Work Text:
— Клянусь, — говорит Джейс, и аномалия разрывается радужной вспышкой. На мгновение закрывает собой целый мир, а потом белеет и схлопывается. Виктор — снова — остаётся один.
Он плавно роняет руку. Он привык отпускать. Это привычный процесс, давно не вызывающий боли. Или Виктор хочет так думать, ведь в мире нет никого, с кем можно было бы её разделить.
Джейс — его родной Джейс, то, что от него осталось — сидит перед ним без движения. Больше не держит молот в руках. Другой Джейс — тоже его, но не такой, каким Виктор его помнит, — вернулся назад, чтобы исправить чужую ошибку. Виктор доверяет ему, но не верит. Знает, что Джейс попытается, но…
Он касается рукой покрытого лишайниками плеча статуи, чувствует тремор. Сглотнув, закрывает глаза и делает шаг.
А в следующую секунду оказывается на земле, бьётся о неё коленями и сдирает ладони.
Судорожный вздох срывается с губ, и когда Виктор оглядывается, то видит перед собой не лилово-зелёное мшистое поле, а бесконечное раздолье цветов.
Тяжело сев, он осматривается в изумлении, опускает взгляд на руки и понимает, почему вдруг упал. Не потому, что нога заболела — просто посох куда-то делся. Вместо него среди диких цветов валяется трость, вырезанная из дерева, с металлической рукоятью в знакомых красно-золотистых тонах.
И его руки — они тоже другие. Виктор поворачивает их ладонями вверх, осторожно сгибает пальцы. Фиолетовый металл пропал, будто его никогда не было, уступил место бледной коже, родинкам, радужной паутине аркейна на запястьях и пальцах.
Сердце пропускает удар.
Виктор оглядывает колышущееся море сочной зелёной травы, крохотных ромашек и колокольчиков, вдыхает сладкий запах лета — и понимает, что ему нужно дышать. Что лёгкие работают, как когда-то давно, когда он ещё был человеком. Нет, они работают даже лучше, и потому он вдыхает ещё, и ещё, полной грудью, и не замечает, как пальцы зарываются в землю.
Он знает, что с ним произошло, но всё равно не может поверить.
Лёгкий ветер приносит с собой звуки шагов, хруст стеблей под ногами. Виктор оборачивается, но трава такая высокая, что он видит только её.
— Виктор! — доносится голос, совсем не такой мрачно-решительный, как минуту назад, а лёгкий, счастливый и звонкий.
Тень падает на лицо, заслоняя от яркого солнца, и Виктор щурится. Джейс смотрит на него сверху вниз, улыбается вопросительно, с лаской.
— Ты чего? — спрашивает он, опускаясь с ним рядом, и пушистый василёк касается голени, которую обхватывает ортез. — Споткнулся? Или так, решил полежать?
Виктор смотрит на него, смотрит и смотрит. Не может подобрать слов. В носу щиплет, и что-то огромное, невыразимое, невероятное стоит в горле.
Он бы хотел сказать, что давно не видел его, но это неправда. Он видел его только что, видел множество раз — и там, в безмолвных полях вечного одиночества, и ребёнком, и когда отправлял с молотом, который мгновение спустя появлялся снова, и снова, и снова, и снова, в бесконечном цикле, который Виктор не мог разорвать. Поэтому он видел его — видел Джейса. И всё равно. Он так скучал.
— Вик? — Улыбка не гаснет на губах Джейса, но становится понимающей, нежной. — Чего ты? Успел задремать?
Он протягивает ладонь, касается щеки, и пальцы мягко скользят по коже. Виктор судорожно вздыхает, закрывая глаза. Джейс думает, что ему всё приснилось — но он знает, что нет. Скорее, это он сам сейчас спит. А потом проснётся, один, и продолжит платить неподъёмную цену.
Всхлип срывается с губ, и Виктор жмурится, ощущает, как намокают ресницы. Сжимает пальцы, впивается ногтями в ладонь — и чувствует боль. Его тело живое. Живое. Он не помнит, как быть живым.
Он не вырывается, когда Джейс притягивает его ближе, когда ведёт тёплой ладонью по плечу, потом по руке, потом по голому предплечью. Белого плаща, за которым Виктор скрывал от себя собственное уродство, больше нет. Вместо него — простая льняная рубашка, лёгкая и свободная. Под неё пробирается ветер, и пальцы Джейса скользят под рукав, вырисовывая узоры. Сколько — лет — и попыток — сколько — Виктор этого ждал —
Он слепо вцепляется в рубашку на груди Джейса, льнёт к нему, утыкается лбом в плечо. Джейс гладит его по голове, успокаивает, как будто это привычка. В его голосе нет ни тревог, ни волнений — он просто оставляет поцелуи у Виктора в волосах и говорит, абсолютно спокойный:
— Всё хорошо, Вик. Всё хорошо. Будешь сегодня кашу на ужин?
Вопрос настолько обыденный, что Виктор икает и поднимает голову. Джейс смотрит на него с улыбкой в каре-зелёных глазах. Виктор вдруг понимает: кошмары для них — не редкость. Несколько дней назад он сам утешал Джейса, когда тот захлёбывался в рыданиях в ночи.
Или не понимает. Он вспоминает. Вспоминает, как пересчитывал позвонки Джейса пальцами, пока тот сидел, уткнувшись в колени. Как потом Джейс вздыхал, будто кошмары попросту надоели ему.
Эти воспоминания поражают. Двоятся. Переплетаются с другими воспоминаниями: где Джейс не мог плакать, а мог только сидеть, держа молот и уже давно не осознавая себя.
— Так что? — спрашивает Джейс, будто искренне ждёт ответа.
Виктор, шмыгнув носом, вытирает глаза.
— Да? — говорит он, а потом, на пробу, не совсем уверенно добавляет: — Я же сам её приготовил.
Джейс пожимает плечами с хитринкой в глазах.
— Не знаю. Мы с Блицем очень тебе помогли. Мне кажется, это нужно учесть.
Виктор хмурится, не понимает, кто такой Блиц. Потом хмурится сильнее и не понимает, как может не понимать. Представляет его себе: пушистого рыжего кота, настолько большого, что впору называть толстым, свернувшегося клубочком на грядке у дальнего парника. Откуда-то Виктор знает, что там его любимое место. Откуда-то Виктор знает, что Блиц обожает гонять стрекоз. Проворных и любопытных, с полупрозрачными синими крыльями, похожих на те, что сидели у статуи на плечах.
Виктор поднимает плывущий взгляд к небу и смаргивает последние слёзы.
Чья это была статуя? Он больше не помнит её лицо.
Потом, содрогнувшись, вдруг вспоминает — Джейса, конечно же, Джейса, но с чего он решил про стрекоз? Он же видел её всего раз, и даже не своими глазами.
Джанна, ему что, правда приснился кошмар?
— Прости, — говорит он, трясёт головой, пытаясь выкинуть из неё непонятные мысли, эту странную, до костей пробирающую тоску. Во сне ему было так, так одиноко. Как будто на целом свете не было никого. — От солнца… сморило.
Это непохоже на правду — он не помнит, чтобы ложился, да и ладони саднят. Но он чувствует себя хорошо, просто… растерянно. И не знает, почему так.
Джейс, слегка морщась, поднимается на ноги, протягивает ему руку, помогает тоже подняться. Не обращает внимания, что ладони Виктора выпачканы в земле. Виктор смотрит на него, не сводя глаз, и думает: «У тебя получилось». Он не знает, что именно. Но благодарность оседает в груди, как роса.
— Чего ты так смотришь, — хмыкает Джейс, толкая его плечом. Виктор шатается, но удержаться помогает рука, обхватившая плечи. Ничуть не смущаясь, Джейс целует его в висок. — Пойдём домой или ещё погуляем? Только обещай, что не схлопочешь солнечный удар.
— Ты угрожал купить мне панамку, — говорит Виктор, принимая трость из рук Джейса, когда тот наклоняется, чтобы её поднять. Задумчиво склоняет голову, оценивает работу по дому: день клонится к вечеру, а ему нужно покормить кур, подвязать кабачки и собрать клубнику. Какое уж тут «погулять». — Домой, — решает он, и рука Джейса спускается с плеч на пояс. Не для поддержки. Просто чтобы обнять.
И когда они отходят, сминая ногами лютики и горечавку, Виктор оборачивается. Смотрит туда, где лежал. Придавленная трава уже начинает слегка подниматься, восстанавливая природный порядок вещей. На мгновение ему кажется, будто среди цветов что-то мерцает: перламутровое, шипастое, похожее на юный каштан.
Бесплотное и недосягаемое, оно тает — и вместе с ним тает сон.