Work Text:
— Так, говорите, новый роман, юноша? — лениво поинтересовался эр Рокэ, разглядывая стопку бумаги, лежащую перед ним на столе.
— Повесть, — поправил его Дик и, сделав глоток «Слез», чтобы смочить пересохшее горло, на всякий случай добавил: — Экспериментальная.
Ввиду экспериментального характера новой повести он, заручившись поддержкой Валентина и Эстебана, решил показать ее своему эру в процессе написания. К сожалению, войдя в кабинет эра Рокэ, Ричард обнаружил там еще и Лионеля Савиньяка, но отступать было поздно.
Оправдывая опасения Ричарда, эр Лионель как-то неодобрительно хмыкнул, словно заранее не ожидал от экспериментальной повести ничего хорошего. Ричард, впрочем, уже научился не обращать на его неодобрительное хмыканье особого внимания: с тех пор как графа Савиньяка посвятили в тайну баронессы Сэц-Дамье, критиковать ее произведения он меньше не стал, зато в его критике поубавилось яда и прибавилось конструктива.
— Называется «Страсть и ненависть в Лаик», — продолжил Ричард, не удостоив эра Лионеля реакцией и испытывая по этому поводу невероятную гордость.
На этот раз хмыкнул уже Валентин — как показалось Ричарду, слегка удивленно.
— Ну что? Ты сам мне не раз говорил, что писать стоит о том, что хорошо знаешь. А Лаик я знаю хорошо — по крайней мере лучше, чем службу на флоте!
Эстебан после этих его слов, к счастью, хмыкать не стал — возможно, потому, что критики за иллюстрации к роману о трепещущих бушпритах в водах Устричного моря на его долю выпало не меньше, чем на долю Ричарда и Валентина — за сам роман.
На самом деле идея написать повесть о Лаик пришла к Ричарду не в результате вскользь оброненного Валентином совета, а во сне. Совершенно бредовом сне, по правде говоря, но Ричард, проснувшись, весь день не мог выбросить его из головы и решил попытаться литературно записать то, что успел запомнить, и отдать на суд своих верных редактора, иллюстратора и главного инвестора и покровителя.
(Отдавать повесть на суд еще и эра Лионеля Ричарду не очень-то хотелось, но с этим он уже смирился как с неизбежным злом.)
— Ну что ж, юноша, давайте посмотрим, что у вас вышло на этот раз. Валентин, не окажете нам честь?…
— Только не вслух, — взмолился Ричард. Он и перечитывать свои произведения без особой на то необходимости не очень-то любил, а слышать, как их кто-то зачитывает вслух, не любил вдвойне: со стороны они казались какими-то чужими и неприятными.
Новая экспериментальная повесть пока что существовала в единственном экземпляре, поэтому эр Рокэ начал читать первым, а потом передавал прочитанный лист дальше. Кабинет на некоторое время погрузился в тишину, нарушаемую лишь шорохом страниц. Четверо из пятерых присутствующих были заняты чтением, а Ричард — тем, что переводил взгляд с одного лица на другое и пытался по мимике понять реакцию на текст (получалось не очень).
Первым не выдержал Эстебан:
— Ты что это, про меня решил написать? «Въехав в Лаик на своем верном коне, Ромуальдо тут же встретился взглядом с темнокудрым юношей. Взгляд его глаз был теплым, словно вода нагретого жарким летним солнцем озера…»
(— Два раза повторяется «взгляд» в двух соседних предложениях, — пробормотал себе под нос Валентин и потянулся к листку в руках Эстебана, чтобы сделать там пометку карандашом.)
«Губы юноши растянулись в улыбке, когда он в знак приветствия кивнул Ромуальдо, который ответил ему тем же. В этот момент между ними словно проскочила искра. Но тут седовласый мужчина, стоявший за плечом юноши, вдруг принялся что-то яростно нашептывать ему на ухо, и теплая озерная вода его глаз словно подернулась корочкой льда. Ромуальдо почти физически ощутил исходящую от юноши ненависть и понял, что вместо друга и союзника умудрился обзавестись в Лаик своим первым врагом, не приложив к этому ни малейших усилий…»
— И вот обязательно было делать этого… Как его…
— Иштвана, — подсказал Валентин, уже успевший прочитать на два листа больше Эстебана.
— Иштвана врагом Ромуальдо? — обиженно спросил Эстебан. — Ты мне до конца жизни теперь будешь припоминать, как мы в Лаик не ладили?
— Просто читателям такое нравится, — неожиданно пришел на выручку Ричарду Валентин. — Когда вчерашние враги становятся любовниками, потому что их взаимное притяжение сильнее испытываемой друг к другу ненависти.
— Я лично предпочитаю, когда любовниками становятся друзья, — сказал вдруг мечтательно эр Лионель, старательно не глядя на эра Рокэ, и Ричард сделал мысленную заметку использовать это в каком-нибудь другом своем тексте.
— Такое дальше тоже будет! — пообещал он. — После того как Ромуальдо поможет Августину в ночном состязании, тот придет к нему в палатку, чтобы отблагодарить. А потом Ансельм пойдет разыскивать Августина… А стенки у палатки тонкие и светлые… И… В общем… Вот.
Все присутствующие достаточно хорошо были знакомы с творчеством баронессы Сэц-Дамье, чтобы представить, что подразумевалось под «в общем… вот», а Эстебан еще и решил подразумеваемое тут же визуализировать: выхватив у Валентина карандаш, он прямо поверх текста набросал палатку и два силуэта внутри, слившиеся в страстных объятиях.
— Кстати, о палатках, — сказал эр Рокэ. — И о состязаниях. Есть некоторое ощущение, что Лаик в этой вашей повести действительно вышла немного чересчур… экспериментальная.
— Ну, это был очень странный сон, — признал Ричард. — Я сначала хотел написать более правдоподобно, но потом подумал, что в келью к другому унару забраться будет труднее, чем в палатку, а спасти товарища — это как-то более впечатляюще, чем подсказать правильный ответ на уроке землеописания.
— Эх, молодежь. — Эр Лионель осуждающе покачал головой. — А мы в вашем возрасте перед трудностями не пасовали.
— Хотите сказать, что в Лаик забирались в чужую в келью? — нарочито невинно спросил Эстебан.
— Читайте дальше, Колиньяр.
С палатками, решил Ричард, действительно придется что-то сделать: все-таки там жестко, сыро, а зимой еще и холодно. Возможно, Августин будет так благодарен Ромуальдо, что не побоится залезть к нему в окно. Или украдет ключ от кельи у капитана Арамоны…. То есть Марадоны (с этой фамилией, кажется, тоже придется что-то сделать). Но от состязаний Ричард отказаться был не готов, потому что с ними был связан один из его любимых эпизодов в новой повести — до которого, кажется, как раз дочитал эр Лионель.
— Гальтарская борьба? Серьезно, Окделл?
— Кто сказал «гальтарская борьба»? — оживился Эстебан, бесцеремонно вырвал лист прямо из рук графа Савиньяка и принялся зачитывать вслух: — «Иштван прижал Ромуальдо к полу всем своим весом, вынуждая сдаться на милость победителя. Где-то в стороне капитан Марадона во всеуслышание объявил, что унар Ромуальдо схватку проиграл, но его голос доносился до Ромуальдо, словно сквозь толщу воды, ведь все, о чем тот мог сейчас думать, — это жар тела Иштвана, запах его пота, победоносный блеск его глаз и твердость его естества, которую Ромуальдо ощущал своим бедром даже через два слоя ткани их тренировочных бриджей…»
— Если хотите, чтобы эта сцена вышла действительно эффектной, Ричард, не бойтесь соблюдать историчность, — посоветовал эр Рокэ. — Унаров нужно одеть лишь в набедренные повязки и намазать маслом.
— Да-да, — подхватил Эстебан, хватающийся за любой предлог нарисовать обнаженную натуру. — Я видел такие иллюстрации в одной из книг по истории Гальтарского периода!
Ричард сглотнул и тревожно переглянулся с Валентином: Эстебан предпочитал использовать их в качестве натурщиков, а перспектива надевать набедренную повязку, обмазываться маслом и принимать вместе с Валентином странные позы, от которых потом все мышцы болят сильнее, чем после фехтовальной тренировки с эром Рокэ, Ричарда как-то не прельщала.
— Спасибо, эр Рокэ, я над этим подумаю, — неуверенно пообещал он.
Пожелания главного инвестора и покровителя баронессы Сэц-Дамье были больше, чем просто пожеланиями — хотя эр Рокэ никогда не акцентировал на этом внимание, Ричард всегда ощущал, что они весомее , например, пожеланий эра Лионеля и даже не такого уж и анонимного поклонника, подписывающего свои письма баронессе инициалом Ф., — но иногда Ричарду удавалось заставить эра Рокэ о них позабыть, переключив его внимание на какую-нибудь другую часть текста.
Например, на оргию.
— Оргия? — хором переспросили все.
Удивление в их голосах было вполне объяснимым — раньше Ричард не решался писать пикантные сцены, в которых были бы задействованы более трех человек, потому что боялся запутаться в конечностях. Но странный сон, прочно поселившийся в голове и занимавший все мысли Ричарда, толкал на его на невиданные ранее творческие подвиги.
— Я еще не успел дописать до этого момента, но, в общем, Ромуальдо, Августин, Ансельм и братья Доппельгерц под покровом ночи похищают у менторов вино и устраивают попойку в бывшем храме Ордена Мудрости, куда унаров сажают за провинности. И в какой-то момент она перетекает в оргию.
Тут эр Рокэ иронично изогнул бровь.
— Знаете, юноша, я за свою жизнь участвовал в бесчисленном количестве попоек, но почему-то ни одна из них не переросла в оргию. Похоже, я что-то делал не так.
— Росио, а как же… — начал было эр Лионель, но, поймав выразительный взгляд Алвы, решил не договаривать и старательно изобразил внезапный приступ кашля.
Ричард сделал еще одну мысленную заметку.
— А Иштвана на оргию не позвали? — обиженно спросил Эстебан.
— Это сюжетно необоснованно, — рассеянно сказал Валентин, перебирая разрозненные страницы. — Иштван и Ромуальдо — все еще враги. Разумеется, Ромуальдо и его друзья не пригласят Иштвана поучаствовать в ночной попойке, плавно перетекающей в оргию.
— Но… погодите… он может за ними проследить! — нашел выход Ричард. Во сне, конечно, этого не было, но чувствующий себя обделенным Эстебан мог заявить, что его покинуло вдохновение, и отказаться рисовать иллюстрации, а Ричард очень хотел увидеть в его исполнении сцену, в которой капитан Марадона заставил унаров бегать под ливнем в тонких белых рубашках. — А потом шантажировать, что выдаст их Марадоне, если они не позволят ему присоединиться.
— Шантажом добиться участия в оргии — это свежо даже для баронессы Сэц-Дамье! — расхохотался эр Рокэ.
— Вы сами вечно говорите, что нужно не бояться быть оригинальнее и раздвигать горизонты, — обиделся Ричард и решил непременно эру Рокэ отомстить, написав сиквел, в котором Ромуальдо возьмет в оруженосцы Первый маршал Рубио Азуре.
Тем более, Ричард как раз побился с Эстебаном об заклад, что сможет написать повесть, в которой будут фигурировать опасная бритва, букет цветов, лютня, клоуны на ходулях и покушение на королеву, и проигрывать это пари он был не намерен.
