Work Text:
Тишина Горного узла была оглушающей. Не та тишина, что несёт покой, а та, что давит, как тяжёлый свинец, заставляя каждый вдох казаться слишком громким, каждый шаг — предательством. Хиггс шёл медленно, его сапоги вязли в пепле темперального дождя, оставляя за собой следы, которые тут же размывало дождем. Он не торопился. Куда, в конце концов, ему было спешить?
Небо здесь всегда было серым — не темным, не светлым, каким-то застывшим между мирами. Как и он сам. Между и жизнью смертью, между реальностью и химерой, которую сам же и сотворил. Он поднял голову, глядя в туман, клубясь между скалами. Где-то там, за этой пеленой, был Сэм.
Он сжал кулаки, ощущая, как перчатки скрипят на костяшках. Ненависть? Нет, уже не ненависть. Что-то более сложное, более горькое. Зависть, может быть. Или тоска.
Сэм.
Он представлял его слишком часто. Тяжелые шаги, упрямо пробивающиеся сквозь бурю, плечи, согнутые под грузом, но не сломленные. Глаза — не пустые, как у него, а живые, яростные, даже когда в них читалась усталость . Хиггс закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Сэма — резкое выражение лица, следы усталости, капли дождя на ресницах. Он хотел ненавидеть его. Хотел презирать. Но вместо этого в груди разливалось что-то теплое и колючее одновременно.
«Ты никогда не сдашься, да? Даже если весь мир рухнет, ты будешь идти. И я...»
Он не закончил мысль.
Хиггс остановился у края обрыва. Внизу, в долине, туман колыхался, как живой. Он представил, как шагнет вперед, как воздух свистнет в ушах, как земля приблизится — и все закончится. Но нет. Он не мог. Не потому, что боялся. А потому, что даже это казалось ему слишком... банальным. Слишком человечным.
Он усмехнулся.
«Ты бы посмеялся надо мной, Сэм. Сказал бы что-нибудь резкое, но честное. Может, даже попытаться бы спасти. Идиот».
Но именно за это он и...
Нет.
Нельзя было даже думать об этом.
Ветер поднял пепел, закрутил его в миниатюрный вихрь у ног. Хиггс наблюдает, как частицы сталкиваются, сливаются, исчезают. Как все в этом мире. Временные связи. Временные жизни. Ничего не держится долго.
«Но ты держишься», — подумал он, и в этом была какая-то нелепая, несправедливая правда.
Он достал маску, провел пальцем по холодному металлу. Ее поверхность отражала искаженное небо и его собственные глаза — пустые, как эта пустошь вокруг. Он мог бы снять ее. Мог бы позволить себе почувствовать ветер на коже, дождь, настоящий, не хиральный, не несущий смерть. Но зачем? Кто бы видел его лицо? Кто вспомнил бы его настоящего?
«Ты бы увидел», — и от этой мысли в груди что-то дрогнуло. Глупая, слабая надежда.
Он представлял, как Сэм стоит перед ним, не в броне, не с оружием, а просто так. Без масок. Без лжи. Как его пальцы касаются его лица, смывая пепел, как губы шепчут что-то, что он не должен слышать, но хочет.
«Прекрати», — приказал он себе.
Но мысли не слушались.
Они редко слушались, когда дело касалось Сэма.
Он повернулся, оглядываясь назад. Впереди маячили силуэты разрушенных зданий, скелеты цивилизации, которая так и не поняла, что ее конец был неизбежен. Он шёл между ними, как призрак, как напоминание о том, что даже после конца что-то остаётся.
Что-то вроде него.
Дождь усилился. Капли стекали по маске, смешиваясь с пеплом, оставляя мутные следы. Он не чувствовал их, но знал, что они там. Как знал, что где-то там, за горизонтом, Сэм все еще идет. Все еще борется.
И пока он идет — Хиггс будет ждать.
Потому что в этом безумном мире, где все расподается на части, где даже время течет неправильно, они все еще были связаны.
Не веревкой. Не мостом.
А чем-то гораздо более хрупким.
Чем-то вроде надежды.
Чем-то вроде любви.
Но этого он уже не произнесет вслух. Даже в мыслях.