Work Text:
С раннего утра Сатору честно отправился получать все, что ему причиталось за вчерашнее поведение.
— Привет моим коллегам-неудачникам! — жизнерадостно поздоровался он, ворвавшись в "учительскую" — уютную комнатку с телевизором, кофеваркой и кучей снэков, запас которых компульсивно пополнял Иджичи.
Два полных отвращения взгляда были ожидаемым ответом. Сатору с ухмылкой плюхнулся на свободную половину дивана и забросил скрещенные в щиколотках ноги на колени к Сугуру. Тот смерил его взглядом, будто решая, что ему приятнее: допить горячий кофе или все-таки вылить его на мешающие конечности. Потом вспомнил, что Бесконечность не действует только на вещи и людей, которых Сатору сознательно из нее исключает, и с философским видом поднес чашку к губам.
Сатору растянулся поудобнее, закинув руки за голову и разглядывая потолок сквозь повязку.
Именно из-за Мегуми они впервые в жизни серьезно поругались с Сугуру, да так, что едва не дошло до самого настоящего убийства. Сатору сдержался. Он стоял над поверженным другом, в шоке от его откровений (и даже не про Мегуми; он был только чекой, вынутой из гранаты), понимал, что, возможно, убить будет самым легким и правильным вариантом, но — не убил. Годжо Сатору легкими путями не ходил, и друзей он тоже не бросал. Он протянул Сугуру руку, поднял с земли и пообещал: "Ты жив до его первого разочарования".
На следующее утро Сугуру как ни в чем не бывало поздоровался с ним в кабинете директора и отправился на миссию. И вернулся с нее как ни в чем не бывало. И с Мегуми вел себя тоже — прохладно-отстраненно, как всегда, словно не замечал огромной и тщательно скрываемой подростковой влюбленности, как и положено лучшему другу опекуна.
Не придраться.
Сатору не лез в душу и тоже вел себя, будто никогда не стоял, окровавленный, над изломанным телом Сугуру. Время повторить их спор придет, и тогда у Сатору будут аргументы лучше тех, которые уже не убедили… либо все же придется Сугуру убить. Но пока что необходимости не было. Каждый день, который Сугуру проводил в колледже, был маленькой победой, пусть Сатору и не был уверен до конца, что же его здесь держало: угроза жизни или… или все-таки чувства к Мегуми.
С них все началось, из-за них все изменилось. Сатору точно знал, что поначалу ничего, кроме интереса к способностям и снисходительности старшего брата, Сугуру к Мегуми не испытывал. Но Мегуми вырос в самостоятельного и весьма упрямого подростка, и тут-то выяснилось, что они с Сугуру похожи. Недостаточно для того, чтобы друг друга возненавидеть, но в самый раз — чтобы друг друга… заинтересовать.
Бррр. Его маленький, миленький воспитанник должен был оставаться ребенком вечно! Сатору бы снова намылил Сугуру шею, только…
Кто бы говорил, в общем. Неудачники, все они.
(То, что в их компанию ненормальных затесался такой весь правильный Нанами, превращало ситуацию в комедию абсурда и одновременно придавало ей привкус какого-то очень злого рока.)
— Так откуда столько негативной энергии, что здесь скоро проклятия заведутся? — поинтересовался Сатору, не дождавшись ни слова от собратьев по несчастью. — Сугуру я еще могу понять — я ему вчера угрожал расправой. От тебя, Нанами, я такой холодности не ожидал!
— Ты, — Нанами поправил очки жестом, каким делал это перед боем, — говорил, что подвезти нужно всех. А в итоге оставил меня с одной Кугисаки-сан.
— И где моя благодарность?
— Там же, где твоя совесть.
— Не понимаю, о чем ты. Моя совесть при мне.
— При тебе только наглость, — вставил Сугуру. — И лицемерие. Если бы я сотворил с Мегуми то, что ты вчера вытворил с Итадори, то — как ты там обещал? — моя голова украсила бы храм Тенген.
— Эй, я такого не говорил!
— Значит, — голос Нанами, обычно ровный, упал до ледяного шепота, — Итадори-кун неспроста носит твою одежду?
— Как ты это заметил? — недовольно — крыть было нечем — спросил Сатору.
— Это заметила Кугисаки-сан. Она поделилась… обеспокоенностью, — так же холодно отрезал Нанами. — Мне казалось, что я неплохо тебя знаю. Теперь не уверен.
— То есть я, по-вашему, тронул Юджи? Вы за это меня отчитываете?
— А мы можем сделать что-то еще? — со злым сарказмом улыбнулся Сугуру. — Оторвать тебе голову нам и вдвоем не по силам. Остается призрачный шанс дозваться твою совесть. Если она еще осталась после того, что ты сотворил с Итадори.
Сатору знал, что это его месть за вчерашние угрозы. Кого не обидят подозрения? Ответ вполне ожидаем, справедлив.
От Сугуру.
То, что Нанами поверил, будто с Юджи зашло дальше флирта… Сатору позволил Бесконечности развернуться на всю комнатку, на миг придавить весом.
— Юджи, — сказал он, когда Сугуру с Нанами снова смогли дышать, — со мной в безопасности. Вчера я позволил себе лишнее. Я знаю. Это не повторится. Но то, что ты видел, Сугуру, было максимумом, на который я готов с ним пойти.
Проклятая толстовка. Вчера Сатору сразу ее опознал, и в груди развернулось когтистое, клыкастое чудовище, сотканное из чистого голода. Никогда в жизни Сатору не чувствовал ничего подобного — пока не увидел человека, к которому испытывал радиоактивный коктейль нежности-беспомощности-обожания, одетым в свою вещь.
Не будь Юджи вне лимита — Сатору бы телепортировал их в спальню, а не в холл общежития. Но чудовище в его груди родилось не только из жажды обладать, но и из почти физической потребности защищать. Итадори Юджи — единственный в мире человек, кому ни при каких обстоятельствах не навредит Годжо Сатору.
Как ни странно, его маленькая вспышка успокоила обоих обвинителей. Сугуру взглядом подогрел кофе и продолжил пить, Нанами зашуршал оберткой любимого сэндвича и мимоходом заметил:
— По крайней мере, ты относишься к ситуации с соответствующей серьезностью.
— Абсолютно серьезно. Поэтому, — Сатору попинал пяткой бедро Сугуру, — хочу тебя попросить. Позанимайся с Нобарой-чан. Пока я вожусь с Мегуми, а Нанами — с Юджи, Нобара-чан тоскует без внимания. Я не успеваю, Нанами к ее тренировкам лучше не привлекать. Остаешься ты.
Сатору врал как дышал. Нобару лучше всего было бы подсунуть Мей-Мей или, на худой конец, Утахиме. Однако именно в ситуации с Сугуру практичный и бескомпромиссный подход Нобары к жизни мог сыграть самую благотворную роль, и мозгов, чтобы применять его правильно, ей тоже хватало. Вчера она, пользуясь моментом, заставила Сугуру выложить детали его миссии, о которых Сатору бы не знал, не имей он допуска. Больше Сатору не сомневался, что Нобара сломается под давлением, и не переживал, что это Сугуру повлияет на нее. Наоборот, ее здравый взгляд способен прояснить для Сугуру то, что сам Сатору не сумел. Они ведь идеалисты, оба, а когда сталкиваются два одинаково убежденных идеалиста с разными идеалами, их спор заранее обречен на провал. Материалисты — куда лучшее оружие против чужих устоявшихся взглядов, особенно такие осторожные и здравомыслящие, как Нобара-чан.
— Приятно знать, что ты не только меня подозреваешь, Сатору. — Сарказм густыми каплями сочился из голоса Сугуру, ломал его улыбку в усмешку. Оба знали, что Нанами из них троих — на самом деле единственный ни разу не переступал грань, ни на волос. Он мог бы взять тренировки на себя, и Нобара была бы с ним в такой же безопасности, как и Юджи. Это Сатору не хотел причинять ни Нанами, ни Нобаре лишний дискомфорт (скрытые мотивы в отношении Сугуру не в счет). Все же длительное обучение — не ночная поездка по городу. Сатору по себе знал, как выматывало душу нерастраченной нежностью, когда Юджи подолгу был рядом, и друзьям такого не желал.
(Если Нанами воспринял формулировку просьбы как шпильку в ответ на его подозрения по поводу Юджи… то и это было правдой. Кто сказал, что одним ударом не достичь трех целей?)
— Так что? — Сатору попинал настойчивее, за что Сугуру в очередной раз попытался спихнуть его ноги. — Позанимаешься?
— В рамках помощи Нанами, — согласился Сугуру.
На этом он и ушел, не прощаясь. Широкая спина с гордо развернутыми плечами, настороженная осанка, ни одного лишнего взгляда. Он больше никогда не прощался, словно отложил этот обычай до случая, когда решит действительно, по-настоящему, уйти.
Нанами, наоборот, попрощался со всей возможной формальностью, припомнив Сатору все официальные титулы и обращения. Он злился; и был разочарован; и так, должно быть, не поверил, что Сатору не зашел с Юджи дальше легких обнимашек. Интересно, понимали ли они с Сугуру, что на глазах других людей Сатору, наоборот, вел себя раскованнее, чем наедине? Наедине даже случайно касаться было опасно. Сколько раз Сатору ловил себя на том, что тянулся погладить по щеке (и запрокинуть голову, чтобы удобней целовать), или сжать плечо (и сместить ладонь так, чтобы кончики пальцев уперлись в нежное место над ключицей, обозначая контроль), или похлопать по спине (и огладить лопатки, провести до поясницы в неспешной заводящей ласке)... Всего этого наедине было бы слишком; Сатору себе не позволял. В компании, под пристальным вниманием цепких глаз, держать себя в руках (держать Юджи в своих руках) было значительно легче. Сатору не привык себе ни в чем отказывать. Пришлось искать способ с собой совладать — и пока что работало. Что он станет делать, если однажды осуждающего взгляда Нобары, или прищура Мегуми, или искривленных губ Сугуру не хватит, Сатору не знал.
Его всегда мог остановить сам Юджи. Но Юджи не захочет. Ему… пятнадцать, будь честен с собой, Годжо Сатору. Каким бы разумным, ответственным, уравновешенным человеком ни был Итадори Юджи, он все еще подросток, и он влюблен. Кто в этом возрасте отказался бы от близости с объектом своих чувств?
А вот у Сатору возраст для отказа был самый подходящий. И затягивать нечего. Раз в нем усомнился один из ближайших друзей, то все и впрямь зашло слишком далеко.
Оставив позади учительскую с сиротливой грязной чашкой из-под кофе и одинокой упаковкой от сэндвича в мусорной корзине, Сатору пешком дошел до общежития. День выдался солнечный. Яркий и холодный, как фруктовый лед, он лежал перед Сатору в ожидании, когда тот разломит его пополам.
Линия разлома звалась "Итадори Юджи".
За дверью его комнаты слышался чужой голос без физического присутствия — похоже, какое-то видео; Сатору постучал и, услышав "Войдите!", нажал на ручку.
Свежеумытый, одетый для грядущего дня, Юджи встретил его радостной улыбкой.
— Доброе утро, сенсей!
Он возился с беспроводными наушниками-капельками — сидел на заправленной кровати, подогнув под себя ногу, и с сосредоточенным видом то тыкал в телефон, то постукивал указательным пальцем по наушнику в левом ухе. Рядом стоял ноутбук с открытым ютубом. Из его колонок сбивчиво тараторил английский с очень характерным акцентом.
— Не подключаются, — пожаловался Юджи и для наглядности потряс пустым боксом. — Ни одна инструкция не помогает, я весь ютуб перерыл!
— Смотрю, возлияния прошли бесследно? — засмеялся Сатору, сунув руки в карманы. Он привалился к косяку, не переступая порога. Это было бы… неуместно.
— Как огурчик! — похвастался Юджи, но тут же сник и нахохлился, вертя в пальцах телефон и разглядывая его, словно ничего интереснее в жизни не видел. — Будете ругать? — неохотно уточнил он.
— Не буду. Ты усвоил урок и сам, не так ли?
Юджи залился краской. Сатору одобрительно кивнул.
— Вот видишь. Нет, Юджи, ругать не буду, но поговорить нужно. Давай прогуляемся.
Вскочив с кровати, Юджи прихлопнул крышку ноутбука и небрежно бросил наушники на покрывало.
— Куда мы идем? — с любопытством — ни следа смущения больше — поинтересовался Юджи. Доверял — и в том, что Сатору не станет ругать, раз обещал, и — вообще. Мало кто по своей воле приближался к Годжо Сатору; еще меньше — с такой всепоглощающей уверенностью в своей безопасности.
— Подальше, — сказал Сатору и, едва Юджи закрыл за собой дверь, телепортировал их на заброшенную железнодорожную станцию далеко за пределами Токио. Год назад здесь гнездилось особо омерзительное проклятие. Теперь — всего лишь живописные руины, забытые с конца прошлого века.
Проморгавшись, Юджи любопытно завертел головой. От станции остался дырявый, покосившийся навес с опасно накрененными столбами и густо заросшие рельсы, сейчас едва заметные среди высокой, начавшей жухнуть травы. Пока Юджи осматривался, Сатору сложил пальцы — маслянистая чернота растеклась по небу и впиталась в землю. Мир за ее пределами потерял значимость.
— Завеса? — Юджи насторожился. — Здесь где-то проклятия? Я ничего не чувствую.
— Проклятий нет, — подтвердил Сатору и сел на лавочку ожидания. Дерево рассохлось без ухода, и старый облупившийся лак слегка цеплял одежду, но сиденье не провалится. Сатору похлопал ладонью рядом с собой. — Я лишь не хочу, чтобы нас подслушали, даже случайно.
— Разве не надежнее использовать вашу Территорию?
— Там я должен буду к тебе прикасаться. Это не лучший вариант для разговора, который нам предстоит.
У Юджи сделалось растерянное, непонимающее лицо. Он не дурак, он понял, что имел в виду Сатору — по яркому румянцу видно. Просто не ожидал, что они об этом вовсе заговорят.
Юджи сел рядом с Сатору, полубоком, чтобы удобнее было смотреть в лицо. Поколебавшись, Сатору стянул повязку с глаз и тоже развернулся к Юджи, чувствуя, как позднеавгустовское солнце, сочившееся сквозь прорехи в навесе, тепло гладит не привычную к этому кожу.
— Юджи, — мягко окликнул Сатору. — Мне нужно извиниться за вчерашнее. Ты выпил…
— Сенсей, — тут же перебил Юджи чуть дрожащим от эмоций голосом, — я все помню, я же не напился. Я за себя отвечал. Будь что-то не так, вы услышали бы сразу. Извиняться вам стоит только в одном случае — если вчера вы просто игрались.
Сердце прыгнуло в горло Сатору, как физическим ударом выбитое словами с привычного места.
Молчание затягивалось; и Юджи оказался в нем самым отважным.
— Так как, сенсей? Будете извиняться?
Солнце выплавило янтарь из его радужек.
— Нет, — сказал Сатору. — Но с этого момента мы держимся друг от друга так далеко, как позволяют наши обязательства, Юджи.
Сатору, конечно, не ожидал взрыва эмоций, но печальная, понимающая, принимающая улыбка была уж слишком сдержанной реакцией от подростка, которому в одном предложении подтвердили взаимность и сообщили, что сделать с ней ничего не выйдет.
— Я тоже думал об этом, сенсей, — тихо признал Юджи, склонив голову и остервенело колупая лак. — Так правда будет проще. Не хочу сделать что-то, о чем вы потом пожалеете. Вы ведь пожалеете, если начать что-то сейчас. Я знаю.
— Забавно, Юджи. — Сатору отзеркалил его улыбку, с той же печалью. — А я не хочу сделать то, о чем пожалеешь ты.
Юджи поднял голову, медленно кивнул. Его щеки светились алым волнением, скулы — бледными желваками от стиснутых челюстей.
— Значит, вы меня понимаете. Можете мне кое-что пообещать?
— Что именно?
— Мы вернемся к этому разговору через три года.
Незнакомое, не имевшее названия чувство волной окатило Сатору. В нем было всего понемногу: и нежности, и обожания, и жестокого понимания, что Сатору затевал разговор ради чистого и быстрого разрыва — а теперь не сможет отказать. Даже зная, что через три года Юджи и сам передумает, что им обоим эта клятва принесет лишь вред: Сатору — три года мучительного ожидания и финальный, неизбежный удар; Юджи — обжигающую неловкость, когда он, повзрослевший, забывший о дурацкой первой влюбленности, вынужден будет о ней говорить.
— Сенсей.
Перебороть себя Сатору не сумел.
— Поговорим, но только если ты начнешь этот разговор, — сдался он, улыбкой признавая поражение.
— Нет уж! — возмутился Юджи, как будто Сатору пытался вывернуться ради себя, а не ради него. Суженные глаза недоверчиво сверкали, на переносице сошлись уголки морщинок от упрямо сдвинутых бровей.
Но в этом Сатору был тверд.
— Юджи, из нас двоих не мне пятнадцать. Я определился. Твоя очередь. Хотя я бы предпочел дать тебе не меньше пяти лет.
Гнев и недоверчивость пропали, утекли сквозь пронизанный неровными лучами воздух. Юджи одарил Сатору недовольным взглядом и проворчал:
— Не знаю, садист вы или мазохист.
— Реалист, — засмеялся Сатору. — Хорошо-хорошо. После твоего совершеннолетия, давай сформулируем так.
— Идет. Только… сенсей, я, ну, могу только попросить, да? Вас ведь не получится заставить, да я и не хочу, честно. Просто…
— Что, Юджи? — подбодрил Сатору, когда Юджи затих, твердо, несчастливо сжав губы.
— Не избегайте обещания! — выпалил он. — Я знаю, вы можете придумать сотню способов. — Юджи так стиснул крайнюю доску сидения, что она с громким треском лопнула. Смущенный, он отдернул руки, бесплодно сжал их в кулаки и медленно вдохнул, прежде чем продолжить: — Вам кажется, что я передумаю, потому что я младше. Я… не знаю. Вам виднее, наверное. Я ни в кого другого не влюблялся. Может, со временем правда пройдет. Но сейчас для меня все реально, сенсей. Оно не перестанет быть реальным через три года или через десять лет, потому что сейчас это такая же часть меня, как наши занятия или изгнание проклятий.
Сатору хотел бы сказать, что тоже влюблен. А вместо этого сказал:
— Итадори Юджи, клянусь всей силой, какой владею, что после твоего совершеннолетия мы вернемся к этому разговору, как только ты пожелаешь. Что бы ни случилось.
И протянул руку.
Пакт.
У Юджи округлились глаза. Он учился у Нанами — конечно, он понимал, что такое пакт между магами. Какое в нем условие — и какие последствия оно может нести.
Он крепко сжал руку Сатору в своей.
— Годжо Сатору, — голос Юджи сорвался, — клянусь всей силой, какой владею, что после моего совершеннолетия мы вернемся к этому разговору, и я не стану лгать о своих чувствах к вам. Что бы ни случилось.
Магические оковы сомкнулись на запястьях, осели на границе восприятия. Про клятвы такой силы не получится забыть; и избегать пакта вечно не выйдет. Рано или поздно, и скорее рано, они поговорят. Для Сатору это будет значить боль, но еще — определенность. Он находил утешение в том, что Юджи определенность тоже была нужна.
Медленно, Сатору разжал пальцы. Ладонь Юджи на миг повисла в воздухе; он смутился и убрал ее. Тепло прикосновения — тепло связующих оков — осталось.
— Мне стоит тебя отругать, — первым нарушил тишину Сатору, — но я сам начал. Видимо, в будущем придется подавать пример получше.
— Это был отличный пример, сенсей. Только… — Юджи беспомощно улыбнулся. — Три года — это ужасно долго.
— В твоем возрасте — да, — поддел Сатору и встал с лавки. Демонстративно потер поясницу. — Для нас, стариков, время летит незаметно. Р-раз — и ты уже умер.
— Если вы за это время умрете, смешно не будет, — тут же насупился Юджи. — Так и знайте: дадите какому-нибудь проклятию себя убить — буду считать, что вы избегаете разговора.
— Проклятию — нет. Разве что директору. — Сатору изобразил панический ужас, заработав далекий от восторга взгляд. — Все, идем. Мне и так влетит за твои прогулы.
Сатору лукавил — три года и ему казались ужасно долгим сроком. Но ради Юджи он готов был ждать и больше.
***
До инцидента в Шибуе оставалось два месяца и два дня.