Work Text:
Путёвки в санаторий выдавали только очень везучим, и Юра в их число никогда не входил. Сейчас джек-пот вышел тоже своеобразный: отхватил по спине от особо резвого бугая в малиновом пиджаке, и что-то там арматурина очень больно задела, так неудачно, что даже унылый врач в ведомственной поликлинике рекомендовал курортное лечение.
Понятно, что курорт оказался ни разу не Гаграми, зато и не задрипанным пионерлагерем под Тосно. Поехал Юра в Карелию, чуть не сдох в автобусе — спина то и дело порывалась отвалиться — и козырно заселился один в трёхместную палату. Народу почему-то было немного, может, потому что весна, холодно ещё, неинтересно, а зимние болячки полечены уже.
Делать было нечего, кроме как лечиться и копаться в санаторной библиотеке, вместо пива заливаться полезной и омерзительной рыжей «марциальной водой» да наматывать круги по сырым дорожкам. Из-под снега вытаивал разный сор, однажды попалась подковка, брелок или вроде того. Сам над собой смеясь, Юра её поднял и убрал в карман. Удача бы и дальше была нужна, и желательно без ударов по спине или другим местам.
Очередным, пятым по счёту утром, бредя под соснами, тоже марциально-рыжими, Юра обнаружил спортплощадку. Какой-то бессмертный дятел на ней даже тренировался, рисуясь, красиво подтягивался на турнике.
Выпендриваться, следует признать, было чем. Тут тебе и жилистые сильные руки, и плоский живот, помеченный старым белым шрамом, и всякие прочие богатства в стареньких, в облипочку сидящих штанах. Ничего кроме них на спортсмене не было, но с него мало что пар не валил, разогрелся.
Юра пускал слюни почти не фигурально, пожирая глазами дивное явление, и готовил оправдание в духе «Щас сам покажу, как “солнышко” крутить».
Оно не понадобилось.
Спортсмен спрыгнул с турника, отряхнул руки и недоверчиво спросил:
— Юрка?
Костя Гром, вот кто это был, вот на кого Юра беззаконно пялился, придумывая, что неплохо бы этот шикарный пресс облизать!
— А т-ты что тут…
— Ну малой, — охотно объяснил Костя. — После воспаления лёгких. Я его одного хотел отправить. А мне говорят, что путёвки только семейные. Поэтому дурака вот валяю, поправляю здоровье.
Был он как-то легче, светлее, проще, чем в Питере, где Юра всегда как будто опасался подойти, чувствовал себя несерьёзным, дурным и малахольным. Чем больше это походило на правду, тем больше он и на Костю злился.
Таких, как Костя, ставили раньше в пример на партсобраниях, а таких, как Юра, тоже в пример, но в отрицательный. Они никогда не дружили, и колючая Костина готовность помочь даже сквозь зубы отдельно раздражала. Ангел небесный. Те, правда, не курят, матом не ругаются и за столом на работе не спят, так вы попробуйте в ментовке послужить, быстренько нимб закоптится.
И сейчас нечего бы лезть, но наложились друг на друга козлиная похоть, когда на турнике увидел, и смешное чувство объединения, когда невесть где вдруг встречаешь знакомого, сразу кажется, что лучший друг. Костя-то вряд ли питал какие-нибудь неуставные желания, но скучал. Вокруг вроде бы хватало ищущих развлечений молодых мамаш с детьми, но он их так явно избегал, что даже Юра заметил.
— Та рыжая огонь же, чего ты? Г-гляди, и кольца нет, да и б-было бы…
— Сам иди клинья подбивай, — отмахивался Костя. — Неохота. Не надо мне.
— Монашек! — заливался Юра. — Малого-то точно не сам родил?
Поганую шутку Костя не поддержал, пожал плечами:
— Да хорошо бы, если так, но я ж не Зевс какой-нибудь, чтоб рожать.
Пацан как раз наслаждался жизнью, бегал туда-сюда по всему санаторию с компанией такой же шебутной мелкотни и выпрашивал «рассказать про работу» и «показать приёмчик». Ещё один мусорёныш рос, это Юра мог сказать точно, а Костя только вздыхал. Ему для Игорёшки хотелось будущего получше, поспокойнее.
Сидели они вдвоём на прогретой весенним солнцем лавке в стороне от натоптанных дорожек, и спина не ныла, и всё казалось хорошо и славно. На свету хорошо было видно, какой Костя замученный не по годам, уставший от всего. Если молодой мужик не красоток не пялится — точно замотался в край.
Юра тоже не пялился, но у него причина была другая, неуважительная, неуважаемая, и больше всего он боялся с этим делом спалиться. Тогда уж точно никаких больше разговоров.
— Хватит жопу просиживать, — сказал Костя и щелчком отправил окурок в жестяную покосившуюся урну. — Пойду хоть разомнусь опять.
Пока Юра думал, хочет ли составлять ему компанию на спортплощадке, Костя договорил, ухмыляясь:
— А ты поглазеть можешь, как в тот раз.
Солнце разом отхлынуло с неба. Заметил, значит. Что там следовало сказать в отговорку? Что ждал, когда турник освободится?
— Не бледней ты так, Юрка. Я — не против.
И ухмыльнулся ещё шире, по-кошачьи, с подъёбочкой.
— Я-то д-думал, ты ангел небесный с обетом целомудрия.
— В некотором роде, — кивнул Костя грустно. — Служба, и сын, когда ещё блядовать? Ещё поди найди, с кем и как, сам понимаешь. Но ты так пялился, что на мне чуть треники не сгорели.
— Так я и не только п-пялиться могу, — оживился Юра. — И соседей у меня нету!
Костя засмеялся и ответил:
— Это вечером решим.
Наверное, должен был получиться самый что ни на есть курортный роман. Разводить такие дела на работе — как самому в гроб вползать и заколачиваться. Что у ментов, что у тех, кого они ловят, жопа святей всего, не дай боженька петухом прослыть. Сам бы ничего, стерпел, мало про него говорили всякого? Но для Кости такое было бы худо.
Курортный роман, да, и кто сказал, что это что-то плохое?
Юра пошёл вслед за Костей — как сквозь сверкающее марциальное солнце.