Work Text:
Посвящается всем злосчастным студентам, вынужденным писать работы, которых никто читать не будет, и злосчастным преподам, вынужденным составлять планы на то, что планированию не поддается.
— А вот интересно, — задумчиво сказал Колиньяр, — все кругом, в кого пальцем ни ткни, что-то да пишут. Не удивлюсь, если и Хуан Суавес на досуге пописывает какие-нибудь стишки или мемуары...
— Лучше мемуары, конечно, — заметил Валентин Придд, откладывая в сторону отсмотренную и выправленную страницу черновика. — Думаю, мемуары Хуана Суавеса издатели с руками оторвут... со временем.
— Вот и я думаю, что именно поэтому Хуану разумнее было бы писать стишки, — хмыкнул Эстебан. — О родной природе, о любви к свободе... что-нибудь в этом роде. Оно безопаснее. А то гляди, как бы и в самом деле руки не оторвали. Вместе с головой и прочими ценными частями тела.
Он снова обмакнул тонко отточенное перо в тушь и, слегка высунув язык от усердия, принялся обводить контуры утвержденного наброска.
— Так я это к чему, — продолжал Эстебан, покончив со шляпой синеглазого графа и остановившись передохнуть. — Неужто сам герцог Алва так-таки ничего и не пишет? Ни стихов, ни прозы? Просто не верится. Дикон, ты как, за ним такого ни разу не замечал?
Дикон пожал плечами.
— Ну ты же знаешь, какой он. Если даже он что-нибудь и пишет, он об этом никому не скажет и никому ничего не покажет, если не будет уверен, что у него получился шедевр. А так как уверенным в этом быть никогда нельзя, боюсь, даже если эр Рокэ что и пишет, мы об этом никогда не узнаем. Ну разве что случайно.
— Шедевр, говоришь? — фыркнул Валентин.
— Ну да, единственный в своем роде и все такое... ну, ты понимаешь. А что?
— А то, — ухмыльнулся граф Васспард, — я только что вспомнил, что я-то как раз в свое время читал один шедевр, вышедший из-под пера Алвы... ну, своего рода шедевр. И уж точно единственный в своем роде.
— Ух ты! А где?
— А как? Расскажи!
Соавторы немедля побросали свою тушь, чернила и перья и подсели поближе к Валентину. Дик откупорил бутылку «Слез» — судя по лицу Валентина, история обещала быть занятной.
— Я не уверен, — начал Валентин, — но думаю, что дело было так. Когда Рокэ Алва, совсем еще молодой, немногим старше нас, тогда еще не герцог Алва, а всего лишь маркиз Алвасете, выпорхнул из-под крыла своего эра, генерала фок Варзов, и получил чин капитана и первое самостоятельное назначение, новый его начальник, полковник Ферфлюхтер, почтенный, но несколько заскорузлый бергер, привычный воевать строго по Пфейтфайеру, поручил юному дарованию составить диспозицию некоего условного сражения. Думаю, что маркиз несколько удивился. Возможно — хотя в это и трудно поверить, — за все три года службы оруженосцем у фок Варзов ему ни разу не поручали составить диспозицию по Пфейтфайеру. Поэтому для начала — заметьте, все это лишь мои предположения! — он набросал нечто вроде «ввяжемся в бой, а там видно будет». Его начальник такую диспозицию отверг. Тогда маркиз развил свою военную мысль: «Возьмем пару пеших полков, два эскадрона конницы и, ориентируясь на расположение местности и данные разведки, ввяжемся в бой, а там видно будет». Полковник Ферфлюхтер и эту диспозицию раскритиковал, и раскритиковал, видимо, обидно. Возможно, прошелся неосторожно в адрес фок Варзов. Сказал что-нибудь насчет того, что монсеньор ваш, видно, стареет, раз вы за три года у него элементарным вещам не научились, ну или что-нибудь в этом духе. Короче говоря, маркиз Алвасете был возмущен. Возможно, даже вспылил. Это видно из того, что следующую диспозицию он расписал согласно регламента. Все как полагается, с картами местности и планами сражения. Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert... Да-да, на дриксенском языке — безупречном дриксенском, нельзя не отметить: ибо, как указал в прилагающейся записке сам маркиз, настоящая диспозиция должна быть написана не иначе как на родном языке Пфейтфайера. На тридцать пять страниц убористым почерком. Или, вернее сказать, забористым: Рокэ Алва использовал то старинное письмо, где все буквы похожи одна на другую и напоминают штакетины от забора.
Эстебан с Диком кивнули понимающе: Валентин уже показывал им красивые старинные рукописи, где не то что одну букву от другой отличить — понять, где кончается одно слово и начинается другое, и то не всегда возможно.
— Да-да, именно, как в «Описании острова Агмарен», — кивнул Валентин. — Ну и, разумеется, эту диспозицию сочли образцовой! И более того: ее отправили в библиотеку Лаик, в наставление и назидание будущим поколениям унаров.
— А почему тогда ее нам не показывали? — удивился Дик. Нет, не то чтобы он в Лаик был готов читать труды ненавистного тогда Алвы, но все же... вообще говоря, как-то мало им в Лаик рассказывали о военном деле, даже странно...
— А много бы ты там понял, если она на дриксен? — резонно возразил Эстебан. — Я вот дриксен учил... вроде как, а и то бы тридцать пять страниц кесарским почерком читать нипочем бы не взялся.
Валентин тонко усмехнулся.
— Сдается мне, — сказал Валентин, — что и все прочие возможные читатели рассудили так же, как ты, и что ваш покорный слуга был первым человеком, который прочитал сей опус магнум от корки до корки, то бишь от титульного листа с заглавием, именем автора, названием полка, где он служил, и именем его начальника, и до прилагающейся в конце пояснительной записки.
— А почему ты так думаешь? — спросил Дик.
— А потому, — на этот раз Валентин снова ухмыльнулся, со всем ехидством, отпущенным Кэртианой на долю Спрута, — что если бы эту диспозицию прочитал хоть кто-нибудь из начальства — начиная, собственно, с достопочтенного полковника Ферфлюхтера, — то в Лаик бы она нипочем не попала.
— А ты-то ее зачем полез читать? — поинтересовался Эстебан.
Валентин посмотрел на него, как на умалишенного.
— И ты еще спрашиваешь?! Я тогда был в восторге от Алвы. Мне про него брат столько рассказывал!.. Втайне мечтал попасть к нему в оруженосцы — ну, как и все мы... ну, кроме тебя, Дик, да, понятно. И тут!.. собственноручно написанная боевая диспозиция! Самого маршала Алвы! Да я... Да если бы она была на морисском написана, я бы и то ее прочел. Со словарем. Буквы их выучил и прочел бы. А так я только удивлялся, отчего ее до сих пор не раздергали по листикам, как какой-нибудь непристойный романчик. Ну, и я взял ее к себе в келью — представляете, мне ее на руки выдали! — и уселся читать. Первые страниц десять все было в порядке. Первая колонна марширует, вторая колонна марширует... Правда, вот в карте изначального расположения войск мне чем-то не понравился засадный полк «закатных кошек».
— А что не так? — спросил Дик. — «Закатные кошки» — это же вроде бы фульгаты, легкая кавалерия, разве нет?
— Да вот в том-то и дело, дорогой мой герцог Окделл, — сказал всеведущий Придд, — что мне помнилось, будто «закатными кошками» их принялись называть только в последние лет десять, и как бы не с легкой руки того же маршала Алвы. А семнадцать лет назад они звались просто «фульгатами», и никаких «закатных кошек» еще в помине не было. Но это все пустяки, я в своих сведениях уверен не был, а перепроверить мне тогда было негде. Поэтому я спокойно читал себе дальше, пока не дошел до второй карты. Надо вам сказать, что на первой карте масштаб обозначен не был, а на второй был, и обозначен он был так: «Одна десятая бье принимается равной длине хуя нашего полковника». Но, конечно, если в карту не вчитываться, а просто скользнуть глазом, то ничего такого и не заметишь. Я, однако, вчитался, и дальше стал читать вдвое внимательней. На следующей странице было сказано: «Принимая во внимание, что ни дороги, ни моста через Сизое ущелье нет и не было, подошедшей с запада коннице вменяется оборотиться бабочками вместе с конями, перепорхнуть от Волчьего ложка к Черному ручью, где вновь обернуться всадниками и следовать далее утвержденным порядком». Кроме того, при необходимости предлагалось организовать подвоз — точнее, поднос, — боеприпасов при помощи ласточек, с кропотливым вычислением грузоподъемности одной ласточки. Математическая формула прилагалась, и из нее выходило, что одна обычная ласточка как раз способна поднести стрелку один патрон, а багряноземельская ласточка — целых три! Еще восемью страницами дальше, где речь шла уже о том, что надлежит делать после первоначального разгрома противника, предлагалось для легкости и быстроты передвижения бросить на дороге всю артиллерию. Артиллерию потом предполагалось забрать на возвратном пути, «если только, — как было сказано в документе, — ее не разворуют местные жители». Ну, и ближе к концу диспозиции для преследования и точечного поражения бегущих врагов предлагалось использовать боевых кэцхен — не знаю, что за тварь такая, но предполагаю, что нечто магическое.
— Ну, вот насчет кэцхен это уж полная чушь, — раздался вдруг из неосвещенного угла библиотеки голос герцога Алвы. Соавторы вздрогнули от неожиданности: герцог Алва, по своему кошачьему обыкновению, явился беззвучно и, видимо, какое-то время уже присутствовал при разговоре незамеченным. — Кэцхен — твари морские, и я никогда не слышал, чтобы они забирались так далеко от моря. Даже не знаю, кто бы сумел их на такое уговорить!
Эстебан покатился со смеху, как от хорошей шутки, но Валентин смотрел на Первого маршала серьезно, как будто на ментора, задавшего непростую задачу.
— Я хотел еще добавить в пояснительной записке, — сказал маршал, присаживаясь к столу, за которым они все трое работали, и наливая себе в свободный бокал «Девичьих слез» — так, на два пальца, для поддержания разговора, — что, по моему мнению, эта моя диспозиция ничем не хуже и не лучше всех прочих диспозиций, и что все самые прекрасные и глубокомысленные диспозиции и распоряжения кажутся очень дурными, когда сражение по ним не выиграно, и самые плохие диспозиции и распоряжения кажутся очень хорошими, и серьезные люди в целых томах доказывают достоинства плохих распоряжений, когда по ним выиграно сражение. Но, сказать по правде, не рискнул. Этот мой, как вы, граф, изящно выразились, «опус магнум» стоил мне все-таки немалых трудов, и если бы этот олух, мой полковник, догадался, что над ним издеваются, пришлось бы начинать все заново, а мне этого не хотелось. Так что в пояснительной записке поневоле пришлось быть серьезным, как Окделл на эсператистской службе.
— Ну хорошо, господин маршал, — спросил Валентин почтительно, но твердо, не сводя с Алвы взгляда, пронзительного, как лучший лекарский ланцет, — допустим, я понял, что ваш метод — «ввяжемся в бой, а там видно будет». И у вас он действует. Но что же делать обычному полководцу?
— Обычному полководцу? — переспросил Алва, как бы не понимая вопроса.
— Ну да, знаете, обычному, не гениальному полководцу, какому-нибудь генералу Ферфлюхтеру, который не умеет повелевать кэцхен и заставлять коней превращаться в бабочек и перепархивать через ущелья, а сражения при этом выигрывать все-таки должен. Который поневоле вынужден все продумывать заранее: и как расставить войска, и как организовать подвоз боеприпасов, и откуда, скорее всего, следует ожидать противника... Диспозиция — это ведь про это, да? Это как в шахматах: ты не можешь решать за своего соперника, но ты можешь повести игру так, чтобы соперник ходил выгодным для тебя образом, приближая твою, а не свою победу. И это как раз наука, этому в самом деле можно выучиться, хотя бы и по Пфейтфайеру. Гениальным полководцем, как вы, по Пфейтфайеру сделаться нельзя, но без Пфейтфайера...
— Без Пфейтфайера, — подхватил Алва, — нашего гениального полководца в два счета отрежут от линий снабжения, а на счет три ему ударит в тыл незаметно подошедший противник, потому что он не потрудился выставить посты согласно азам военной науки, а разведка у него занимается кошки знают чем и ищет подвигов и приключений на свою задницу, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом. Вы умница, граф, прямо в точку бьете.
Валентин неожиданно покраснел до ушей не хуже Окделла.
— Я... я просто очень много над этим думал, — неловко пробормотал он. — С тех пор, как прочел вашу диспозицию...
— Вот! — торжествующе воскликнул Алва. — Стало быть, не зря я ее писал, хоть кому-то, а пригодилось! Без Пфейтфайера, конечно, никак нельзя; а задача в том, чтобы те, кто не способен вырасти из Пфейтфайера, не поднимались выше полковника. Видите, как все просто?
— А вы... ну а ваша диспозиция как же? — растерянно переспросил Дик.
Алва пренебрежительно фыркнул.
— Чего вы хотите! Я был избалованный двадцатилетний шалопай, настоящего дерьма в жизни не нюхавший; фок Варзов меня, правда, слегка пообтесал, но именно что слегка; одно слово — Ласточка! Впрочем, — добавил он, вытряхивая себе в бокал последние капли «Девичьих слез», — у меня есть одно существенное оправдание: по этой моей диспозиции никто никогда не воевал. Ее, собственно, даже никто и не читал... ну, кроме вас, граф. А свою задачу она выполнила: меня все-таки отпустили в рейд с фульгатами! И кстати, граф, — он кивнул Валентину, — вы были правы: «закатными кошками» их прозвал именно я! Но немного позже.
