегка оттолкнуть пальцы Древа – стрелки снова пойдут? Чьё желание возьмёт верх, как отреагирует на это мемория?
— Навеки быть влюбленным? Звучит вдохновляюще. Никогда не приходить в себя от чувства, всегда быть немного не в себе, но любить… — он толкает пальцы носом и смеётся. — Было бы славно!
Это прикосновение теплое, как летний дождь, стекающий по перьям.
— Было бы… — задумчиво вторит ему Гофер. Его пальцы дрогнули, но не отступили перед напором. Он слегка склоняет голову, и в этом движении слышится дрожащий отзвук скрипки – тонкий, элегантный, но немного нервный. — И если сегодня у нас с вами день воображаемый вещей… Давайте так. Я дарую вам минуту, несуществующую минуту до того, как время снова пойдет. Что бы вы сделали?
— В каком плане? — Легворк смотрит с искренним непониманием и выпрямляется, глядя по сторонам в поисках подсказки. — Что угодно, то есть? Абсолютно? И это не повлечёт последствий?
— Никаких последствий, пока времени не существует.
Опасные игры. Но с Михаилом даже разминирование превратится в невинную детскую забаву — такова его натура.
— Тогда прошу... пожалуйста, закройте глаза. На минуту.
На деле, Гоферу достаточно лишь снять очки, чтобы Михаил тут же принял свой истинный облик – сплетение дышащих радугой мыльных пузырей, свистка поезда и тиканья часов. Но если он отдал ему во власть целую минуту... нужно подчиняться созданным им же правилам.
Гофер опускает веки.
Он всегда питал слабость к обратным отсчетам. К точности, и гладкой, послушно ложащейся под пальцы последовательности чисел. И он точно знает, что молитва Эону занимает у него ровно минуту.
В первый день Эна вознеслись, чтобы возвеличить Порядок.
Михаил переминается с ноги на ногу, беспокойно и тревожно. Он не видит сердце Гофера, хотя то будто бы нараспашку для всех остальных, и не знает, в какой момент стоит проявить особую осторожность. Гофер... хрупкий, как утренняя дымка, развеивающаяся от простого движения рядом. Если Михаил сделает, что хочет, Гофер развеется?
Он сглатывает и качает головой. Если осторожно... если бережно…
На второй день Эна сотворила черные и белые клавиши, мелодия которых возвещала приход ночи и дня.
По негласным правилам игры рука с часами остаётся на месте. Но та, ушедшая вовне, возвращается обратно в крылатое кольцо; поднимается выше, замирает на миг, а после мягче бабочки касается крыла у самого лица.
И тень от ресниц на щеках Гофера будто бы становится длиннее – светила лишь готовятся снова пуститься в пляс. Теплая тьма окутывает Гофера, и обостряет ощущения. Осторожная ласка пальцев, вызывающая эгоистичное желание прильнуть щекой к ладони... Знает ли Михаил, что взмах крыла бабочки способен породить бурю на другом конце света?
На третий день ладони Эны собрали звёзды и превратили их в чернила. Так возникли Слова.
— Не бойтесь, пожалуйста... — всё же просит Михаил тихо-тихо на самое ухо. — Вы же знаете, я никогда Вас не раню. Мне просто... всегда было безумно интересно... Освоение не всегда поддаётся логике и этике, — виновато посмеивается он.
Бережное касание обходит крыло по направлению перьев; кончики пальцев зарываются у самого основания и ласкают нежный пух.
Гофер чувствует себя мелодией, извлекаемой из ткани мира Михаилом. Будто кончиками ногтей тот соскребает с пуха и перьев ноты, и Древ обращается ими - черными птицами, сидящими на ветках, рассыпается бемолью и диезом, терциями и примами...
Н-на четвертый день Эна своим дыханием обратила звёздную пыль в реки. Одни стремились к небесам и предназначались для праведников. Другие водопадами падали вниз, в беззвучную бездну для грешников. Так появились Ценности.
Что-то внутри Михаила отсчитывает время само – сердце выстукивает часовое "тик-так", и он знает, что ещё есть совсем немного. Он ведь не причиняет вреда, верно? Любопытство бывает опасно, но он осторожен – предельно осторожен. Ладонь соскальзывает вниз по шее, по вороту – к странному оку. Откуда? Чьё? Он не видел таких прежде, даже у последователей Шипе не видел...
Щекой он льнёт к обласканному до того крылу, задумчиво глядя на это око. Обходит его пальцами, пробует подцепить – ухватывает сверху, там, где расходится ворот, и легко тянет.
— Когда-нибудь Вы расскажете, зачем оно, верно? Всё никак не могу понять…
— Всенепременно, — хриплым голосом выдает Гофер.
С каждым движением Михаила его все больше затапливает осознание. Он отдал контроль. Пусть на минуту, но всё же...
Мысли в голове вертятся бешеной каруселью.
Его пронизывает холод, крылья сковывает ощущением, словно он их отлежал. Колким, кажущимся ворохом ползущих гусениц по перьям. Голова кружится. Колени становятся ватными.
Гофер хочет распахнуть глаза, хочет пробраться сквозь темноту, вернуть себе...
Но он. Установил. Правила. Он установил правила, которых должен придерживаться. И он обещал подчиниться Михаилу на эту минуту.
Внутренний вдох и выдох – единственные знаки препинания, разделяющие молитву.
На третий... Нет, пятый день... Кольца планет... Сотворили... П-правила....
Вслед за холодом приходит жар. Жар преследует везде, где касается Михаил, вспыхивает крошечными огоньками под подушечками пальцев. Отобранный контроль... Нет, отданный добровольно. И это сильное различие отдается отголоском удовольствия во всем теле.
Дыхание Михаила на его крыле. Рвущийся наружу стон. Любопытство Первопроходца, ощущаемое почти физически – насколько далеко… можно?
Внутреннее ощущение времени подсказывает Михаилу: осталось едва ли 25 системных секунд. За это время и с его принципами освоение не выйдет довести до конца. Но можно... можно попробовать... безобидную дерзость. Напоследок. Осторожно.
— Не пугайтесь, — предупреждает Михаил, собираясь с духом. Он – да, испуган. Он боится, что через неполные полминуты лишится товарища и доброго друга. Но ведь рано или поздно тот узнает об этом странном интересе, и тогда...
И тогда будет тогда.
А сейчас Михаил касается крыла губами – бережно, на пробу.
И проводит кончиком языка.
Полувыдох-полустон.
Ноты трутся о губы изнутри и Гофер не успевает их удержать. Звук тут же обрывается, но все же... Каким-то чудом он все ещё удерживает дрожащие пальцы на часах. Другую же ладонь кладет на плечо Михаила, пытаясь найти опору. Его ведёт так, что он теряет ощущение пространства.
На |-шестой-| ♯1 -де -·н♭6 | ♭6 ... Смысл....1· -π>...
Дрожь в руке Гофера подсказывает Михаилу – он все же совершил ошибку, натоптал в потемках чужой души, перешагнул допустимый предел. Побледнев, он отстраняется от крыла, а рука с ока спускается на талию, под крылья, под спину, и удерживает, не давая сорваться.
— Простите... Гофер, я... Вы в порядке? — Михаил не отнимает руки с часами, но внутренняя дрожь и страх распускаются на языке кисловатым привкусом.
Древ сглатывает. Привлекает крыльями, не позволяя отстраниться.
— Последствия - потом, — с трудом напоминает Гофер придуманные ими же правила, собрав остатки самоконтроля. — Десять секунд, Михаил.
В голове — прозрачно-пусто и ни единой молитвы.
— ...да.
Чувство вины гложет Михаила, напоминая медленно занимающийся пламенем уголок бумаги, на которой – очередной неудавшийся черновик. За такой срок не успеется даже толком... хотя.
Ласковый поцелуй в лоб – чтобы после прижаться своим; так извинялся Хануну. Михаил слишком мало знает о традициях Монтура и прекрасно понимает, что галовианцам волчьи обычаи чужды, но это кажется верным – простое и искреннее.
Гофер смотрит на него.
Необыкновенная, звенящая тишина. Только едва ощутимый шорох песчинок времени, ускользающих меж пальцев.
В его голове - пусто. Там нет "частот" других галовианцев, голоса самого Михаила, говорящего о будущем Пенаконии, утомляющих сеансов связи с вечно недовольным руководством Семьи на Монтуре... Не проскальзывают случайные мысли прохожих. Даже - сердце пропускает удар - не слышен Их голос.
Его словно укутали в толстое ватное одеяло, дали в руки чашку какао (он что, ребенок?) и мягко потрепали по голове (так иногда делал отец). Тягучая, пульсирующая боль в висках - настолько привычная, что он даже перестал обращать на нее внимание - ушла.
В тишине рождается звук. Шелестящий, и чуть напоминающий складывающийся зонт. Это расслабляются маховые перья, выпускающие из объятий Часовщика. Напоминая, как сильно сжал он в руках и крыльях само воплощение времени в том мире, где его не существует.
Что ж, Михаил всегда служил им напоминанием о том, что необходимо не забывать про реальность.
Гофер медленно выдыхает. Откровение в его душе не готово быть озвученным, но оно проглядывает, словно детские мечты, волнующие вполне себе взрослые сны. Он машинально сует в руки Михаила несколько черновых набросков касательно использования мемории, которые собирался отдать ещё в начале их встречи; почему-то его движения кажутся несколько сердитыми.
Гофер отворачивается и видит то, как рассвет целует высотки домов, как мерцают и гаснут неоновые вывески. Небо просыпается, и, подобно недавно родившемуся птенцу, оперяется нежной россыпью облаков, и сияет оттенками, напоминающими юных голубей Гармонии.
Он не видит того, как за спиной медленно раскрываются полупрозрачные крылья. Они вырастают все дальше, расправляются, расширяя размах, словно за секунду до того, как взлететь. Они будто пытаются охватить все, и тень их падает на город, и на лицо Михаила, и на все, что ему хотелось бы защитить в этой жизни.
Это больно, но иначе. Это свидетельство того, что вас очень сильно любят. Это бывает сложно принять. Но ещё сложнее бывает принять, что ты любишь в ответ.
***