Work Text:
Кагеяма любил воскресенья. Это был единственный день в неделю, когда он мог отгородиться от внешнего мира, а вселенная была такой же большой, как та комната, в которой жила Рини. Он просыпался от мягкого солнечного света, проникающего в окна, и знал, что самая трудная задача дня — перевернуть идеальный блин.
Когда голубые глаза моргнули, он вспомнил о совершенно новой причине любить воскресенья еще больше. Он был уверен, что завтра у него будут синяки на ребрах, учитывая, насколько сильно его сердце распухло от этого вида, и орган грозил вырваться прямо из него.
Хината и Рини заняли большую часть кровати (будучи такими крошечными, они овладели искусством занимать место). Рини свернулась калачиком и прижалась к боку Хинаты, рыжеволосый закинул одну руку на ее талию, а другая была согнута под углом, который, как знал Кагеяма, не мог быть удобным. Их лица были расслаблены, а грудь поднималась в тандеме с тихим ровным дыханием.
Кагеяма знал, что ему повезло. Он знал, что взял каждую унцию хорошей кармы, которую когда-либо заработал, а затем еще немного, когда Хината вошел в его жизнь.
В такие моменты, как этот, иногда это казалось слишком. Его тело не знало, как переварить всепоглощающую любовь и благодарность после того, как так долго боролось за каждый вдох и выживало исключительно из чистой решимости и злобы. Он не понимал концепции безопасности, расслабления, отношений и дома, построенных на доверии, общении и понимании. Его разум был подобен загнанному в ловушку дикому животному, и хотя ему ничего не угрожало, он все еще отчаянно бился и царапался, пытаясь вырваться.
Он чувствовал себя виноватым. Хината был всем, о чем Кагеяма мог когда-либо мечтать; всем, о чем он осмеливался мечтать самыми холодными ночами в Токио, и Кагеяма знал, что даже в свои лучшие дни он не мог сравниться с рыжеволосым. У Хинаты должен был быть кто-то, кто мог бы вернуть чистую нефильтрованную радость, которая изливалась из него так же легко, как дыхание. Он заслуживал кого-то, кто мог бы так же легко любить его в ответ, а не Кагеяму, который не мог избавиться от демонов, скрывающихся в тенях его разума.
Кагеяма был обузой. Однажды Хината проснется и поймет, что Кагеяма слишком разбит, слишком грязен, и как бы вы ни старались собрать его воедино, все равно не хватало огромных кусков его души, разбитых вдребезги, и их никогда нельзя было починить. Это произойдет скоро, каждый день Кагеяма готовился к неизбежному падению, он давным-давно понял, что хорошие вещи просто не случаются с ним.
Он не заслуживал ничего большего, чем то, что уже у него было. Рини была больше, чем все. Она приносила свет в самые темные ночи, бросая звезды в бесконечные черные небеса, которые покрывали мир Кагеямы. Ее смех заставлял распускаться цветы, ее улыбка была чудом природы, и если бы наука могла закупорить ее счастье, он знал, что это могло бы положить конец всем войнам, решило бы проблему голода во всем мире, и человеческая раса, наконец, обрела бы мир.
Ему уже дали больше, чем он когда-либо просил, но Кагеяма был слабым эгоистичным человеком, и он знал, что не заслуживал этого; он не мог не желать большего.
Одновременно, хотя он и чувствовал себя нехорошо из-за того, что обременял Хинату, он также чувствовал вину за то, что не доверял рыжеволосому. Шое снова и снова доказывал, что это не был какой-то этап, что он хотел быть в жизни Кагеямы. Хината мог уйти в любой момент, никто бы не обвинил его в этом, и меньше всего Кагеяма.
Хината был молод, у него впереди была целая жизнь, жизнь, частью которой Кагеяма просто не мог быть. У него был ребенок и бизнес, его жизнь была закреплена на месте, в то время как у Хинаты были все возможности уехать. Каждый раз, когда Кагеяма пытался подтолкнуть его вперед, чтобы попытаться помочь ему осознать ошибку, которую он совершал, Хината еще крепче упирался ногами в землю.
Было бесчисленное множество ночей, полных обещаний, произносимых шепотом, миллион обнадеживающих сообщений, множество заметок, прикрепленных к странным местам, которые Кагеяма случайно находил, и все же он не мог успокоить голоса, которые составляли ему компанию в самые мрачные моменты.
Это заставляло его чувствовать себя дерьмово.
Он не хотел, чтобы Хината когда-либо чувствовал, что он делает недостаточно, что его недостаточно. Было головокружительно пытаться сесть и рационально перепрыгнуть через обручи и выводы, которые сделал его голодающий по серотонину разум, когда он почувствовал, что мир рушился вокруг него, — это упасть в пустоту.
Доктор Семи сказал ему, чтобы он принимал вещи день за днем, момент за моментом. Если Хината хотел быть там с ним, то кто такой Кагеяма, чтобы говорить ему, что что-то еще должно сделать его счастливым. Каждый отвечал за свою собственную жизнь, за свой собственный путь, и даже если Кагеяма чувствовал, что Хината идет не по тому, оставаясь рядом с ним, это была проблема Хинаты, с которой нужно было столкнуться, а не его.
Все, на чем Кагеяме нужно было сосредоточиться, — это обеспечить свою собственную маленькую частичку радости в мире, переполненном усталостью и стрессом, и сегодня это означало осторожно встать с кровати и пойти на кухню готовить блины.
Методичные шаги позволяли ему потратить несколько драгоценных секунд, чтобы просто существовать. Он не позволил себе думать о своих недостатках, о миллионах причин, по которым он не мог быть тем человеком, которого мог полюбить кто-то другой. Прямо сейчас, в этот момент, его единственная цель — сделать двум людям, которые держали его мир вертикально на своей оси, теплый воздушный завтрак.
Если он сможет это сделать, если он сможет начать их день со сладких-сладких улыбок, тогда, возможно, они продолжат позволять ему цепляться за их тепло, как одинокая жалкая луна, которая вращалась вокруг самых ярких звезд в галактике.
Вскоре запах распространился по всему дому, наполняя сонные комнаты теплом, присущим довольным ленивым утрам. Он пробирался в заднюю спальню, зевая и вытаскивая одного из обитателей на мягкий свет.
Теплые руки обвились вокруг туловища Кагеямы, а лоб уткнулся в пространство между его лопатками.
— Утро, — голос Хинаты звучит нечетко. Кагеяма позволил застывшей в его груди неуверенности в себе оттаять и наслаждался приятностью прикосновения. Эти нежные неспешные мгновения — его спасательные средства в штормовых морях, которые омывали его; когда все, что он мог сделать, — это просто продолжать дышать. Он скрупулезно хранит каждую из них, заставляя себя каталогизировать каждую деталь, чтобы доказать себе, что это произошло, это реально, он может быть счастлив.
После столь долгой борьбы за право просто существовать трудно позволить себе такие случаи, когда он чувствовал, что мог бы иметь больше, но он пытается. Он просто надеялся, что Хината услышал, как он говорил «я люблю тебя», когда наливал кружку кофе и протягивал ее рыжеволосому; что он понимал, когда Кагеяма нежно целовал его в макушку, он кричал «спасибо, спасибо за то, что любишь меня, хотя я знаю, что делаю это тяжким».
Ни один из них ничего не говорил, в этом не было необходимости. Если они будут молчать, то смогут притвориться, что до этого самого момента времени никогда не существовало, и на несколько секунд Кагеяма сможет забыть о демонах своего прошлого, преследующих его по пятам. Он позволял себе предаваться иллюзии, что его жизнь всегда будет такой, бесконечная череда воскресений, наполненных солнечным светом и сиропом.
В конце концов иллюзия разрушилась дробным топотом драгоценных ног по коридору. Даже когда она делала что-то такое простое, как ходьба, Кагеяме нравилось, как она это делала. Каждое мгновение ее существования давало ему повод сделать еще один вдох.
— Папочка, — Кагеяма не знал, как он жил до этого; как он нашел какой-то смысл в жизни без присутствия своей дочери. Отец отошел от плиты, подхвативая ее на руки; Хината молча подошел, занимая его место. До них Кагеяма был оболочкой, телом без души, и только когда они вдохнули в него жизнь, он наконец понял, что значит быть живым.
Рини прижалась к его груди, крошечные ручки обвились вокруг его шеи, когда она прижалась к нему. Она никогда не сомневалась в его прикосновениях, всегда слепо веря, что его руки — самое безопасное место в мире. Ради нее он протянул бы руку и сорвал небо; осушил бы океан; сравнял бы горы; даже сам бог не смог бы остановить его, если бы Рини попросила об этом.
Она так быстро взрослела. Каждый раз, когда он моргал, она становилась старше на год. Вехи проходили с каждым вдохом, и Кагеяма поймал себя на том, что пытался сдержать, отчаянно пытаясь убедить время замедлиться вокруг них, чтобы они могли оставаться такими навсегда.
Кагеяма вернулся к Хинате, прижиматься к другому мужчине было легко, эгоистично, и это просто казалось правильным.
Хината что-то тихо напевал себе под нос, переворачивая идеально золотистый блин. Кагеяма хотел бы быть поэтом или художником, кем-то, у кого был бы талант запечатлеть этот момент и превратить его в нечто бессмертное. История должна была помнить об этом, помнить этих двух идеальных людей и пытаться смоделировать будущее по их подобию.
Он попытался запечатлеть это в своей памяти, чтобы всегда помнить яркий оттенок оранжевых волос Хинаты в первых лучах солнца и ровное биение сердца Рини около его груди.
Кагеяма существовал для них, благодаря им. Каждая клеточка его души была сшита их руками; их золотая нить пронизывала его насквозь и соединяла его сердце, разум, тело и душу. Каким-то образом они взяли изодранную и бесполезную кучу плоти и костей и превратили ее в живое дышащее человеческое существо.
Каждый раз, когда их сердца будут биться, его сердце последует их примеру, просто чтобы у него была возможность провести еще одну секунду рядом с ними. Он не заслуживал права даже существовать в их тени, не говоря уже о том, чтобы стоять наравне с ними, но каждое утро они поднимали его и тащили к своему свету.
Это было все, о чем он когда-либо мог просить; это было больше, чем он когда-либо мог просить; это было все, чего он не заслуживал, но жаждал всеми фибрами своего существа. Каким-то образом он родился ни с чем, и теперь он жалел всех остальных людей на земле, потому что они никогда не узнают, каково это — купаться в этом, быть любимым так целиком и полностью двумя людьми, чьи улыбки заставляли солнце желать быть ярче, переполняя.
В эти тихие минуты они одним своим присутствием заставляли его чувствовать себя богаче королей. Он пытался спрятать это, сохранить и изучить, чтобы, возможно, однажды попытаться вернуть им часть украденного тепла.
Хотя сейчас он держал их и надеялся, что надежного веса его рук будет достаточно, чтобы удержать их, убедить их остаться с ним еще на одно воспоминание, еще на один поцелуй, еще на одну улыбку, потому что он был эгоистичным; и жадным; и хотел оставить их для себя, на кухне, где время и мир не могли их коснуться.
Он этого не заслуживал, но все равно попросил, и по какой-то причине они отдались ему. Они были всем, в чем он нуждался, всем, о чем он мог когда-либо просить, и всем, чего он когда-либо хотел.
Они были идеальны, этот момент был идеален, и Кагеяма позволил себе фантазировать, что это идеально, потому что он тоже был там.